- Разве не помните вы, что они изменили присяге, они поносили Царя, они предали врагу — немцам — Родину?

Нет... Не об этих будет моя речь. Я хочу сказать о тех, кто свято помогал неизвестному Французскому солдату тихо и честно лечь в шумную могилу на площади Etoille в Париже.
Я хочу сказать, как сражались, жили, томились в плену и как умирали солдаты Русской Императорской Армии.
Мой венок будет на могилу неизвестного Русского солдата, за Веру, Царя и Отечество живот свой на бранях положившего.

Ибо тогда умели умирать.
Ибо тогда смерть честью венчала.

Воистину нам досталась нелегкая доля, но всё же мы - счастливые люди. Это так потому, что во славу Божию жить для России - наша забота и цель; во славу Божию бороться с ее врагами - наш священный сыновний долг; во славу Божию умереть за Россию - наше священное право!
Аминь.

Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский ИОАНН

Армия представляет собою единство народа, его мужественное начало; его волю; его силу; его рыцарственную честь. Так она должна восприниматься и самим народом.

Размягченное состояние умов, дряблость чувства, отвращение от всякого напряжения энергии вообще, какое-то "обабленное" настроение создали почву для принципиального отрицания всякого действия "силой" (и в частности - отрицание войны) в резкой дисгармонии с запросом истории на мужскую доблесть.
Хуже всего то, что эта рыхлая псевдогуманность, отрицание силы и активности стали уже достоянием многочисленных слоев среднеобразованной толпы. Пока антисоциальная идея остается личным парадоксом взбалмошного (или даже гениального) ума - беда невелика, и из парадокса может даже сверкнуть какая-нибудь искорка действительной истины. Но когда антисоциальная идея становится верованием толпы - она делается опасною. Толпа не знает многогранности истины. Если среднее общество упрется лбом в какую-нибудь фальшь, то уж потом разве какие-либо страшные бедствия способны снова вразумить его. Это внутреннее опустошение ума и чувства опаснее всяких внешних вражеских нашествий.