Игорь Геннадьевич Устиловский
Олег Михайлович Соловьев

СНП “МIРЪ”

БОГАТСТВО ГОСУДАРСТВА

Оглавление:

Глава 1. Введение

Глава 2. История политэкономии

Глава 3. “Убавочная стоимость”

Глава 4. Критика трудовой теории стоимости

Глава 5. “Время”, “материал” и “традиция” в потребительской и меновой стоимостях

Глава 6. Сфера распределения и сфера обмена

Глава 7. Хозяйство и Капитал

Глава 8. Деньги и “зеленые знаки”

Глава 9. Накопление государственных сокровищ

Глава 10. Выводы и таблицы

По обещаниям демократических экономистов Россия после приватизации ее “громоздкой и неповоротливой” государственной промышленности должна была начать процветать, а она стала разоряться. Почему? Можно ли ответить на этот вопрос? Хоть и не все люди учились в экономических институтах, но у всех есть какие-то экономические взгляды на бытовом уровне. Экономисты-демократы в доказательство пользы отдачи государственной собственности в частные руки произносили как заклинание фразу: “никто не будет убивать курицу, несущую золотые яйца”. Но это утверждение голословно. Допустим, “курица” несет так много “золотых яиц”, что ее владелец начинает боятся, что у него отнимут и “курицу”, и уже “снесенные золотые яйца”. В этом случае владельцу “курицы” выгодно ее зарезать, а “золотые яйца” спрятать подальше от соседей.

Есть такой мультфильм “Золотая антилопа”. В нем богатый раджа говорит антилопе: “Золота не бывает слишком много!” Этот тезис с грубой материалистической точки зрения вроде бы верен. Но в мультфильме он посрамляется, так как раджа тонет в золоте, которое стала высекать копытами золотая антилопа.

И в реальной жизни такой вот “раджа”, поймав “золотую антилопу” побыстрей бы ее зарезал, чтобы “не утонуть в золоте”, а главное, чтобы его золото не обесценилось. Такое отношение к источнику богатств легко обосновать с точки зрения жадного богача, который, имея свое богатство, завидует чужому даже скромному достатку и хочет быть единственным богачом среди бедных.

Тем не менее, находятся демагоги, типа кинорежиссера Михалкова, которые призывают голосовать за демократов, мотивируя это тем, что они, конечно, воры, но уже наворовались, и менять их на других, которые будут обворовывать страну заново, не выгодно.

Хотя здравый смысл подсказывает, что “наворовавшемуся” вору хочется оставаться богаче всех, и поэтому он будет мешать богатеть всем остальным людям, и всячески им вредить. Ведь, что значит, когда Березовский говорит, что он “накопил богатство”, а теперь у него задача – “богатство сохранить?” Хотя если разобраться, как же он мог разбогатеть, когда страна все эти годы беднела? Значит, он богател за счет обеднения Российского государства. Березовский не совершал подвигов на войне, не изобретал автоматическое оружие, он не является великим русским писателем, и почести, на которые он претендует, могут происходить только от имущественного превосходства над окружающими. И в его положении, чтобы “сохранить богатство” необходимо поддерживать всенародную бедность, и на этом фоне быть значимым.

Допустим, у богача-“олигарха” есть вагон хлеба, а у всех остальных по мешку. Кто же будет уважать богатого “олигарха”? Наоборот, все над его жадностью будут смеяться. Другое дело, когда у всех по корке хлеба, тут уж будет не до смеха, и все будут к “олигарху” почтительны.

Все это было ясным для советского человека, который воспитывался на высказывании, что “нет такого преступления, на которое не пошел бы капиталист, ради получения 300% прибыли”. Эту фразу приписывали К.Марксу (1818-1883), хотя он ее только процитировал из другого автора.

Но образ мышления советского гражданина исподволь подтачивался буржуазной агентурой, как правило, в эстрадных выступлениях сатириков, какими-нибудь шуточными софизмами типа “почему яйца дешевле курицы, а икра дороже рыбы?”

Попытки оправдать “советскую действительность” перед “буржуазной” и наоборот, дали пищу для ума множеству доморощенных экономистов-патриотов, которые объясняют дороговизну продуктов в России холодным российским климатом, а не кознями плохих людей – “капиталистов”. Занятия экономикой, видимо, серьезно повреждают сознание. Можно даже определить отдельную отрасль психиатрии – “экономическая шизофрения”, так как, углубляясь в “экономические дебри”, человек все больше отделяет реальную действительность от экономических теорий, и у него начинается раздвоение личности, что является родовым признаком шизофрении, переводящейся с греческого как “расщепленный ум”.

Мы встретились с одним таким экономистом, чтобы выяснить, что он знает такого, что мы никак понять не можем.

Без всякого вступления, самодостаточно улыбаясь, он начал так:

- А я знаю, почему в Китай поступают инвестиции, а к нам нет!
- Так-так… И почему?
- А я об этом написал в своей книге.
- Ну, в двух словах?
- Да вы книгу мою читайте!
- Ладно… А откуда Вам известно, что России нужны инвестиции? Нам, вот, кажется, что инвестиции – это способ воровства.
- Китай же с помощью инвестиций поднимает экономику.
- В этом у нас есть сомнения, ведь и в Россию поступали какие-то инвестиции, однако же, лучше не стало.
- А это потому, что инвестиций было мало, не как в Китае.
- Ладно… Попробуем с другой стороны. Вы согласны с тем, что цель инвестора – прибыль?
- Согласен.
- А согласитесь ли вы с тем, что инвестор, вкладывая деньги в предприятие, в качестве гарантии потребует за них акции предприятия?
- Да.
- Можно ли сказать, что инвестиции – это покупка акций предприятия?
- Можно и так сказать.
- Но, собрав контрольный пакет акций, инвестор первым делом должен назначить своего директора, чтобы тот контролировал расход инвестиций. Так?
- Так.
- И через директора инвестор тут же выкачает все фонды предприятия, в том числе и свои же инвестиции и удерет. Так ведь ему выгодней поступить?
- Но против этого есть же законы.
- Да нет в России таких законов.
- Но в Америке есть.
- Вы знаете, мы смотрели фильм “Уолл-Стрит”, и там рассказывается о том, как в Америке брокер разоряет американское предприятие. И там это делается тоже в нарушение их законов. В России тем более такие законы не будут действовать.
- Так должны действовать!
- Да ведь не действуют?
- Ну, это уж не мое дело.
- А-а… А, простите, Вы каких политических убеждений придерживаетесь?
- А я политикой не занимаюсь, я только экономикой занимаюсь.

Тут наш диалог иссяк. Следующий вопрос был бы повторением вопроса: “Зачем России нужны инвестиции?” Было видно, что экономист быстро соображает, и мыслительный процесс доставляет ему удовольствие. Но мысль его бегает по замкнутой логической цепочке, как белка в колесе, для которой важна не цель движения, а само состояние бега, и которая только веселей бежит, когда за ней наблюдают зрители.

Спорить с экономистом было не о чем. Нам было ясно, что, так называемое, “бурное экономическое развитие Китая” – это развитие муравейника: много ручного труда ради собственного прокормления. А какой-нибудь завод в России или прииск – это та “золотая антилопа” из мультфильма, которую богачу, “поймав ее”, выгодно “зарезать”, а не “раскармливать”. Но такой ответ ненаучен. Кто ж в него поверит! Пришлось обратиться к изучению марксизма.

Не будем пугать читателей – мы не оторвались от действительности настолько, чтобы штудировать марксов “Капитал” или “Теорию прибавочной стоимости” (тоже, несколько томов). Это В.И.Ленин (1870-1924) среди других революционеров славился тем, что Маркса “запоем” читал, но он был такой один, и его все побаивались. А у Маркса с Ф.Энгельсом (1820-1895) - 50 толстых томов большого формата, мы их видели в библиотеке. Это подавляет, скажем прямо, даже “руки опускаются”.

Но кое-что, конечно, нам полистать пришлось, и у Маркса, и из учебников по политэкономии. У Маркса, кстати, обнаружилось много повторов. В разных томах, буквально, целые страницы одного и того же текста. Официально это объясняется тем, что во времена Маркса книги больших объемов не подвергались цензуре, так как считалось, что простой человек такие книги осилить не может, а образованному они не повредят, поэтому, Маркс свои крамольные идеи прятал в многостраничных работах. Но мы подозреваем, что дело тут в другом. Вероятно, Энгельс платил Марксу поштучно за каждый лист текста, поэтому хитрый Маркс подсовывал ему на оплату одни и те же листы по несколько раз.

Также один из учебников, который нам попался, был толщиной в 800 страниц. Изданный фондом Сороса для вузов – это оказался коллективный бред графоманов, довольно наглый в своем пренебрежении к действительности. Студент, изучивший такой учебник, очевидно, становится потенциальной жертвой какой-нибудь “тоталитарной секты”.

Учебник Сороса оказался любопытен тем, что в нем вместо привычных теорем и формул описаны некие “кривые” в количестве 19 штук, прозванные именами разных, судя по всему, евреев, да еще, как правило, по двое на одну кривую, типа “кривая Шварца-Каца”.

Еще у нас в руках была изданная при Советской власти в 1972 году “Экономическая энциклопедия”, в четырех томах по 500-600 страниц. Некоторых наших демократических экономистов мы нашли там. О них статьи написаны: Абалкин, Аганбегян, Бунич Павел… Всем им было тогда по 40 лет, и назывались они “советскими экономистами”. Энциклопедии и учебники – это были питательные кормушки в советское время – 3-4 статьи в энциклопедию – и гонорара на машину хватало. А что значит “советский экономист” в советское время? – это, когда все окружающие знают, что ты прохвост и негодяй, а сделать с тобой ничего не могут.

Но попадались и информативные книги по экономической науке. Мы пользовались книгой выпуска 1975 года “Юность науки. История экономических учений до Маркса”. Автор: Аникин А.В. - тоже персонаж упомянутой уже “Экономической энциклопедии”. Автор, как сказали бы при Сталине: “замаскировавшийся враг”, типичный интеллигент с “фигой в кармане”, официально хвалит Маркса, как и положено при Советской власти, но между строк проводит мысль, что все, что придумал Маркс, на самом деле он “содрал” у других экономистов.

С одной стороны книга интересная и познавательная, но в советское время она была вредной, так как двусмысленность изложения – официальные славословия в адрес Маркса с одновременной его дискредитацией, сбивало доверчивого читателя с нравственных ориентиров.

Но сейчас подобная книга скрытого диссидента кажется более объективной, чем современные работы экономистов-патриотов, которые про Маркса знают твердо только то, что он еврей, а остальную информацию о марксизме берут из его буржуазной критики. Им кажется, что марксизм и буржуазная экономика есть антиподы, и надо принять сторону или “марксизма” или “капитализма”. Тогда как эти антиподы – ложные, в них общего больше чем различий. Настоящая же экономическая наука не рассматривает экономику с материалистических позиций, то есть, в отрыве от расовых и религиозных различий народов.

Что в марксистской, что в буржуазной экономических науках есть серьезный недостаток – большое количество абстрактных терминов. Количество их растет потому, что ученый экономист пытается объяснить какое-то явление, с ложной материалистической точки зрения. У него не сходятся “концы с концами”, приходится придумывать новый производный термин от предыдущего, тоже производного уже во второй-третей степени, типа: “прибыль-норма прибыли”, “конкретный труд-абстрактный труд”, “кредит-безотзывный кредит”.

Этот процесс может продолжаться до бесконечности. Наука усложняется, но зато в этой “мутной воде” терминов хорошо “ловятся” диссертации, премии и кафедры в плодящихся экономических колледжах и академиях.

Мы постарались употреблять как можно меньше экономических терминов, чтобы не запутаться.

Сначала был, как его называют в учебниках, “доэкономический” период развития экономических наук, который длился до конца 18 века, пока не появился Адам Смит. Все, что было до него – “темное прошлое”.

В древности вопрос ставился так: как достичь могущества государства? Под государственным могуществом понималась, прежде всего, его военная мощь, умение отражать нападение врагов и завоевывать новые земли или грабить чужие народы.

В Древней Греции, например, весь вопрос “экономии” (слово это обозначало “умение вести хозяйство”) сводился к тому, сколько требуется земледельцев и ремесленников, чтобы кормить и вооружать одного воина, и сколько для этого надо земли.

У древних евреев, ведших кочевой образ жизни, проблема ставилась по-другому. Допустим, у какого-то еврея было сто овец. Чтобы узнать, богат он или беден, ему нужно было посчитать, сколько овец у соседа. Если у соседа овец было меньше, то еврей мог принести жертву Богу, а если у соседа овец было больше, то еврей заключал с соседом договор о совместной деятельности, как библейский Иаков с Лаваном. В этом договоре был самый главный пункт “раздел готовой продукции”, по принципу: кому “вершки”, кому “корешки”, в результате которого один еврей становился богаче, а другой беднее.

С тех пор, у евреев считается плохой приметой, когда их имущество кто-то считает. На эту тему был советский мультфильм о теленке, который считал до десяти. Он всех зверей считал (“я – это раз, ты – это два”), а звери на него за это сердились и жаловались друг другу: “он и тебя посчитал!” и гонялись за ним.

С тех же пор пошло ценное умение евреев “считать деньги в чужом кармане”. Допустим, какой-нибудь европейский король хотел пойти на войну, а денег, чтобы кормить войско, у него не было – казна пуста. Призывался еврей, который рассказывал королю, где взять деньги, кто из подданных их прячет. Король вытряхивал из населения нужную сумму, шел на войну, там грабил чужое население, или, наоборот, приводил вражеское войско на свою голову. Поэтому английский экономист У.Петти (1623-1687) предлагал запретить королям брать деньги на ведение войн.

Когда евреи богатели, они уже сами давали деньги королям на военные нужды, за какую-нибудь выгодную “концессию”, дающую право самим пограбить население, - будь то налог на соль, на дороги, на мосты, а то и на церкви.

Умение считать деньги в чужом кармане, “на глазок” определять по толщине чужого бумажника сумму, которая в нем лежит, есть родовое свойство еврея, способствующее его обогащению. В современном обществе к такому умению привязано научное название “маркетинг” – изучение рынка.

По-другому складывалась на Руси “умение вести хозяйство” в период постоянных войн со степными народами.

Все кругом принадлежало военной власти – князю. Войско было не наемное, а призывное, которому не надо было денег платить, даже на покупку еды, как в Европе, где за войском шли толпы торговцев, и каждый солдат сам думал, у кого покупать еду. Русское войско питалось из полевых кухонь.

В период татаро-монгольского ига вся экономика Руси состояла в сборе налогов для орды, называемых “данью”. При этом часть дани утаивалась от татар, и копилась в виде золота для покупки оружия, еще за многие годы до Куликовской битвы. Народ отправлялся в северные леса, для добычи железной руды, из которой изготавливались арбалеты с цельнометаллическими стрелами, превосходившими по дальнобойности татарские луки. В древних книгах разыскивались рецепты “греческого огня” и пороха. Изучался строй европейских армий, проводились учения, - все это в течение многих лет перед Куликовской битвой, в тайне от татар.

В результате Мамай на Куликовом поле встретил хорошо вооруженную и по новому организованную армию, которая в первый раз в истории разгромила войско орды, применив новую тактику боя. Это не было стычкой “стенка на стенку”, а методичное истребление превосходящей по численности живой силы противника. Об этом написано в книге Ф.Шахмагонова “Ликуя и скорбя”.

Таким образом, в создании русского войска, определявшего могущество государства, собственно, экономические отношения роли не играли, а играло роль накопление лучшего вооружения.

Но в европейских странах, где армии оплачивались золотом, возникла прямая зависимость между военной мощью и количеством золота в стране: чем больше золота, тем больше армия, которую могло содержать государство.

То есть, понятие “сильное государство” стало непосредственно измеряться его золотым запасом. Поэтому для всех европейских стран существовала задача, добывать как можно больше золота. И пути были разные: Испания добывала золото на рудниках Южной Америки и ввозила в страну. А ее конкурент, Англия, не имея таких золотоносных колоний, вынуждена была пойти по пути развития международной торговли.

Противостояние между двумя морскими державами закончилось победой Англии. Из чего в научных кругах того времени сделался вывод, что сила государства не в золоте, а в торговле, которая накапливает золото быстрее, чем добыча его на рудниках.

То, что торговля, кроме накапливания золота, развивала производство, этому поначалу не придавали значение. Развитие производства воспринималось как побочный эффект от торговли, как писали: “неизбежное зло”.

В XV-XVII веках в Европе сформировалась два “доэкономических” течения. Одно в Англии, под названием “меркантилизм”, утверждавшее, что “богатство это, когда много денег”. Второе во Франции, называемое “физиократия”, утверждавшее, что “богатство это когда много земли, которая приносит урожай”.

В США в период образования американского государства в XVIII веке сложилось свое направление развития экономической мысли. Золота и серебра в Америке не хватало для чеканки денег, поэтому американцы взяли то направление “меркантилизма”, которое говорило, что деньги не обязательно должны быть золотыми, если денег не хватает их можно напечатать на бумаге. Больше бумажных денег – больше торговый оборот – больше богатств.

Кое-что в Америке было взято и из физиократической теории. При этом, так как в Америке было много земли, то мерилом богатства являлась не она. Освоению земли мешали конкуренты-индейцы, их приходилось уничтожать, но не только силой оружия. Индейцев стали опутывать мошенническими договорами, спаивать и истреблять бизонов, чтобы согнать индейцев с их земель. Так как такая стратегия возымела действие, то в американской культуре утвердилось свое понимание богатства, как “способность отравить жизнь конкуренту”.

Промышленная революция в Европе, в начале XVIII века, показала, что промышленное производство влияет на обогащение государства напрямую, а не через развитие торговли и накопление золота. Производство давало одежду и питание для армии и лучшее вооружение непосредственно, а не через его покупку за золото. Поэтому государства стали ценить и развивать производство, как основу своей военной мощи. Отсюда появился новый термин для обозначения экономической науки – “политэкономия” - государственное управление хозяйством.

Итак, в “доэкономической” истории экономическая мысль развивалась в поиске ответа на вопрос, что самое главное для жизнеспособности государства? Понимание могущества государства изменялось от военной мощи к золотому запасу, от золотого запаса к развитию торговли и денежной системы, от развития торговли к развитию производства. И, если продолжить эту линию до наших дней то: от развития производства к научно-техническому прогрессу.

Адам Смит, Давид Рикардо и Карл Маркс

Считается, что “доэкономический” период экономической науки сменился “экономическим” с появлением в конце XVIII века труда шотландца Адама Смита (1723-1790) “Исследование о природе и причинах богатства народов”.

Само название книги уже говорит о некой новизне взглядов. Тема “богатство государства” заменено темой “богатство народов”. Государь и государство по Смиту – “слуги общества”. Идея книги в том, что государство, чем меньше управляет экономикой, тем лучше. То есть, политэкономия у Смита сама себя отрицала, превращаясь в “экономику”. А как же тогда должна была управляться по Смиту экономика государства, если не самим государством?

Еще до Смита появились разные философские учения, что созидательным трудом человека, движет его “инстинкт собственника”, то есть – жадность и желание “съесть” ближнего. До Смита это все были необоснованные догадки разных философов-“энциклопедистов” о том, что раз предметы роскоши производятся для услаждения богачей, которые дарят женам меха и драгоценности, то их производство дает заработок беднякам и помогает им жить.

То есть, когда богатый грабит бедного, то бедняк, чтобы не умереть с голода, вынужден трудиться и восполнять потери. Когда он их восполняет, опять приходит богач, и все присваивает, по пословице “на то и щука, чтобы карась не дремал”. Так как бедняк вынужден все время воспроизводить свое имущество, то объективно богатство на земле растет.

И этим рассуждениям о том, что движущей силой развития производства является человеческий порок, Смит дал экономическое обоснование.

Из теории Смита следовал вывод, что чем человек подлее, тем больше пользы он приносит обществу, потому что “он невидимой рукой направляется к цели, которая совсем и не входила в его намерения”. Но “невидимая рука” – это не Бог, а некие жестокие экономические законы, то есть, скорее, дьявол. А это уже было, что называется, “потрясением основ”, и дало почву для развития материалистических воззрений, отрицавших Божий промысел, как источник богатств на Земле, что раньше в “доэкономический” период подразумевалось, как само собой разумеющееся.

Можно сказать, что Смит – это Фрейд в экономике. Вероятно, Фрейд скопировал Смита в своем “открытии”, что религиозность человека происходит от агрессивности и похоти, от которых по Смиту происходит “богатство народов”.

Поэтому “классическая” экономическая наука разделяется на “до Смита” и “после”. Вывод же о том, что экономикой никак не надо управлять, а она сама собой управляет, на практике никогда не применялся в самой Англии, а только в колониях для поддержания колониальной зависимости.

Идеями Адама Смита оправдывали англичане свою торговлю опиумом в Китае в XIX веке. И когда китайское правительство выгнало торговцев опиумом, то англичане пошли на Китай войной, оправдывая свои действия не собственно выгодой от торговли наркотиками, а тем, что китайцы покусились на “священные принципы свободной торговли”.

Еврейским ответвлением от Адама Смита был марксизм. Евреи, как и шотландцы не имели государства, поэтому им близко было “богатство народов”, в противовес “богатству государств”.

Родоначальником марксизма был не Маркс, а другой еврей, Давид Рикардо (1772-1823) – биржевой спекулянт. Зато Маркс (1818-1883), как говорят марксисты “обобщил” и “систематизировал” его научные взгляды.

Основная идея Рикардо – международное разделение труда. Рикардо приводит расчеты, из которых следует, что, например, если в Англии производить только шерсть, а во Франции только хлеб, и обменивать их, то это выгодно и Франции, и Англии. Фигурой умолчания в этой теории остается еврей, сидящий на бирже и распределяющий, кому и сколько достанется хлеба и шерсти.

Между Смитом и Рикардо есть большое сходство, - это материализм, отрицание государства, культ жадности. Но есть и мелкие различия – отношения к собственности (у Смита – частная, у Рикардо – акционированная), к труду (у Смита на первом месте производительность труда, у Рикардо – разделение труда).

И так как от подобного рода экономических теорий жизнь людей так и не улучшалась, то в обществе стали развиваться идеи, что в экономике есть некие лишние люди, которые паразитируют на обществе. Осталось ответить на вопрос, кто они. Некоторые экономисты выдвинули предположение, что эти люди - еврейские и английские ростовщики.

Коммунист Маркс и его буржуазные “оппоненты” “хором” называли таких экономистов “вульгарными”.

Для англичан, использовавших смитовскую теорию для оправдания обворовывания колониальных народов, сам вопрос о наличии паразитических классов в обществе был неправомерным вызовом колониальной системе. Но “марксизм”, как еврейская отрасль экономической мысли, не стал отрицать существование “общественных паразитов”, для этого у евреев в Европе еще не было в те времена, как у англичан в колониях, “права силы”. А когда потом такое право появилось у них в России, то марксизм стал отрицать паразитизм в советском обществе. Но до этого, изначально, марксизм объявлял паразитами, не ростовщиков и биржевых спекулянтов, среди которых было много евреев, а неких “частных собственников” на “средства производства”, то есть, фабрикантов.

Средства производства

Для политэкономии термин “средства производства” не является существенным. Потому что государству в конечном итоге все равно, кому они принадлежат, оно и так берет, что хочет у своего населения. А четкую границу между средствами производства и средствами потребления установить невозможно. Почти любое “средство” можно использовать и для “производства” и для “потребления”. Например, лошадь и корм для лошади одновременно являются и средствами производства и средствами потребления. Бензин для машины, а также сама машина – и средство производства, и средство потребления. Газ, текущий по трубам, вода, воздух, все это составляет существенную долю как в производстве, так и в потреблении. И в марксизме нет точного деления между средствами производства, которые надо отнимать у частных собственников, и средствами потребления, которые можно им оставить.

В Советской экономике было понятие “группа А” – “производство средств производства”; и “группа В” – “производство предметов потребления”. Группа А делилась в свою очередь на “1 подразделение” – “производство средств производства для производства средств производства” и “2 подразделение” – “производство средств производства для производства предметов потребления” (так в “Экономической энциклопедии”). Нетрудно заметить, что “1 подразделение” можно делить дальше по формуле: “пр-во средств пр-ва для пр-ва средств пр-ва для… …пр-ва средств пр-ва”. И это последнее будет куском хлеба для работника, то есть, “предметом потребления”.

Только в одном случае человек для добычи средств потребления не использует средства производства. Это когда он идет за ягодами в лес и, сидя на поляне, собирает их себе в рот. Такой порядок жизни был установлен в Ветхозаветном раю, когда Адам, где рвал плоды с деревьев, там их и ел. Этот порядок был изменен, когда первый человек был изгнан из рая. И ему для добычи средств потребления понадобились средства производства. То есть, в лес теперь люди ходят с корзинами, которые – есть средства производства. И нет людей, кроме младенцев, которые бы обходились для добычи пропитания, без каких-либо средств производства.

Но марксизму, как идеологии еврейской экономики, термин “средства производства” был нужен, чтобы объявить владельца фабрики, “владеющего средствами производства” – “общественным паразитом”, вместо еврея-ростовщика, и натравить на него рабочих.

Ни на каком этапе производства фабрикант не является врагом рабочего, в силу того, что рабочий, его мастерство и дисциплинированность, являются частью фабричного хозяйства. И не может фабрикант быть врагом своего хозяйства, в противном случае он разоряется, и на его место приходит другой.

Но после того как фабрикант выплачивает зарплату рабочему, у фабриканта начинаются проблемы. Рабочий идет в лавку за покупками, а там сидит еврей, который или цены повысил, или забрал у рабочего проценты за предыдущий долг, или продал ему плохую водку. В общем, “ободрал” рабочего, при этом, сказав ему, что это фабрикант ему мало платит.

Поэтому фабриканту выгодно не выводить рабочего с его зарплатой за пределы своего фабричного хозяйства. Фабрикант делает фабричную лавку, чтобы рабочий в ней отоваривался по нормальным ценам. После этого пресса, в которой пишут дети еврейского торговца, начинает клеветать, что в заводской лавке продаются плохие товары, тухлое мясо. Хотя с какой же стати фабрикант будет в своей лавке продавать тухлое мясо? Может, кто, когда и продавал по глупости, но только там, где использовался неквалифицированный труд: на рудниках, где работников не жалко, потому что рудник – во владении инородца, англичанина, немца или того же еврея. Но такие случаи говорят не о “классовых противоречиях” эксплуататоров и рабочих, а о противоречиях национальных.

Маркс предусматривал решить проблему “классовых противоречий” путем простого дележа средств производства. Шариков в фильме “Собачье сердце” говорит, что “надо все взять и поделить”, и все его презирают, тогда как он-то как раз понял Маркса правильно. Это Ленин, как известно, “творчески обогативший все составные части марксизма”, придумал “социалистическое государство”, которое, отняв у богачей частную собственность, не делит ее между рабочими, а все себе присваивает. А у Маркса этого не было.

Дележ собственности в марксизме увязывался с “отмиранием государства”. Это подтвердилось на практике, когда в России в 1992 году Советское государство стало вдруг быстро “отмирать”, что и привело к дележу собственности - приватизации.

Предлагая поделить средства производства, Маркс, конечно, не имел в виду, что рабочий унесет станок со своего завода. Он унесет какую-нибудь “акцию” завода, по которой будет получать долю прибавочной стоимости, произведенной заводом.

Прибавочная стоимость

“Прибавочная стоимость” – основной термин экономической науки как марксистской, так и немарксистской. Этот термин переведен на русский язык явно неудачно, но он слишком традиционен, чтобы от него отказываться.

Сначала опишем понятие “стоимость”. Стоимость – это мера богатства. Все богатство имеет стоимость, и каждый предмет имеет стоимость. Экономическая наука изучает стоимости, для нее все имеет “стоимость”.

“Стоимость” подразумевает нечто постоянное – “стоящее на одном месте”. Физический смысл слова “стоимость” в том, что чем больше “стоимость” тем сложнее ее сдвинуть с места, то есть, стоимость соответствует “физической массе”. Какие-нибудь, считающиеся бесценными предметы, например, произведения искусств обладают низкой степенью “перемещаемости”, они, как правило, привязаны или к одной стране, или к одному музею, находясь в нем “за семью замками”. Они “много стоят”. В руках же вора укравшего картину из музея, стоимость ее резко падает, так как он увеличил степень ее “перемещаемости”.

Человек стремится стоимость каждой вещи привести к некоему постоянному значению, чтобы четко осознавать, что вокруг него он должен больше ценить, и в первую очередь спасать, например, при пожаре. Всякая перемена стоимости у вещи неприятна человеку, так как дезориентирует его в жизни. Никому не хочется гоняться за фальшивыми ценностями.

Но так как у некоторых предметов стоимость изменяется, и в этом проблема для человека, то экономическая наука и изучает вопросы связанные с изменением стоимостей, что и как выгодно производить, потреблять, хранить или обменивать.

В марксизме ключевой термин, не Марксом, разумеется, придуманный, - “прибавочная стоимость”. Так как и этот термин осознать непросто, то более сложных терминов, мы касаться не будем.

“Прибавочная стоимость” есть, как бы “стоимость идущая”. Русский переводчик этого термина употребил причастный оборот “прибавочная”, чтобы подчеркнуть перемену стоимости предмета не изнутри, а извне, под воздействием труда. Но со временем причастный оборот “прибавочная” стал пониматься как прилагательное, и смысл понятия “прибавочная стоимость” стал ускользать от понимания неэкономистов. Получается, что “прибавочная стоимость” – это, как “холодность жары” или “перемена постоянства”.

Это не значит, что термин “прибавочная стоимость” – противоречив. Просто понятие “стоимость” в экономической науке – первичное понятие, и можно сказать, что “стоимость” “стоимостью” же измеряется, так как в экономической науке – “всё есть стоимость”.

А “прибавочная стоимость” – это стоимость недавно произведенная, но еще не нашедшая своего хозяина, это как гриб, который вырос в лесу, но еще неясно в чью корзину он попадет.

Прибавочная стоимость отличается от “прибыли”. Прибавочная стоимость это, когда человек произвел два батона хлеба, а съел только один. Так вот второй батон – это “прибавочная стоимость”. И если этот батон предназначен для обмена, то его можно назвать “прибылью”, а если про запас, чтобы съесть завтра, то он так и остается прибавочной стоимостью.

То есть, прибыль – это прибавочная стоимость, предназначенная для обмена. Если прибавочная стоимость получена в виде денег, то она всегда прибыль, потому что деньги изначально предназначены для обмена. Прибавочная стоимость – промежуточное понятие между стоимостью и прибылью.

Когда прибавочная стоимость окончательно находит своего хозяина, она превращается в обычную стоимость. А до этого, “прибавочная стоимость” – это “стоимость” с неопределенной “принадлежностью”.

Право управления и право собственности

Понятие “принадлежность” стоимости имеет большое значение для человека, так как он, владея большими стоимостями, осознает себя, возвысившимся над другими людьми. Это стремление к превосходству над другими в какой-либо области – привычно для человека. Но некоторые люди стремятся достичь превосходства через имущественное неравенство.

У русского народа имущественное расслоение не имело большого значения в обществе. Допустим, приезжает семья в деревню. И деревенская община выделяет или строит ей дом, чтобы принятая в общину семья достигла одинакового со всеми жизненного уровня. При этом новые поселенцы не платят общине за дом. Община строит дом, чтобы не один член общины не жил в землянке.

В русском же городе были развиты общественные работы или по постройке городской стены, или по прокладке водопровода. Стена и водопровод являются общественной собственностью, которыми все пользуются.

Каким же образом среди русских реализуется стремление к “возвышению”? В основном в каких-то духовных сферах. Или в семье, когда человек становиться главой семьи, рождает детей, затем, когда дети женятся, становится главой рода. В третьем случае, - на военной службе в государстве.

Совсем другие обычаи приняты в США.

Вот показывают по телевизору нью-йоркские трущобы, затем – квартал для богатых, и телеведущий говорит, что между этими кварталами расстояние – всего одна автобусная остановка.

Здесь обнаруживается совсем иная психология. Богатому американцу важно, чтобы бедняк жил не где-то далеко, а рядом с ним, чтобы богачу было с кем себя сравнивать и перед кем кичится. Поэтому небоскребы только и могут строиться на фоне трущоб. Американец, как тот евангельский богач, у которого нищий Лазарь “лежал у ворот его в струпьях; и желал напитаться крошками падающими со стола богача” (Лк.16:20).

Целая страна Мексика, соседствующая с США, и из которой в США поступает дешевая рабочая сила, живет в полной нищете. По телевизору показывали какой-то мексиканский праздник, во время которого на площади была испечена булка длинной сколько-то метром, затем разрезана и роздана местным детям, которые ее тут же съели.

Довольно известны кадры кинохроники, показывающие, как во времена Великой депрессии в США (1929-1933), сжигался хлеб, и спускалось молоко в реки. В России тоже такое происходило и происходит, но не так явно, на кинопленку это не снимают. Сознанию русского человека противоречит уничтожение продуктов питания на фоне голода. Богатый же американец понимает ситуацию по-другому. Если он накормит голодных своим собственным хлебом, то они войдут в силу и восстанут на него, сочтя его за глупца. И уничтожение продуктов во время голода есть действие той “невидимой руки”, которую прославлял Адам Смит.

Законность же в Америке такого уничтожения обоснована, так называемым, “правом собственности”. А в России “право собственности” не развито, вместо него в России преобладает “право управления”. “Управитель” отличается от “собственника” тем, что хоть и владеет вещью по своей воле, но не имеет права использовать вещь не по назначению или уничтожить ее, или как-нибудь ухудшать ее природу.

Считается, что неразвитость у русского народа права собственности является недостатком его правовой культуры, и, например, даже такой патриот-монархист, как П.А.Столыпин (1862-1911), говорил с трибуны дореволюционной Государственной Думы: “Правительство не могло не идти навстречу, не могло не дать удовлетворения тому врожденному у каждого человека, поэтому и у нашего крестьянина - чувству личной собственности, столь же естественному, как чувство голода, как влечение к продолжению рода, как всякое другое природное свойство человека”. (1907 год).

Но в сознании русского человека, вся собственность в руках Бога, от имени Которого ею могут владеть на Земле или Православная Церковь, или государство, или семья. А отдельные люди, согласно Евангелию являются только управителями этой собственности.

Поэтому, если в Америке рабство вытекало из права собственности, то в России крепостное право никак не могло быть формой рабства, так как основывалось на праве управления. И если помещик управлял плохо, морил крестьян голодом, то есть, “ухудшал их природу”, то наступал день, когда крестьяне всем миром поджигали его усадьбу вместе с ним, так как про такого помещика сказано в Евангелии:

“Если же раб тот (помещик) скажет в сердце своем: “не скоро придет господин мой (Бог)”, и начнет бить слуг и служанок, есть и пить и напиваться: то придет господин раба того в день, в который он не ожидает, и в час, который не думает, и рассечет его…” (Лк. 12:45-46).

И именно в силу “неожиданности” этого “Божьего суда”, в виде бунта, он должен был казаться помещикам “бессмысленным и беспощадным”. Однако “русский бунт” никак нельзя назвать неправовым варварским актом, так как он обоснован с точки зрения права управления. Точно также как на Западе, рабство и наркоторговля обоснованы с точки зрения права собственности.

Возникает вопрос, если изначально Богом дано право управления, то почему появилось право собственности? Казалось бы, для человека выгодней пользоваться вещами по праву управления, ведь, с одной стороны, ему незачем уничтожать вещь, которой он владеет, а с другой стороны, – не нужно излишне бояться, как бы вещь не отняли, не украли. Например, если есть в деревне колодец, то управителю колодца выгодно, чтобы из него черпали воду как можно больше народу, так как от этого вода очищается, и в этом случае о колодце по праву управления заботятся все жители понемножку. А по праву собственности о колодце должен заботиться один владелец.

Откуда же взялось право собственности, явно сковывающее человеческую свободу? Право собственности появилось из “проблемы жизненного пространства”. А “проблема жизненного пространства” появилась из-за неумения пользоваться благами земли. То есть, в идеале, там, где селится человек и окультуривает землю, она начинает с избытком плодоносить. Возьмем такой достаточно известный пример: на Соловецких островах когда-то поселились монахи, и там начали расти арбузы и дыни. Противоположный пример: кавказские народы в эпоху демократии сначала отделились от России, и первым делом у себя в республиках срезали линии электропередач, потом соскучились и приехали в Москву, пользоваться “инфраструктурой” русского народа. Вообще там, где поселяются народы семитской расы, отличающиеся эгоистичностью, земля, на которой до этого росли дыни и абрикосы, обычно превращается в пустыню, и возникает “проблема жизненного пространства”.

Эта проблема, о которой в основном известно из книги А.Гитлера “Майн Кампф”, условна. Богом устроено так, что если человек “возделывает” землю, а не хищнически ее разоряет, то она дает урожай с избытком для потребностей человека, вне зависимости от плотности заселения. К.Э.Циолковский высчитывал, сколько может планета прокормить населения. У него получалось 25 миллиардов человек. И это без учета современных сельскохозяйственных технологий.

То есть, можно заметить тенденцию, что человечество овладевает новыми производственными технологиями быстрее, чем исчерпываются возможности старых. То же самое касается полезных ископаемых. Новые месторождения находятся задолго до того, как исчерпываются старые. Почему Россия считается самой богатой страной по полезным ископаемым? Наверное, потому, что в России их умеют искать. Пересели русских в Америку они и там все найдут. У американцев же на это не хватает навыков.

Привычка же относится хищнически к природным благам, породило в западном обществе идею, что если ты чем-то пользуешься, то оно не приумножается, а рано или поздно кончается. Иными словами, если из колодца все черпают воду, то он пересыхает. А раз так, то приходится более четко разграничивать свое и чужое.

Итак, право собственности основано на владении, ведущим к уничтожению. А право управления основано на владении, ведущим к приумножению.

В Америке уничтожение имущества не вызывает у окружающих чувство раздражения, если человек уничтожает “свою” собственность. И развлечения богачей, связанные с уничтожением больших количеств продуктов, поджогов и взрывов зданий, вызывает не сожаление, а одобрение у общества, так как делает остальных американцев чуть богаче по сравнению с ними.

Материалистическая формула увеличения богатства в марксизме состоит в следующем: богач “присваивает” прибавочную стоимость, произведенную бедняком. Ошибка здесь заключается всего лишь в одном слове “присваивает”.

Например, в сказке про Чипполино, написанной итальянским марксистом Дж.Родари, этот процесс “присваивания” описан так: дедушка Тыква, всю жизнь кирпичи копил, а когда построил себе домик, то тут же приехал синьор Помидор и его дом “присвоил”, а дедушку Тыкву посадил в тюрьму.

Но в реальной жизни богачу гораздо труднее посадить бедняка, если тот уже является домовладельцем, а не бомжем. И в доме бедняка, обычно живет его семья, что серьезно осложняет любому богачу проблему присваивания этого дома. На защиту собственности бедняка может встать государство, которому невыгодно, чтобы дети бедняка жили на улице, и выросли преступниками. Если же богач присвоит дом, то это грозит ему карой от государства, которое если не о бедняке заботится, то всегда ищет повод конфисковать имущество богача.

Поэтому, точнее было бы сказать, что богач, не “присваивает”, а сначала “отнимает” прибавочную стоимость, произведенную бедняком. А “отняв”, в зависимости от условий, или “присваивает” ее, или, если “присвоить” не удается, “уничтожает”. Причем, чтобы уничтожить прибавочную стоимость, не обязательно становится владельцем этой стоимости.

Это уничтожение прибавочной стоимости происходит самыми разными способами. Например, живут рядом богач и бедняк. У богача есть дом, а бедняк его только строит. И богач очень не хочет, чтобы бедняк построил дом и сравнялся с ним в имуществе. И у него есть много способов оставить бедняка без дома, не присваивая дом.

Во-первых, дом можно поджечь, когда он будет построен. Можно также дать бедняку в долг, а потом натравить на него грабителей, чтобы ему не дом пришлось строить, а долг отдавать. Можно скупить все стройматериалы на рынке и повысить на них цены так, чтобы бедняк не смог бы их купить. Можно просто бесплатно наливать ему водку, для богача это лишний расход, конечно, но зато бедняку – искушение. В общем, есть много способов у богача сохранить имущественное превосходство над бедняком, и все они связаны не с присваиванием прибавочной стоимости, а только с ее уничтожением.

Поэтому цель богача-грабителя не “присвоить” чужую “прибавочную стоимость”, которую могут вернуть владельцу, а, в первую очередь, “отнять”. А “отняв”, или “присвоить”, или “уничтожить”. В любом случае, богач, отнимая чужое имущество, сохраняет в своих глазах превосходство над другими людьми.

Как можно назвать процесс уничтожения стоимости? Мы будем называть это “производством убавочной стоимости”.

“Убавочная стоимость” - это, когда было 2 батона хлеба, человек один батон съел, а второй надкусил, чтобы никому не досталось. Во втором батоне появилась убавочная стоимость.

Или такой пример. Человек выточил из полена куклу Буратино. Он произвел для себя в полене прибавочную стоимость. То есть, “полено + прибавочная стоимость = Буратино”.

Потом Буратино попал в плен к Карабасу-Барабасу, и тот решил использовать его опять как полено - зажарить на нем свой ужин. То есть, вернув кукле статус полена, Карабас-Барабас этим самым произвел в ней убавочную стоимость, ничего еще не сделав, тогда как сжигание самого полена произвело бы тепло для ужина – прибавочную стоимость для Карабаса-Барабаса. Но при этом, прибавочная стоимость, приобретенная Карабасом-Барабасом, была бы неизмеримо ниже, чем потерянная прибавочная стоимость для папы Карло. Разница между потерянной прибавочной стоимостью для одного человека и приобретенной меньшей прибавочной стоимостью для другого человека есть тоже “убавочная стоимость”. То есть, “Буратино + убавочная стоимость = полено”.

В самом общем виде: прибавочная стоимость – это увеличение стоимости, а убавочная стоимость – это уменьшение стоимости.

Вредительство

Так как марксизм не предусматривал никакой убавочной стоимости, то Советская власть, пользовавшаяся марксистским учением, не знала, как объяснить факты производства убавочной стоимости в своем пролетарском государстве, и поэтому считала это временным явлением. Сначала это явление называлось “саботажем”.

При Сталине стало употребляться слово “вредительство”. Современные историки-демократы отрицают явление вредительства в годы сталинизма, сваливая все на подозрительность Сталина и его окружения, и именно на том основании, что у классиков марксизма “вредительство” не описано.

Действительно, с точки зрения привычной марксистской логики вредительства не существует, и для него не нужно научного определения. То есть, конечно, марксисты знали, что иногда конкуренты поджигают друг друга, но понимали это явление, как нехарактерное в экономике.

Англичане столкнулись с этой проблемой еще в конце XVIII века под названием “луддизма”. Лудда - первый рабочий, разломавший станок нарочно. Но такое преступление в Англии сразу стало караться смертной казнью, как “хула” на право собственности.

Марксистская и буржуазная экономики были учениями материалистическими. Они утверждали, что богатства создаются не Божественным промыслом, а человеческим трудом, который отнимает их у природы. И если наряду с понятием “прибавочная стоимость” ввести понятие “убавочная стоимость”, то у материалистов возник бы вопрос, каким образом в мире сохраняются стоимости, и происходит прогресс цивилизации, если в природе преобладают хаотические силы, а прибавочная стоимость, произведенная более тяжким трудом человека, легко компенсируется убавочной, которая производится куда более легким трудом? Ведь ясно, что дом легче сжечь, чем его построить.

Пришлось бы ввести понятие “экономической энтропии” - и писать книги под названием “Разорение народов”. А прогресс цивилизации пришлось бы объяснять с помощью понятий о Боге, помогающем извне оберегать людям, произведенные ими стоимости от “экономической энтропии”. Такой подход невозможен для материализма, поэтому материалистическая экономика, зная о вредительстве, не придавала ему экономического значения.

В трудах Сталина мы также не нашли описания вредительства, как явления экономической жизни. Сталин только констатирует в своих работах факт распространения вредительства, как бы недоумевая о масштабности этого явления.

Но если принять, что для человека, чтобы почувствовать превосходство над другими людьми, главное, не присвоить чужую прибавочную стоимость, а ее отнять, то можно представить, что если при Советской власти возможности “присвоения” прибавочной стоимости резко снизились, то для людей, недовольных новым экономическим укладом, оставалась одна возможность – уничтожать прибавочную стоимость, то есть, производить убавочную стоимость. Говоря более просто, если у “кулака” отняли амбар с зерном, то не нужно удивляться, если он его ночью подожжет.

После Сталина, в эпоху “застоя” в Советском государстве явление вредительства не исчезло, а обрело новое качество и новое название – “дефицит”.

У Аркадия Райкина в то время была интермедия, в которой он в папахе ест красную икру в самолете. Там он рассуждает о дефиците: “Ты купил, я купил, мы его не любим - он тоже купил”. А также: “Дефицит – великий двигатель общественных специфических отношений”. И вывод: “Пусть все будет, но пусть чего-то не хватает”. Все смеялись, когда надо было понимать эти рассуждения вполне серьезно. Автор интермедии (видимо, это Жванецкий), “эзоповым языком” разъяснял философию еврейской экономики, в том смысле, что всякий дефицит есть дефицит искусственный, и на базе дефицита “мудрые евреи” достигают превосходства над всеми остальными людьми в условиях, когда государство ограничивает частную собственность, и прибавочную стоимость невозможно присваивать, так чтобы ее не конфисковало государство, и тогда ее приходится уничтожать, чтобы она другим не досталась.

Возьмем ту самую красную икру, которая в интермедии Райкина олицетворяла дефицит, в те годы, ее никогда не было в свободной продаже, хотя ее производилось достаточно много, чтобы всех накормить. Однако она отнималась у советских детей, ради поддержки дефицита. Вскрывались при Советской власти аферы, когда, например, черная икра отправлялась за границу в банках с надписью “Кильки”.

Предположим в “здоровом” государстве не хватает какого-либо товара, например, масла. В этом случае государство выкупает все масло у частных производителей. И распределяет его по карточкам. Это не дефицит, так как масло делится поровну. Но если при карточной системе существует коммерческий магазин, где масло продается по высокой цене, то это уже дефицит, с которым “здоровое” государство борется.

Или допустим, в стране не хватает автомобилей, которые по частям на всех граждан не поделишь. В этом случае государство или распределяет их по заслугам или повышает на них цены так, чтобы все, у кого есть нужная сумма, могли их купить.

А когда деньги есть, а товар купить, кроме как у спекулянтов, нельзя, то это дефицит. Сейчас, когда спекуляции разрешены законом, осталась, в основном, одна форма дефицита - денежная. Но и она искусственна и противозаконна. Человек по закону должен получить зарплату или пенсию, и деньги напечатаны, но они спрятаны в банках, как раньше колбаса на складах.

Всегда за появлением дефицита стоит чье-то преступление. Дефицит понятие не экономическое, а криминальное.

Система дефицита в годы Советской власти сформировалась следующим образом:

При Сталине распределение всего произведенного было в руках Госплана. Госплан оперировал не денежным счетом, а тоннами угля или холодильниками в штуках. При этом “товары народного потребления” составляли очень маленькую прослойку в государственном хозяйстве (которое ошибочно называлось “народным”) с его тяжелой, оборонной, химической промышленностями.

При Хрущеве распределение товаров народного потребления было выделено под контроль министерства торговли. То есть, министерству торговли стал спускаться план продаж, но не в холодильниках и тоннах сыра, а в деньгах. И само уже министерство торговли стало решать, где что продавать. Поэтому министерство торговли могло отчитаться, что продало немодную одежду, тогда как эта одежда оставалась на складах, а продавалась одежда сделанная подпольными цехами, чтобы покрыть недостаток денег. Тогда стали появляться критические статьи в газетах, мол, магазины делают план продаж водкой, или “дефицитом”, “выкидываемым” на прилавок в конце месяца. Смысл газетных претензий был уже тогда непонятен. Ведь магазины сами не производят товаров, а продают то, что завезли по распоряжению торга, если директор магазина с торгом “в хороших отношениях”.

Пока колбасой и обувью командовал Госплан, существовали нормы производства товаров в каждом регионе. Должен был быть свой “региональный” мясокомбинат и свой обувной завод. Когда всем стало управлять министерство торговли, то оно постаралось укрупнить и сконцентрировать производство еды и одежды в немногих местах, чтобы контролировать распределение.

Получалось так, что какой-нибудь кавказский “князек” типа Шеварднадзе выпрашивал в Москве разрешение на постройку в своей республике обувного завода союзного значения. И от махинаций с обувью и кожей потом кормилась половина республики.

Но даже, если в какой-то области или районе, где закрылась местная обувная фабрика, оставался мясокомбинат, то и мясопродуктов местные жители все равно не видели. Местная административная элита отдавала большую часть колбасы, министерству торговли в обмен на небольшую партию обуви или другого дефицита для нужд самой себя.

Райкин в своей интермедии о дефиците говорит про театральную премьеру: “Кто в первом ряду сидит? Завсклад, директормагазин…” Если уточнить этот порядок, то торговля сидела только в “третьем ряду”. Во “втором ряду” сидела милиция, а в “первом” – партработники. Но на торговлю в этой преступной иерархии ложилась роль “козла отпущения” в газетных фельетонах, или сатирических выступлениях.

Таким образом, существовала преступная с точки зрения государства иерархия, сохраняющая имущественное неравенство людей, в условиях запрета частной собственности, основанная на убавочной стоимости. Поэтому при Советской власти производство товаров народного потребления: еды, одежды, магнитофонов душилось, а все что не удавалось “задушить”, сбывалось по дешевке за границу, чтобы сохранить имущественное превосходство партийных работников над остальными гражданами. И начиная с 70-х годов, обществу навязывался стойкий предрассудок о том, что СССР – бедная страна, и у нее нет никаких богатств. Тогда как в то время “материально-техническая база коммунизма” была создана, и Хрущев, когда обещал коммунизм к 1980 году, имел основания со своих материалистических позиций его обещать. Но проблема была в том, что самим партийным работникам эта материально-техническая база была не нужна, им хотелось поддерживать имущественное неравенство в обществе. Коммунистическая партия стала похожа на сторожа, который грабит взятый им под охрану склад.

Шантаж убавочной стоимостью

Теперь попробуем разобраться, как человек в эпоху демократии, при разрешенной частной собственности, достигает богатства с помощью убавочной стоимости.

Есть такой советский мультфильм “Лиса, медведь и мотоцикл с коляской”. Сюжет его в том, что медведь сделал мотоцикл, а лиса уговорила его продать ей коляску от этого мотоцикла. Но так как коляска неотъемлемая часть мотоцикла, то лиса садилась в нее и говорила медведю, “вези мою коляску туда-то”, и медведь так и возил лису в “ее” коляске, по ее делам, пока лиса и волк мотоцикл в нетрезвом виде не разбили.

В жизни, примерно, бывает то же самое. Допустим, есть какой-нибудь шустрый еврей “березовский”, про которого все удивляются, что доля у него в нефтяной компании по количеству акций самая маленькая, а жизнь он всем отравляет “по полной программе”.

Но как поделены акции? Было, к примеру, несколько государственных предприятий и один частник “березовский”. И они вместе стали приватизировать нефтяную отрасль. Кому-то достались все месторождения, кому-то все нефтепроводы, а “березовский” говорит: “Мне много не надо, давайте я за вентилями присматривать буду”. Все радостно соглашаются, так как доля “березовского” в капитале оказывается какой-нибудь 1%.

Вот только теперь, если “березовский” перекроет “свой” вентиль, то он произведет убавочную стоимость для себя на 1%, а для всех остальных на 99%. И он всех шантажирует тем, что всех разорит, и в результате получает полный контроль над всей отраслью, за которую не отвечает юридически.

Пример с нефтяным вентилем, может и грубый, но по существу верный. Точно также “шантажом убавочной стоимостью” контролируются предприятия в любой отрасли. Не обязательно владеть большим заводом, достаточно владеть маленьким заводиком по производству какой-нибудь незаменимой комплектующей для продукции большого завода, и можно кормиться от большого завода.

Возьмем более бытовой пример шантажа убавочной стоимостью. Например, существует лавка и при ней бандит, который берет с лавки дань. В марксистской терминологии эту разновидность экономических отношений невозможно описать, нечем, несмотря на обилие терминов.

Бандит – не капиталист-эксплуататор, он не владеет лавкой, как средством производства, и ему невыгодно ей владеть, так как он не справится с ее управлением. Но зато, не владея лавкой, он может произвести в лавке убавочную стоимость - разгромить ее. Хозяин лавки откупается от бандита, производя этим для себя меньшую убавочную стоимость, чтобы не допустить большую.

Где нет бандитов, там в роли бандитов выступают милиционеры или налоговые инспектора, которые тем или иным способом грозятся лавочку разорить, обложив ее штрафами или арестовав имущество. Владеть лавкой им тоже не выгодно, так как за это могут посадить.

Или взять какое-нибудь должностное лицо: мэра или губернатора.

Он в своем городе ведет себя вполне, как сантехник, из очередной интермедии Райкина, который под Новый год, отключал отопление в доме, чтобы его жильцы не забывали прийти его “поздравить”, и принести “гостинцы”.

У нас ни в Конституции, ни в каких законах никак не регламентирована деятельность городского коммунального хозяйства, это, так сказать, дело совести градоначальника. Только недавно вставили новую статью в УК РФ #G0№ 215.1: “Прекращение или ограничение подачи электрической энергии либо отключение от других источников жизнеобеспечения”, довольно декларативную, касающуюся этого вопроса.

Допустим, понадобились градоначальнику деньги – он снижает подачу тепла в квартиры до +5С. Народ покупает электронагреватели, а ими в городе сам же градоначальник и торгует. Заодно повышаются доходы фирмы, продающей электричество, и в ней у градоначальника своя доля.

Электроэнергосистема всей России отдана на кормление одному Чубайсу. Ясно, что по просьбе своих “друзей из МВФ”, как он их называет, Чубайс пытается страну от электричества отключить совсем. И кое в каких регионах ему это удается. Но всю страну отключить он пока не может, так как наша электроэнергосистема закладывалась в “эпоху борьбы с вредителями”, и в ней, конечно, заложен большой запас прочности от таких как Чубайс. Он бы и рад отключить, да не знает как, а все подряд рубильники дергать боится, в кино видел, что током убить может.

Добывающая отрасль

Добывающая отрасль – это производство убавочной стоимости, и поэтому исторически принято было на рудники посылать преступников, от которых требовался не “созидательный”, а “разрушительный” труд. Допустим, какое-то угольное месторождение имеет определенную стоимость. При добычи угля стоимость месторождения снижается. Прибыль хозяина месторождения образовывается не за счет производства прибавочной стоимости, а за счет “проедания” стоимости месторождения – производства им для себя убавочной стоимости.

Или спиленное дерево – есть произведенная убавочная стоимость, так как новое не скоро вырастет, а спиленное скоро истлеет, кроме тех редких случаев, когда какой-нибудь мастер построит такой хороший дом, который сто лет простоит и тем самым добавить бревну прибавочной стоимости.

Но если это не уголь, не лес, а золото, которое не истлевает от времени или от огня? Убавочная стоимость при добыче золота заключается в том, что: часть вынутого из земли золота крадется ворами. Часть золота поступает в промышленность, и “растворяется” в золотосодержащих деталях военной или космической техники. Еще одна часть поступит в виде слитков в Центральный банк, и для этой части потребуются расходы на надежную охрану, и это золото будет постоянно производить убавочную стоимость для государства.

Только маленькая часть добытого золота распределится в виде ювелирных украшений среди населения. И совсем маленькая часть попадет в виде уникального художественного произведения в какое-нибудь новое золотое кресло президента страны, а после, если кресло не переплавят, в оружейную палату, потому что новый президент, как водится, садиться в кресло старого побрезгует, и закажет себе другое, еще роскошнее. И старое кресло через много лет накопит прибавочную стоимость для потомков.

Но, как целое, золотодобывающая промышленность, как и любая добывающая отрасль, является производством убавочной, а не прибавочной стоимости.

Если же взять для примера алмазодобывающую отрасль, то в ней есть свои особенности отличающие ее от добычи золота. Золото однородно, алмазы – разнородны, их стоимость зависит от размера, а также увеличивается после огранки. Несмотря на это добыча алмазов в России все равно оказывается производством убавочной стоимости.

Почти все алмазы из российских месторождений продаются международному монополисту в торговле алмазами компании “Де Бирс”. Основную часть купленных алмазов “Де Бирс” не продает, чтобы не сбить цены на мировом рынке, а те, что продает, продает дорого.

Объяснение такое: Россия не успевает обработать все алмазы, которые добывает. И если Россия будет продавать алмазы без посредников, тем более неограненные, то она, волей-неволей, собьет мировые цены. И больше чем ей дает “Де Бирс” за алмазы Российское государство нигде не получит. Это официальная экономическая версия.

Теперь, как мы объясняем ситуацию: В России количество добываемых алмазов так велико, что государство способно дарить каждой выпускнице школы кольцо с бриллиантом и, таким образом, производимую убавочную стоимость превращать в прибавочную стоимость для населения. Но этого не происходит, потому что почти весь годовой сбор алмазов идет в обмен на иностранную валюту, напечатанную на бумаге. А ни одна страна никогда не обменяет свою бумажную валюту иностранным держателям на что-то ценное. То есть, алмазы обменять на бумагу с узорами можно, но бумагу на алмазы обменять нельзя.

А теперь, представим, где фирма “Де Бирс” хранит лишние алмазы? Можно предположить, что они попадают в США, так как алмазы нужны для производства высокоточной техники. Но, судя по тому, как плохо летают американские военные и космические ракеты, в США не хватает специалистов по применению в производстве высокоточных технологий (в связи с демографическими изменениями). Если и нужны Америке алмазы, то только для того, чтобы они не достались российской военной промышленности.

Богатым покупателям лишние алмазы в свободной продаже тоже не нужны, (как говорил Жванецкий: “ты купил, я купил, мы его не любим - он тоже купил”). Хозяева “Де Бирс” точно знают, что им накопленные алмазы при их жизни не понадобятся, так как, если они попадут в продажу, то дело даже не в том, что цена на алмазы понизится, а “рухнут” на биржах акции “Де Бирс”.

Поэтому где надежней для “Де Бирс” хранить “лишние” алмазы? Можно предположить, что на дне океана. Если ими дно океана засевать, то уж точно никто их не украдет. Утопленные алмазы повышают стоимость всех оставшихся алмазов, приобретая качество “неперемещаемости”. С точки зрения свободной экономики, такой способ хранения алмазов самый выгодный, не надо тратиться на охрану и сейфы.

Вопрос в том, как топят алмазы “Де Бирс” - тайно или явно, чтобы получить страховку? Как раз в конце 1999 года промелькнуло сообщение по телевизору, что в районе мыса Горн (это возле Чили) затонул во время шторма корабль с партией алмазов, следующий в Голландию, и принадлежащий “Де Бирс”, (команда спаслась, алмазы в сейфах утонули), значит, все-таки они получают страховку. Судя по месту затопления, корабль шел из Владивостока, но не через Панамский канал, чтобы американцы не ограбили. В Англии, где находится офис “Де Бирс” в это время судили Пиночета, чтобы чилийцы помнили, “кто хозяин”. Рядом с местом затопления - Мальвинские острова, принадлежащие Англии, значит все-таки, они планируют корабль достать когда-нибудь, когда демократия в России кончится. А пока можно получить страховку. Ведь, если у продавца алмазов есть две возможности: продать алмаз за 100 долларов, или получить за потерянный алмаз страховку, в 100 или даже 80 долларов, то он, наверное, выберет страховку, только чтобы покупателя без алмаза оставить.

Так что и выходит, что наша алмазная отрасль производит для государства только убавочную стоимость. Причем “Де Бирс” для нашей страны делает и благое дело: “Де Бирс” скупила акции нового архангельского месторождения алмазов и “заморозила” это месторождение, в полном соответствии со своей политикой поддержания дефицита алмазов. России от этого польза, - алмазы не разворовываются.

Отрицательная стоимость

Но возьмем более очевидный пример производства убавочной стоимости - наркобизнес. Здесь, начиная с выращивания наркосодержащих растений, и кончая потреблением наркотиков, все этапы является производством убавочной стоимости.

Классическая экономика никак не выделяет наркопроизводство среди любого другого. В классической экономике, вообще, всякий труд почетен.

Казалось бы, продавец наркотиков продает отраву, покупатели быстро помирают и перестают ее покупать, – где же прибыль для продавца? А прибыль возникает за счет деятельности наркомана, пока он еще не умер. По данным врачей один наркоман за год втягивает в наркоманию, в среднем, 10 человек. За счет этого рынок сбыта для торговца наркотиками, хотя бы временно, расширяется, пока не достигает своего естественного предела, выбрав из общества всех склонных к наркозависимости, после этого, оставшаяся часть общества уничтожает наркоторговца. Поэтому наркоторговцу выгодно организовывать наркологические лечебницы, где наркоманов подлечивают, и они, выходя из лечебниц, втягивают в наркоманию еще какое-то количество своих знакомых. Это все равно, что выпускать из больниц недолеченных от желтухи или тифа людей.

Как описать стоимость наркотика на языке экономической науки? Для этого удобно ввести еще один термин – “отрицательная стоимость”. “Отрицательная стоимость” – это стоимость, приносящая человеку вред; это стоимость, как бы, со знаком “минус”. Распространение наркотиков вредно для всех даже для торговца наркотиками, так как движение наркотиков неподконтрольно и ему. Можно сформулировать, что “отрицательная стоимость” отличается от обычной “стоимости” тем, что производит для всех вокруг неподконтрольную убавочную стоимость.

Преступник, совершающий преступление, – отрицательная стоимость, а государство, сажающее его в тюрьму, производит для себя убавочную стоимость, чтобы уберечь себя от распространения отрицательной стоимости.

Военнослужащий, убивая врага на войне, хоть и производит убавочную стоимость не только для противника, но и для своего государства, расходуя патроны, однако не несет в себе отрицательной стоимости, так как исходящая от него убавочная стоимость контролируется воинской дисциплиной. Другое дело, если военнослужащий грабит население, - то он имеет отрицательную стоимость, так как производимая им убавочная стоимость неподконтрольна его командирам, а на практике это затягивает войну, так как повышает сопротивляемость противника.

Появление отрицательной стоимости сопровождает любое производство стоимостей. Всякое производство заключается в том, что человек из сырья выделяет полезную часть сырья – “прибавочную стоимость” и получает “отходы” – “отрицательную стоимость”. Затем он “прибавочную стоимость” пытается присвоить, а “отрицательную стоимость” - “отходы”, наоборот, отчуждает от себя каким-либо способом. Он ее или продает, или, как правило, в деревенском хозяйстве закапывает в землю, превращая отходы опять в сырье, или выкидывает произведенную отрицательную стоимость под окна соседям, создавая им экологические проблемы.

Понятным примером производства отрицательной стоимости является производство радиоактивных отходов, их можно назвать “онтологическим мусором”. В атомной бомбе, пока она не сброшена ни на кого, нет отрицательной стоимости, хотя она и создает своим хозяевам, постоянную убавочную стоимость, требуя расходов на свое содержание. Но после взрыва атомная бомба создает большую убавочную стоимость для противника и превращается в отрицательную стоимость для всех, отравляя окружающую среду.

Чтобы не путаться в том, чем отличается отрицательная стоимость от убавочной, скажем так: убавочная стоимость уничтожает любую стоимость, в том числе и отрицательную. Отрицательная стоимость наоборот создает новые отрицательные стоимости. Отрицательная стоимость - это зло порождающее хаос. Это, как поезд в момент, когда он сошел с рельсов. Это клетки вируса в процессе размножения в организме.

Пока на Земле не было интенсивной производственной деятельности человека, проблема “отходов”, – отрицательной стоимости, не существовала в экономической науке. В марксо-смитовской экономике такой проблемы тоже нет. Поэтому, между реальной государственной и марксо-смитовской экономиками существуют противоречия, заключающиеся в том, что для государства мир замкнут своими государственными границами и существует проблема отходов, а для марксо-смитовской экономики мир безразмерен и проблемы отходов для него нет.

Все это давно известно, но мы постарались эти явления выразить языком экономических терминов: “убавочная стоимость” и “отрицательная стоимость”.

Выводы

Итак, экономическая наука изучает “стоимости”. Выражаясь философским языком: “стоимость” – “объект” экономической науки. Всякий “объект” оценивается по следующим параметрам: “цель”, “источник”, и “связи”.

“Цель” стоимости – это ее оценка полезности или вредности для человека. По этому параметру мы разделили стоимости на “обычные” и “отрицательные”.

По параметру “источник” мы разделили стоимости на “прибавочную” и “убавочную”. Совокупность прибавочной и убавочной стоимостей будем называть “производственной” стоимостью. То есть, производственная стоимость – это стоимость, которая “произвелась”; она может быть как прибавочная, так и убавочная.

Остался последний параметр для рассмотрения в объекте “стоимость” - “связи”. Будем считать, что для объекта “стоимость” “связь” с другими объектами - есть “принадлежность” стоимости тому или иному владельцу.

То есть, общее экономическое понятие “стоимость” разбивается по трем параметрам на три общих понятия:

• “целевая стоимость” (“обычная” или “отрицательная”);

• “производственная стоимость” (“прибавочная” или “убавочная”);

• и некая “принадлежащая стоимость”, взаимоотношения которой с ее владельцами мы рассмотрим в следующих главах.

При производстве стоимости, как “прибавочной”, так и “убавочной”, затрачиваются три вида ресурсов: трудовые, природные и технологические. Каждый их этих трех ресурсов имеет свою составляющую в возникновении новых стоимостей, то есть, каждый ресурс приносит свою долю дохода.

Обычно, говоря о производственной стоимости, употребляют слово “рента”, что переводится с немецкого, как “доход”. И чтобы отличать понятие “производственные стоимости” от понятия “обычной стоимости”, мы тоже будем, говоря о производственных стоимостях, вместо слова “доход” употреблять слово “рента”. Например, доход, который приносит владельцу земля, называется “земельной рентой”. А доход, который приносит человеку, например, съеденный им батон хлеба, так и будет называться “доходом”, так как батон хлеба, принеся доход, сам полностью потребляется.

Можно сказать, что производственная стоимость может состоять из “трудовой ренты”, “природной ренты” и “технологической ренты”. Грань между этими долями очень неопределенная. Это скорее три полярности. Например: человек, собирая грибы в лесу, затрачивает: природные ресурсы в виде грибов, свой труд по их складыванию в корзину, и технологические ресурсы в виде некой “инструкции” по отличию хороших грибов от ядовитых. Также можно сказать, что человек при сборе грибов получает ренту от природы, от своего труда, и от технологии опознавания съедобных грибов.

Очевидно, что на каком-нибудь заводе, чем сложнее производство, тем в производственной стоимости будет больше затрат технологических ресурсов, чем природных или трудовых, так как для изготовления деталей нужны более сложные технологии-“инструкции”, в которые входит несколько сотен, а то и тысяч операций.

Смысл материалистической трудовой теории стоимости

По мнению материалистической экономики, все стоимости происходят от труда, так как им больше произойти неоткуда. Хотя, очевидно, что на свете есть много богатств, имеющих стоимость, но не произведенных человеческим трудом. Это воздух, вода, солнечный свет, ну и, конечно, природные ресурсы. Материалисты утверждают, что природные ресурсы только тогда приносят ренту, когда человек может приложить к этим природным ресурсам свои трудовые ресурсы.

Можно, конечно, и так сформулировать. Действительно, если какая-нибудь звезда на небе вся состоит из золота, то для нас стоимости она не имеет, так как до нее не дотянуться, и к ней нельзя приложить труда. Или, если к производству кислорода человек не прикладывает труда, то у кислорода нет производственной стоимости. Хотя можно уточнить, что кислород в атмосфере производят растения, и он имеет производственную стоимость, состоящую в основном из “природной ренты” и совсем немножко из “технологической ренты”, заключающейся в “инструкции”-призыве: беречь природу.

Но марксо-смитовская экономика утверждает, что все стоимости происходят из производственной стоимости в виде прибавочной стоимости. А в прибавочной стоимости обязательно должна присутствовать доля труда – “трудовой ренты”. И поэтому, все, что ни есть, стоимости надо измерять количеством затраченного на их производство труда.

Против измерения стоимости затратами труда в Евангелии есть притча: о работниках в винограднике: Хозяин виноградника нанял работников – одних утром, других днем, третьих вечером. Но в конце дня заплатил всем одинаково, и сказал одному, кто работал с утра: “…друг! Я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? Возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе. Разве я не властен в своем делать, что хочу? Или глаз твой завистлив оттого, что я добр?” (Мф. 20:13-15)

Эта притча смущает многих, так как она не вписывается в привычную для разума трудовую теорию стоимости. На первый взгляд она даже противоречит словам апостола Павла: “если кто не хочет трудиться, тот и не ешь”. (2 Фес. 3:10) Но эта заповедь апостола отрицает лень, но никак не увязывает распределение пищи в христианской общине по мере труда. А известная пословица: “без труда не вынешь рыбку из пруда”, говорит о необходимости труда, но никак не о стоимости рыбы.

Можно сказать, что человек, трудясь, иногда, но далеко не всегда, производит прибавочную или убавочную стоимости, и некоторые из этих стоимостей, иногда, но далеко не всегда, обменивает на деньги, но большую часть стоимостей в своей жизни он получает бесплатно.

Советская и буржуазная экономические теории согласно объявляют труд “товаром”, на который человек должен по справедливости обменивать материальные блага у другого человека, или у общества, или у самой природы. А то, что это не всегда происходит, так в этом по марксизму заключается несправедливость общества, а по буржуазной экономической науке – это есть проявление человеческой свободы – “осознанной необходимости”.

Из объявления труда “товаром” вытекает “право на труд”. В буржуазном обществе оно обозначает право рабочего получить заранее обговоренную плату за свой труд. А при Советской власти “право на труд” стало трактоваться, как обязанность государства предоставлять всем гражданам работу, и соответственно обязанность граждан трудиться.

Между тем Советская власть не была первой, кто пытался внедрить трудовую теорию стоимости в государственную экономику России. Уже у Столыпина, который, скорее всего, материалистом не был, есть такое высказывание:

“Правительство содействует проникновению в сознание широких народных масс той великой истины, что единственно в труде (а не в Боге – наше примечание) народ может обрести спасение”.

И современные люди, в том числе, и верующие в Бога, так привыкли к трудовой теории стоимости, что совершенно некритично к ней относятся, забывая ее материалистическую природу.

А на практике всеобщая вера в труд, как единственную меру всех стоимостей, дает возможность одним людям держать в бедности других людей. Мошенничество здесь заключается в том, что человек уверовавший в труд, как единственный источник стоимостей, добровольно отчуждает себя от всех других источников стоимостей. Допустим, колхозник затратил труда на одну буханку хлеба, а собрал урожай в десять буханок, так он и получает от колхоза за свой трудодень вместо десяти одну буханку, для восстановления калорий, а остальные девять – они не его.

Также и рабочий на заводе: он, бывает, гордо называет себя “человеком труда”. То есть, он владелец “трудовой ренты”, а о существовании других “рент” - “природной” и “технологической”, он и не знает, и не интересуется, кто ими владеет.

Возьмем, например, газовую трубу. Рабочие получают деньги за труд по установке и обслуживанию этой трубы, инженеры – за знание технологий. А за что получают деньги Черномырдин-Вяхирев? Не за труд, а за газ. И эта “природная рента” оказывается гораздо больше “трудовой”. Ведь, в газовой отрасли, и не только в ней, затраты труда в производстве прибавочной стоимости значительно меньше по сравнению с тем, что дают даровые природные ресурсы. Таким образом, рабочим принадлежит трудовая рента, а “черномырдину” – природная. Такой дележ рент похож на еще одну интерпретацию сказки “о вершках и корешках”. Реальный Черномырдин, владелец “природной ренты”, в газовой отрасли не один. Там их много, получающих квоты на продажу порций газа, - “квотчиков”.

Или возьмем предприятие, которое при производстве своей продукции сжигает топливо, используя кислород, который в атмосферу выделяют, получая солнечный свет, деревья где-нибудь в Бразилии. Итак, Солнце для людей производит немалую долю прибавочной стоимости кислородом. Океан производит прибавочную стоимость рыбой, лес - новыми “кубометрами леса” каждый год. И что такое труд людей по сравнению с этой прибавочной стоимостью. Об этом говорит Спаситель:

“Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?” (Мф. 6:26)

Какую-то малую долю прибавочной стоимости на Земле человеческий труд все же производит. Но если сложить прибавочную и убавочную стоимости, производимые “абстрактным” трудом всех людей, то, судя по экологическим проблемам на Земле, человеческий труд производит больше убавочной, а не прибавочной стоимости. Так за что же рабочим, исходя из трудовой теории стоимости, платить зарплату? Труд многого не стоит. А от стоимостей, которые дает природа, рабочий, если у него нет “подсобного хозяйства”, сам себя отчуждает.

Адам Смит свое “Богатство народов” строит на измерении стоимости трудом. Этот принцип вместе с культом “свободной торговли” явился удобной идеологией для Англии по отниманию у колониальных народов той части прибавочной стоимости, которую дает природная рента, оставляя им ту часть, которую дает трудовая рента. Причем с развитием производственных технологий доля труда в прибавочной стоимости становится все меньше и меньше, и соответственно, “человек труда” - владелец трудовой ренты, становится все беднее и беднее по сравнению с владельцами природной ренты или ренты технологической.

Между тем, если разобраться в самом понятии “труд”, забыв материалистический тезис: “труд создал человека”, то можно легко убедится, что труд есть неотделимая часть человека, которая настолько присуща его существованию, что практически не играет роли в оценке стоимости, и соответственно не может справедливо обмениваться на что-либо.

Труд - есть действие, от которого человек устает, то есть, труд – это страдание. Допустим, человек заболел, и ему выплачивается пособие по болезни. Но нельзя сказать, что у него “покупается” болезнь за деньги, болезнь остается при человеке. Нельзя также сказать, что человек продает под названием “труд” свое здоровье, так как на одной работе человек тратит здоровье, а на другой укрепляет.

А если назвать “товаром” рабочее время, которое человек отрывает от своей жизни, меняя его на зарплату, то и “рабочее время” нельзя назвать объективным измерителем стоимости, так как срок жизни у всех людей разный и заранее неизвестный, и поэтому для человека можно только посчитать стоимость рабочего времени в течение суток или в течение недели. То есть, человеку выгодней всего обменивать свое рабочее время, если оно занимает не более шести часов в сутки, так как ему надо в течение этих же суток и отдохнуть, и развлечься. А если рабочее время занимает слишком большую часть суток, то стоимость одного часа такого рабочего времени для человека дороже. А если рабочее время занимает в сутках два-четыре часа, то его стоимость близка к нулю, так как человек и так ищет чем бы “заняться”, и он не “дорожит” своим таким маленьким рабочим временем.

Маркс, как пишут советские экономисты, “гениально” разделил труд на “конкретный” и “абстрактный”. Правда такое разделение обнаруживается уже у Рикардо, в его работе “Начала политической экономии и налогового обложения”, который таким образом пытался разрешить несуразности трудовой теории стоимости. Некоторые экономисты, критикуя рикардо-смитовскую трудовую теорию стоимости, предлагают вместо “количества труда” высчитывать “качество труда”, его сложность, интеллектуальность, но так или иначе не выходят за пределы понятия “обмен труда на товары”.

Между тем “труд” очень неудобно обменивать на какие-то товары, так как “труд” – понятие невещественное, а обменивать проще то, что подобно друг другу. Например, сапожнику заказали сапоги, и он сделанные сапоги обменял на деньги. Этот обмен произвести легко, так как сапоги и деньги подобны друг другу, их можно потрогать. Но вот, допустим, строитель делает ремонт в чужой квартире. А заказчик придирается к качеству и платить не хочет. Ему кажется, что труд, приложенный к его квартире, не улучшил ее состояние. И справедливым отношениям обмена тут трудно возникнуть – нет подобных товаров. Все зависит или от честности заказчика или от способности строителя вернуть квартиру в состояние хаоса, то есть, шантажировать хозяина убавочной стоимостью.

Или возьмем завод. На заводе прибавочная стоимость, производимая трудом работника, делается на заводском станке из заводского сырья, и работнику она изначально не принадлежит, и ему нечего менять на зарплату, за исключением тех случаев, когда работник крадет, сделанную им продукцию, и выносит ее за проходную для продажи.

Государственный служащий, и вовсе не производит своим трудом прибавочную стоимость. У него есть “служебные обязанности”, а возникнет ли необходимость в их исполнении или не возникнет, это на его “оклад” не влияет.

Поэтому, правильнее сказать, что работник на заводе и служащий в учреждении получают не “зарплату”, а “жалование” в результате произвола начальства, хотя официально это называется “оплата труда”, за исключением случаев, когда военнослужащему платят еще и за звание, что совсем противоречит трудовой теории стоимости.

Как частный случай внутри одного завода, начальство при распределении “жалования” учитывает “нормы выработки”. Но в отношении разных видов деятельности мерить стоимость неким “абстрактным трудом”, так же сложно, как измерять вес кучей камней вместо гирь, или измерять длины логарифмической линейкой.

Труд влияет на стоимость чего-либо только там, где он уважается в обществе. И даже если в государстве декларируется принцип: “каждому по труду”, то фактически государство старается использовать принцип: “каждому по потребностям”, которые оно само для гражданина и определяет. Но в связи с неопределенностью оценки стоимости труда, труд менее всего подходит к тому, чтобы называться “товаром”.

Проблема занятости

Привычка общества мерить стоимости трудом приводит в западном обществе, к, так называемой, “проблеме занятости”. Если бы труд имел сам по себе стоимость, то его можно было бы накапливать в виде, “трудовых резервов”, и из этих “резервов” составлять богатство. И тогда “проблема занятости” не существовала бы. На труд всегда был бы спрос. Но этого не происходит, так как труд не имеет стоимости, и поэтому не может составить богатство, и богачам он не нужен, труд в сундук не запрешь. Труд - это естественное состояние человека, которому, так и так, чем-то надо заниматься в светлое время суток, хоть башню Вавилонскую строить, - это выход его биологической энергии.

Идея Советской власти заключалась в том, чтобы максимально использовать существующие “трудовые резервы” и таким образом обогнать Западные страны, которые эти “резервы” не используют. Но даже бурное развитие промышленности при Советской власти не решало проблему занятости, так как технологии, высвобождающие “рабочие руки”, развивались еще быстрее. Можно здесь отметить закономерность: автоматизация производства растет быстрее расширения производства, так как человеку свойственно придумывать приспособления, облегчающие его труд, когда его слишком нагружают работой.

Поэтому, во времена Сталина проблема занятости частично решалась только при фактическом отказе от трудовой теории стоимости, когда Госплан исходил из явно антимарксистского постулата об экономии материальных ресурсов государства, что давало возможность занять лишних людей. То есть, такой пример решения проблемы занятости, скажем, в армии: Солдаты расчищают плац от снега. Рядом стоит бездействующий трактор. Почему бы не завести трактор, который за 10 минут все бы убрал? Потому что труд солдат дешевле керосина, в силу того, что он вообще ничего не стоит.

Причем, экономия материальных ресурсов хороша, в первую очередь при избытке, а не при недостатке материальных ресурсов, так как сокращает количество произведенных вредных отходов.

При экономии материальных ресурсов, изготовление товаров, быстро приходящих в негодность, невыгодно ни государству, ни покупателю. Сделали какой-нибудь холодильник “ЗИЛ”, он и работает 50 лет.

Наоборот, при культе трудовой теории стоимости качественные товары не выдерживают конкуренции с некачественными, ведь нужно обеспечивать спрос на товары, изготовленные трудом. А если у товара длительный срок использования, то мера труда в его стоимости снижается. И это идет вразрез “культу труда”. Поэтому и в Советском Союзе, и на Западе возникла общая тенденция изготавливать ломкие быстроизнашивающиеся товары. На их воспроизводство затрачивались лишние природные ресурсы в Советском Союзе, а на Западе ресурсы изымались из колоний. В Советском Союзе часть ресурсов разворовывалась, а часть уничтожалась, например, бензин выливался на землю, мясо с мясокомбинатов вывозилось на свалки, в колбасу добавлялась бумага, потом и колбаса оказывалась на свалке. Идя по этому пути, Советская власть, несмотря на гипертрофированное развитие производства, при Горбачеве дошла до карточной системы. Можно сказать, что советское хозяйство стало похоже на лошадь барона Мюнхгаузена, которая пила из реки и никак не могла напиться, потому, что ей заднюю часть оторвало.

А на Западе от переизбытка идущей из колониальных стран продукции возникло “общество потребления”, которое озадачилось проблемой, “как все съесть”. А не “есть в три горла” нельзя, так как станут “есть” колониальные страны и, усилившись, “восстанут”.

Для человеческой души, стремящейся к бессмертию и ценящей поэтому всякую длительную протяженность во времени, труд, как нечто скоротечное, не несет в себе идеи стоимости, а вот “время” - есть существенная составляющая стоимости для большинства людей.

В марксо-смитовской экономики временной составляющей в стоимости предметов не придавалось значения, так как марксо-смитовская экономика рассматривала человека как животное, и потребные ему стоимости касались только еды и одежды, которые человек как “производит”, так и “потребляет”.

Но если взять произведения искусства, то, очевидно, что хоть в какой-нибудь картине художника и заложена стоимость его труда, или даже мастерства, но гораздо больше на стоимость картины влияет ее возраст: чем старше картина, тем она дороже. При этом никто, конечно, не будет покупать старинную картину на аукционе, если есть подозрение, что она через год “осыплется”. Для величины стоимости предмета (кроме еды и модной одежды) важно, как срок давности, так и срок сохранности.

Старые автомобили отправляются на свалку, но если старый автомобиль блестит, как новый, и на нем можно кататься, то он имеет антикварную ценность и стоит еще дороже нового и его цена будет расти со временем.

Почтовые марки столетней давности очень дорого стоят, и, прежде всего, те из них, на которых нет почтового штемпеля, что позволяет их, как бы, хоть сейчас наклеить на конверт и послать. То есть, в старой почтовой марке ценится и то, что она не потеряла своей функциональности, оставшись, по сути, почтовой маркой.

Не только “почтовые” марки, но и “торговые” марки фирм, если эти фирмы старые, дают возможность фирме повышать цену на свои товары вне зависимости от их качества, а только за счет долголетия торговой марки. Например, какая-нибудь стиральная машина фирмы “Бош” оказывается дороже такой же машины другой фирмы в полтора-два раза только за счет того, что фирма “Бош” более старая.

Марксисты-смитовцы не отрицали в своей трудовой теории стоимости, что существуют некие предметы старины, которые под эту теорию не подпадают. Но считали количество таких предметов в мировом товарообороте незначительным, и не существенным при вложении капитала; как писал Рикардо “такие товары составляют очень незначительную долю”.

Однако, по крайней мере, в наше время, предметы, имеющие “время” в своей стоимости оттягивают на себя значительную часть мировых богатств. Очень древние вещи, которые хранятся в музеях, называются “бесценными”. Это примерно значит, что человечество за год не собирает в мировой бюджет столько прибавочной стоимости, чтобы ее можно было обменять на “бесценное” произведение искусства. А есть еще “бесценные” ценности, находящиеся в мире природы: какие-нибудь редкие животные, климатические оазисы.

В силу душевных склонностей любой человек ценит старые предметы, поддерживающие его связь с прошлым, начиная с семейных реликвий, доставшихся ему по наследству и кончая личными фотографиями, ценность которых высока только для отдельного человека, а не для всех.

С другой стороны, здравый смысл человека заставляет его ценить предметы, которые он может долго использовать без потери их стоимости, например, ювелирные изделия или какой-нибудь бытовой прибор, который много лет проработал, не ломаясь, и, наверное, еще столько же проработает.

Также и на убавочную стоимость распространяется понятие времени. Какой-нибудь военный подвиг человека - есть услуга своему народу или государству, поэтому с точки зрения экономической науки – это убавочная стоимость, которая долго сохраняется в истории и является достоянием этого народа или государства.

Ясно, что и подвиг Герострата, произведшего убавочную стоимость для своего городу, тоже оценивается временем.

Время производит в вещах не только прибавочную, но и убавочную стоимость. Так как время в стоимости имеет значение не только в смысле древности оцениваемого предмета, но и в смысле срока его будущей сохранности.

Возьмем производство хлеба. При Советской власти городских жителей, как правило, коробило оттого, что колхозники кормили свой домашний скот хлебом из магазина. В этом повседневном действии чувствовалось явное административное головотяпство, не согласующееся с марксизмом. Зачем тратить труд на выпечку хлеба для животных, которые и зерно могут съесть?

Но, учитывая временную составляющую стоимости, это легко объяснить. Зерно хранится годами, а хлеб – неделю. Поэтому, когда из зерна печется хлеб, то в зерне производится убавочная стоимость, так как хлеб быстро черствеет, и его срок хранения по сравнению с зерном резко падает.

Частный хлебопекарь получает прибыль только за счет того, что свежеиспеченный хлеб порождает на несколько первых часов, за которые хлеб надо успеть продать, прибавочную стоимость для пекаря, а затем возникающая убавочная стоимость в хлебе при его очерствении снижает его стоимость до нуля.

Но государственное хлебопроизводство слишком неповоротливо, чтобы угнаться за несколькими часами существования прибавочной стоимости в хлебе. Поэтому государственные хлебозаводы немалую часть продукции отправляли на корм скоту. Этого бы не происходило, если бы у нас в обществе существовала культура домашнего хлебопечения. Но советскому государству с его трудовой теорией стоимости казалось не выгодным, чтобы женщины пекли хлеб дома, отрываясь от фабричного станка, поэтому оно шло на издержки по печению лишнего хлеба, чтобы его можно было гражданам без хлопот купить в магазине. И даже если колхозник кормил государственным хлебом скот, то главное было в том, чтобы он его не пек дома.

Время в стоимости исчисляется по-разному. Очевидно, что человек, покупая товар, учитывает гарантийный срок, и товар, не имеющий гарантии, купленный, например, с рук, имеет более низкую цену.

Но вещь, которая уже принадлежит человеку, если ему кажется, что она может сломаться или потеряться, ценится им меньше по пословице: “что имеем – не храним, потерявши – плачем”. То есть, “вечный срок гарантии” снижает стоимость вещи в руках человека.

В этой противоположности влияния срока гарантии на стоимость заключена противоположность между меновой и потребительской стоимостями.

Например, в мультфильме про Винни-Пуха, Винни-Пух хочет подарить ослику Иа-Иа горшок с медом, но ему мед жалко, и он поет песню: “мед – это очень странный предмет, что если он есть, то его сразу нет”. Низкий “срок гарантии” для меда повышает его потребительскую стоимость для Винни-Пуха, и он не успокаивается, пока не съедает весь мед. После этого он поет другую песню: “Вот горшок пустой – он предмет простой, он никуда не денется, и потому горшок пустой и потому горшок пустой гораздо выше ценится”. То есть, потребительская стоимость горшка в глазах Винни-Пуха упала, и ему не жалко с ним расстаться, но при этом он уверен, что стоимость горшка выросла. Почему? Потому что та стоимость, которая выросла в глазах Винни-Пуха, - это стоимость меновая.

В том, как различаются потребительская и меновая стоимости, не просто разобраться. Марксизм, например, смешивает потребительскую и меновую стоимости. Для марксизма меновая стоимость есть часть потребительской, как сказано в советском словаре, меновая стоимость – это “количественное соотношение, в котором товары обмениваются как потребительские стоимости”. Говоря попроще, имеется в виду, что меновая стоимость – это потребительская стоимость, выраженная через другую потребительскую стоимость. Например, один ананас стоит десять яблок.

Адам Смит рассматривает разницу между потребительской и меновой стоимостями на примере разницы потребительской и меновой стоимостей у воздуха и воды, которые достаются людям бесплатно, то есть, имеют “нулевую” меновую стоимость, несмотря на большую “потребность” в них; и алмаза, который дорого стоит на рынке, но “съесть” (реально “потребить”) его нельзя. Констатируя эти расхождения в отдельных случаях между потребительской и меновой стоимостями, Смит переходит к рассмотрению меновой стоимости, а про потребительскую больше не вспоминает.

Мы же определяем разницу между потребительской стоимостью и меновой по “принадлежности” стоимости. То есть, в понятие “принадлежащие” стоимости, о которых мы говорили раньше, входят понятия “потребительская” и “меновая” стоимости. При этом потребительская стоимость – это стоимость “в своем кармане”, а меновая стоимость – это стоимость “в чужом кармане”. Одна и та же вещь имеет для хозяина одну стоимость – потребительскую, а для постороннего человека другую стоимость – меновую. И очевидно, что стоимости эти разные, так как “свое” и “чужое” оценивается людьми по-разному. Для одних вещей потребительская стоимость выше меновой, а для других ниже.

Очень часто меновая стоимость выражена в деньгах. Человек пришел в магазин, и на ценнике увидел “меновую” стоимость товара, выраженную в “денежной” стоимости. Когда он его купил, “меновая” стоимость для него превратилась в “потребительскую”, причем эта “потребительская” стоимость выше “меновой”, иначе, зачем же было покупать. Для хозяина магазина, наоборот, “потребительская” стоимость продаваемого им товара, ниже “меновой”, иначе, зачем же продавать.

Но для хозяина магазина в продаваемом им товаре есть и “меновая” стоимость, иначе как бы он узнал, что ему писать на ценнике. Она возникла потому, что хозяин магазина, как продавец, выставив свой товар на продажу, в своем сознании “отчуждает” от себя продаваемый товар, и как бы перестает считать его своим, поэтому и может назначить ему “меновую” стоимость – цену.

Итак, “потребительская”, “меновая” и “денежная” стоимости одной и той же вещи почти никогда не совпадают. Например, вода в общественном колодце не имеет “меновой” стоимости, а только “потребительскую”. Чек, который выбивает касса в магазине, имеет для покупателя только “меновую” и “денежную” стоимости, но не “потребительскую”. А батон хлеба в момент покупки имеет совпадающие “потребительскую”, “меновую” и “денежную” стоимости. Но после того как покупатель взял его в руки, “меновая” стоимость батона резко падает.

Какое-нибудь месторождение полезных ископаемых имеет “потребительскую” стоимость для государства, но, как правило, не имеет “меновой”, так как является неотчуждаемым достоянием этого государства, хотя и может быть посчитано в “денежной” стоимости. А личная фотография для владельца имеет большую “потребительскую” стоимость, не имеет “меновой” и не пересчитывается в “денежную”.

Можно сказать, что “потребительская” и “меновая” стоимости противоположны по праву собственности, а “денежная” стоимость может быть количественным выражением их обеих.

Поэтому, высокий “срок хранения” снижает потребительскую стоимость вещи, так как человек, для которого вещь “своя”, не боится за ее “сохранность” и не спешит ее потребить. И наоборот, высокий “срок хранения” повышает меновую стоимость товара, пока он еще “чужой”. Например, если человек купил свежий хлеб, то старается съесть его побыстрее, пока хлеб не зачерствел, а если он видит черствый хлеб на прилавке в магазине, то не спешит его купить, чтобы побыстрее съесть, пока он не окончательно зачерствел, так как хлеб не его, а “чужой”.

“Материал”

Кроме “времени” другая часть потребительской или меновой стоимости – это “материал” – сырье, из которого вещь, обладающая стоимостью, состоит. А стоимость сырья определяется из соотношения “спроса” и “предложения” на него. На рынке у сырья стоимость – “меновая”, и она равна отношению: “спрос” деленный на “предложение”. А когда мы говорим о “потребительской” стоимости сырья, то соотношение “спроса” и “предложения” другое.

Допустим, человек отапливал свой дом дровами, но провели газ, им, оказалось, отапливать удобней и дешевле. И человек привык к газовому отоплению. Его “спрос” на газ вырос вслед за увеличением “предложения” газа. И теперь если повысить цены на газ, то спрос на него у хозяина дома не упадет, потому что для него стоимость газа не меновая, а потребительская, он им и коровник стал отапливать, и парник. И печка дровяная у него засорилась. То есть, увеличение “предложения” газа увеличило его “потребительскую” стоимость для хозяина дома. Тогда как, если бы газ бы нужен ему для “обмена”, то его стоимость бы упала при увеличении “предложения”.

Более простой пример: в хозяйстве увеличилось “предложение” овса, в этом случае у хозяина увеличивается количество лошадей, а значит, “спрос” на овес тоже увеличивается. То есть, в “потребительской” стоимости при увеличении “предложения”-“доступности” вырабатывается “привычка” потребления, которая увеличивает, а не уменьшает “спрос”-“потребность”. Это как бы всеобщий закон живой природы: избыток пищи приводит не к падению ее “потребительской” стоимости, а к размножению живого организма до пределов пищевой избыточности.

Это видно и на примере наркотиков. Если “предложение” на рынке наркотиков мало, то их потребительская стоимость низка, так как они никому не нужны. Но когда “предложение” на рынке велико, “спрос” на них растет еще быстрее за счет привыкания к ним потребителей. Соответственно, при увеличении предложения наркотиков растет “потребительский” спрос.

То, что бывают случаи, когда стоимость вещи растет не только от увеличения “спроса” на нее, но и от увеличения его “предложения”, это в экономической науке называется “законом Сея” (“Сей” – фамилия французского экономиста (1767-1832)). Из этого закона Ж.Б.Сей делал вывод о невозможности “кризисов перепроизводства”. Некоторые экономисты соглашались с ним, некоторые нет. Но история показывает, что “кризисы перепроизводства” на “свободном рынке” бывают. Однако и “закон Сэя”, говорящий о том, что увеличение “предложения” увеличивает “потребление”, а увеличение “потребления” увеличивает “привычку” к нему, а значит, увеличивает “спрос” - то же действует.

Кажущееся противоречие разрешимо, если признать, что “закон Сэя”: увеличение “предложения” увеличивает стоимость, - верен для потребительских стоимостей, а “закон рынка”: увеличение “предложения” уменьшает стоимость, - верен для меновых стоимостей.

То есть, разница между меновой и потребительской стоимостями в том, что меновая стоимость зависит от “спроса” деленного на “предложение”, а потребительская стоимость зависит от “спроса” умноженного на “предложение”. И поэтому потребительская и меновая стоимости очень часто не совпадают по “материальной” части стоимости.

Свободные цены

В мире Божьем так устроено, что чем больше у предмета потребительская стоимость, тем меньше меновая. Вода, воздух, хлеб – все это имеет большую ценность для человека, без них он жить не может, но достаются человеку бесплатно или почти бесплатно. Наоборот, предметы роскоши для человека не так уж необходимы, а часто наносят вред его здоровью, но и стоят дорого. То есть, у товаров с высокой меновой стоимостью, потребительская стоимость - низка.

Но в мире “свободного рынка” все потребительские стоимости оцениваются как меновые. Из чего неизбежно следует, что меновая стоимость товаров, имеющих высокую потребительскую стоимость для человека: хлеб, жилье – на свободном рынке повышаются, а цены на наркотики и прочую вредную продукцию, имеющие изначально низкую потребительскую стоимость, падают (что и происходит в России). По закону рыночной экономики “о приближении меновых стоимостей к потребительским” предпринимаются попытки как-нибудь брать с населения налог за воду, за воздух, за другие предметы первой необходимости, на все на что хватит технических возможностей и фантазии. То есть, свободный рынок стремится к тому, чтобы превратить в товар все, что ни есть, и брать деньги абсолютно за все, в чем человек испытывает потребность.

Вот, к примеру, деньги берутся с человека за справки, что он не состоит на учете в психиатрическом или наркологическом диспансерах (такие справки нужны автомобилистам). По закону за пользование услугами государственной медицины деньги брать нельзя, но закон не запрещает брать деньги за “непользование” медицинскими услугами.

Итак, можно сказать, что на “свободном рынке” цены на предметы первой необходимости растут, а на предметы роскоши падают.

В “здоровом” же государстве должна существовать “книга” с фиксированными ценами на основные товары. И такая “книга” есть во всех современных государствах, даже в нашем Российском, хотя может и фиксированных цен в ней немного: на электричество, на бензин, на хлеб, и, конечно, на доллар. На сегодняшний день эти цены диктуются международными договорами, которыми опутана Россия, но пока еще в определенных рамках, заданных минимальными потребностями российского населения.

И как бы какое-либо государство не уверяло всех, что оно “свободно-рыночное”, но пока существует государство, в нем хотя бы на что-нибудь есть “государственные” цены.

Апологеты “свободной торговли” говорят, что “при фиксированных ценах, все скупят спекулянты”. Хотя по этой же логике, если в ценовой книге записана только одна строка – цена на доллар, то, тем более, именно этот товар, в данном случае – доллар, скупят спекулянты и сделают из него дефицит.

Казалось бы, на то и есть государство, чтобы бороться со спекулянтами. Но свободный рынок отрицает роль государства в рыночных отношениях, поэтому отрицает борьбу со спекуляцией. Но по факту такая борьба в любом государстве в той или иной степени проводится, иначе бы население государства, которое не питается от своих натуральных хозяйств, умерло бы от голода и холода, потому что при свободных ценах меновая стоимость стремится сравняться с потребительской, а это значит, что цены на товары первой необходимости будут расти до вымирания населения.

Например, нет ни одной цивилизованной страны, где бы не дотировалось сельское хозяйство. Сельское хозяйство невозможно “отпустить” на свободный рынок, так как сельскохозяйственные продукты имеют пониженный срок хранения, а значит, их меновая стоимость будет увеличиваться за счет снижения их предложения на рынке, ведь свободному рынку все равно, если кто с голоду умрет, это его “законам” не противоречит. А государство не хочет, чтобы население вымирало.

Поэтому, на любом рынке, будь то фондовом или колхозном, необходим вооруженный человек, который бы цены контролировал. Любая торговля восходит к праву силы, и естественно, если эта сила – в руках государства.

Итак, можно сказать: проблемы экономики не могут быть решены экономическими методами. Вывод этот не новый. Есть он и у коммунистов-ленинцев, которые считали, что как ни реформируй экономику, без революции не обойтись, то есть, не обойтись без “человека с ружьем”.

“Традиция”

Итак, мы рассмотрели пока две части “принадлежащей” (“потребительской” или “меновой”) стоимости: “время” и “материал”. При чем, в разных предметах могут быть, как обе этих части стоимости, так и одна: например, в старинной почтовой марке – единственная составляющая стоимости – “время”, а в угле или дровах – “материал”.

Но возможна третья часть “принадлежащей” стоимости – это “традиция”. Она бывает двух видов: “этическая” и “эстетическая”. То есть, на потребительскую и меновую стоимости предмета влияют и религиозно-нравственный обычай его употребления, и его внешняя красота.

Тут можно привести в пример известную шутку: приезжают два торговца обувью в Африку. Оба пишут письма домой. Один пишет, что скоро разбогатеет, так как здесь ни у кого нет обуви, другой пишет, что разорился, так как здесь никто не носит обуви. То есть, может быть, обувь и нужна и полезна, но нет традиции ее ношения.

Чтобы повысить меновую стоимость товара за счет “традиционной” составляющей стоимости используется механизм, называемый “рекламой”. Реклама повышает не “спрос” на товар, как обычно говорят, а укрепляет “традицию” его употребления. Реклама рассказывает о “функциональности” товара, как им пользоваться. Если человек не знает всех функций товара, то стоимость товара в его глазах падает. В наше время производителю иной раз выгодно скрывать часть функций своего товара. Это отчетливо проявляется в компьютерной технике. Производители нарочно занижают технические характеристики компьютерной техники, чтобы иметь возможность продать через год покупателю, еще точно такой же товар, выдав его за лучший. Опытные потребители изыскивают возможности, переставляя переключатели на компьютерной плате, или что-нибудь лишнее из нее выпаивая, чтобы увеличить ее производительность.

Реклама, когда она заботится о “красоте” товара называется “дизайном”.

На “свободном рынке” реклама может приносить вред обществу. Допустим, реклама какого-нибудь средства от тараканов может заключаться в том, что ходят люди по подъездам и разбрасывают тараканов.

Выводы

Итак, попробуем обобщить все части, из которых могут состоять “принадлежащие” стоимости.

Или более подробно:

В марксо-смитовском понимании стоимостей нет частей “время” и “традиция”, а есть только “материал”, да и то в одном соотношении, принятом для “меновой” стоимости: “спрос” делится на “предложение”, так как марксо-смитовская экономика, любую “потребительскую” стоимость сводит к “меновой”. При этом, марксо-смитовская экономика, объединив в одно меновую и потребительскую стоимости, ставит их в прямую зависимость от затрат человеческого труда, как бы отрицая, что множество стоимостей появляются без труда – даром. То есть, марксо-смитовцы: 1) включают потребительскую стоимость в меновую; 2) меновую стоимость измеряют производственной; 3) а в производственной стоимости исчисляют только трудовую ренту.

Формула принадлежащей стоимости: “принадлежащая стоимость” = (“время” + “материал”) ? “традиция”; как можно заметить, в чем-то похожа на формулу производственной стоимости: “производственная стоимость” = (“трудовая рента” + “природная рента”) ? “технологическая рента”.

Разница в том, что в формуле производственной стоимости “время” заменено “трудом”. Почему так? Потому что особенность производственной стоимости заключается в том, что она высчитывается до своего возникновения. Ее еще нет, эта стоимость – “в плане”. Потому ее нельзя оценить по критерию времени. Тогда как принадлежащая стоимость, в виде потребительской или меновой, уже существует, и в ней иссякла возможная трудовая рента, но потекло время, которое или увеличивает, или уменьшает принадлежащую стоимость.

Марксисты-смитовцы признают единственный законный способ перемещения стоимостей от владельца к владельцу: “обмен”, сводя и потребительскую стоимость и производственную к меновой. Работник у них обменивает свой труд на зарплату, а дети в семьях - послушание на заботу. Даже станок обменивает прибавочную стоимость на свою “амортизацию”.

Формально можно согласиться, что все на все кругом обменивается даже между членами одной семьи. Это соответствует более общей материалистической концепции об “обмене веществ в природе”. Но в реальной жизни люди находятся по отношению друг к другу в иерархических отношениях – кто-то кем-то всегда командует. Человек не бессмысленно “обменивается веществами”, как растение, “обменивающее” у атмосферы углекислый газ на кислород. Люди, как правило, проявляют волевые свойства, и поэтому удобней будет говорить, что между людьми существуют отношения “распределения” стоимостей. Допустим, один человек у другого что-то отнял, но ничего не дал взамен, такое очень часто бывает, и это трудно назвать “обменом”.

Возьмем простое семейное хозяйство. Семья – малая церковь, со своим “семейным очагом”, вокруг которого и ради которого строится жизнь членов семьи. Отношения обмена в этой жизни не предусмотрены принципиально. Есть всегда кто-то, как правило, глава семьи, который решает, на кого сколько тратить. Из семьи не увольняют “по сокращению штатов”, а только “по собственному желанию”, как в Евангельской притче “о блудном сыне”. Если какие-то члены семьи установили отношения обмена, то они это сделали только потому, что их деятельность наносит ущерб семье и поэтому им нужно ее скрыть от контроля главы семьи.

Допустим, в крестьянской семье отец дает трем сыновьям задание: вскопать огород. Один же из них говорит братьям: вы за меня покопайте, а я пока за вином сбегаю. И даже если после этого весь огород будет вскопан, то возникшая ситуация вряд ли устроит отца. Совсем не то он имел в виду, когда давал сыновьям задание. Между братьями возникли отношения обмена, которые сами по себе показались бы отцу вредными, тем более что они, скорее всего, привели к тому, что огород остался не вскопанным, а все оказались пьяные.

Однако под словом “семья” понимают разное. Если взять, как наш правовой антипод – США, то там семьи, как “общего хозяйства”, не существует, (кроме мафиозных). В Америке семья есть “брачный договор”, по которому внутри американской семьи существуют отношения “обмена”, а не как у нас – “распределения”. Жена мужу и муж жене оказывают некие “услуги за услуги”, а не как это у нас называется “исполнением супружеского долга”.

Ребенок, рождающийся в американской семье, поедает то, что государство ему дало как пособие. А родители своим чадам дают кредиты, и потом получают с них проценты.

Поэтому традиционные семейные отношения американцам непонятны.

По этому поводу, как написали в “Известиях”, в “институте Гайдара” состоялся “семинар по