ОГЛАВЛЕНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

* * *

Впервые я услышал имя Святителя Феофана тогда, когда мне было лет двенадцать, — от нашего школьного батюшки, отца Иоанна Ц-ли, в Константинополе. Наша школа занимала летнюю резиденцию Российского посольства в Буюк-Дeре на Босфоре. Это было в самом начале двадцатых годов.

Как-то после урока по Закону Божию мы окружили отца Иоанна, и кто-то из нас задал ему вопрос:

— А есть ли в наше время святые в Церкви?

— Есть, — ответил законоучитель. — Несомненный святой выехал вместе с нами из большевистского ада, Архиепископ Феофан Полтавский. Великий святой!..

Священник, сказавший это, был в прошлом полковником генерального штаба...

— А где он, этот святой, живет сейчас?

— Как и мы, за границей. Первое время он жил здесь, в Константинополе, совершал Божественные литургии в Афонских подворьях, усердно молясь о судьбах нашей несчастной Родины. А затем переехал в Югославию и подвизается там в одном из русских монастырей. Он несомненный святой по своей жизни и по благодати Божией, почивающей на нем.

Если бы мы были постарше, мы бы спросили, что значит “по жизни” и что — “по благодати Божией”. А так как мы были малышами, то не сумели этого спросить. Но в душе моей я остался под сильнейшим впечатлением от слов нашего законоучителя о Святителе Феофане. Несмотря на то, что сам свидетель проявил себя впоследствии неустойчивым в вере и померк в глазах моих, его свидетельство об Архиепископе Феофане осталось во мне на всю жизнь. Перед именем Святителя я благоговел и благоговею, и в ту пору не мог и предположить, что Господь устроит так, что я смогу когда-нибудь увидеть Владыку Феофана.

Прошли годы. После закрытия нашей школы в Турции (об этом постарался советский полпред Потемкин) я был переведен в 1926 году в шестой класс русской гимназии в городе Варна в Болгарии. Жил я в интернате, находившемся во дворе древнейшей греческой церкви III века. Великолепный храм этот был во имя св. Афанасия Великого Александрийского и назывался попросту “Русская церковь”.

Вскоре после моего прибытия, когда мне все было незнакомым, чужим, я услышал колокольный перезвон. Поспешив в храм, увидел двух русских архиереев на выходе из храма. Имен их я, конечно, не знал. Особое впечатление произвел на меня старший из них. Он был худ и бледен. Я не подозревал, что этот архиерей и был тот самый Архиепископ Феофан Полтавский и Переяславский. Оказывается, он переехал в 1925г. из Югославии в Болгарию по приглашению Болгарского Священного Синода. Синод предоставил Архиепископу в Синодальной палате квартиру. В Варне же он проводил лето, где отдыхал и лечился. И вот, по окончании дачного сезона, уезжая в Софию, Архиепископ и его спутник заехали в Русский храм. Отвечая на приветствие настоятеля, Владыка сказал только несколько слов своим едва слышным голосом, и архиереи быстро отбыли на вокзал.

В ту пору, чувствуя себя в Варне чужим, я не сумел, не решился принять от незнакомых архиереев благословение. Только спустя несколько месяцев я узнал, что Архиепископу Феофану можно послать письмо и что он непременно ответит. Весною 1927 года я в большом волнении написал ему письмо, прося святых молитв и благословения. И быстро получил от него ответ:

Получив письмо, я был рад несказанно. Я многократно его перечитывал. От него веяло необъяснимой духовной силой, умиротворяющей и сосредотачивающей. Я чувствовал в себе перемену, ощущал необыкновенную радость и легкость. Мои недостойные и принужденные молитвы стали сосредоточенными, желанными. И сам я неоднократно удивлялся своему душевному настрою: “Да что мне так светло, так мирно, тихо и радостно?!” Не было никакого желания с кем-либо говорить, чтобы не нарушить этого состояния... Но оно отнюдь не было угрюмым. Нет, оно было жизнерадостным, светлым, солнечным... Я понимал, ясно понимал, что это действует сила молитвы его обо мне, грешном и крайне недостойном. Сила молитвы Святителя Феофана — это Божие благословение, преподанное им. Весь Великий пост я чувствовал, ощущал, что дивный Святитель действительно молится обо мне. Но как часто это состояние ускользало! И с каким трудом и усилием я опять находил его, или, верней, оно обретало меня по своей великой милости.

По мере того как приближалось время встречи cо Cвятителем Феофаном, особая радость наполняла мою душу. Теперь, идя в гимназию, я выбирал уединенные улицы, чтобы не встречать людей на своем пути, не развлекаться и хранить молитвенное состояние: я шел как бы в явном присутствии Святителя, в тихой-тихой радости...

Вспоминается один из приездов Архиепископа из Софии в Варну. По всегдашнему обычаю Владыка прямо с вокзала заехал в храм св. Афанасия Великого, дабы получить его благословение на пребывание в Варне. Несмотря на будний день, в храме собрались прихожане. Среди них были постоянные богомольцы греки, высоко чтившие Владыку Феофана. Они говорили о нем: “Когда он совершает Божественную литургию, то кажется нам, что это совершает сам Святитель Афанасий Великий”.

Верно это суждение, ибо как никто он отдавался усерднейшей, всезахватывающей молитве к Богу. О нем нужно сказать, что он непрестанно молился, как заповедано нам: “непрестанно молитеся” (1 Сол. 5, 17). К нему, без всякого сомнения, приложимы слова св. Исаака Сирского: “Когда вселится в ком из людей Дух, тогда не прекратит он молитвы, но сам Дух молится всегда (Рим. 8, 26). Тогда и в сонном и в бодрственном состоянии человека молитва не пресекается в душе его, но ест ли, пьет ли, спит ли, делает ли что, даже и в глубоком сне без труда издаются сердцем его благоухание и испарения молитвы” (Слово 21, с. 128-129).

Помню, как я шел к Владыке Феофану первый раз из города на дачу. Я был охвачен радостью и в то же время волнением и тревогой. Как же не волноваться, когда он — ученый, профессор, ректор Петербургской Духовной Академии, духовник Царской Семьи, а главное, он — святой, благодатный, бесконечно смиренный Старец. Как же не волноваться!..

По мере того, как я приближался к даче, пройдя приморский парк и миновав кладбище, волнение усиливалось, нарастало. Наконец, в отдалении я увидел маленькую дачу с верандой.

Я долго не решался подняться на веранду. Ждал с полчаса под сенью двух дерев... Подымаюсь на веранду. Опять жду. Подхожу к двери, но не решаюсь постучать. Отхожу в нерешительности. Снова подхожу. Поднимаю руку, чтобы постучать, но не могу. И так несколько раз. Наконец, еле-еле слышно стукнул. Дверь приоткрылась. Он — в епитрахили. И сказал спокойным, тихим голосом:

— Пожалуйста, присядьте, подождите немножко!

Волнение сразу улеглось. Стало так мирно, спокойно и радостно...

Вспоминается: возвращаюсь из гимназии раньше времени; на душе светло, вокруг никого нет; пою любимые песнопения; вдруг кто-то обнимает меня за плечи и мужской голос называет меня по имени так, как ласково называли только в детстве. Поворачиваю голову — никого! Ужас охватил меня, и я чуть не побежал...

Но получилось так, что я не смолчал, “похвастался”, не только ему самому; но он ни слова не сказал. И я понял его молчаливый упрек!..

С. Е.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Этот первый краткий биографический очерк написан Архиепископом Аверкием, близко знавшим в студенческие годы Владыку Архиепископа Феофана, проживавшего в ту пору в Болгарии в Софии и в Варне. Наш же труд, сравнительно с вышеуказанным трудом Владыки Аверкия, явится более подробным описанием жизни Святителя Божия.

Но откуда мы, находясь в наших во всех отношениях скудных условиях, смогли почерпнуть обширный материал для более подробной биографии Святителя Феофана? А это обьясняется прежде всего тем, что наш труд в полном смысле — коллективный. В его авторстве состоит несколько лиц, находившихся очень близко к Архиепископу Феофану в различные моменты его жизни.

И ранее всего в этом смысле надо указать на свидетельство человека, который, ещё мальчиком, начал свое знакомство с Архиепископом, будучи солистом и исполатчиком в хоре кафедрального собора Полтавы, и одновременно состоявшего келейником Владыки. Это годы, начиная с 1912 и по эвакуацию из Крыма, когда бывший мальчик-хорист, уже военный, покинул Родину на броненосце, отбывшем в Бизерту. Архиепископ Феофан также оказался в Крыму, повидавшись со своим бывшим келейником. Владыка Феофан с прочими архипастырями, после краткого пребывания в Константинополе, нашел временный приют в Югославии.

Жизнь Архиепископа Феофана в Югославии остается для нас менее известной. Единственным источником сведений являются отрывочные воспоминания самого Владыки Архиепископа. Эти же воспоминания освещают петербургский, крымский и астраханский периоды.

Что же касается пребывания Владыки Архиепископа в Болгарии (1925-1931), то здесь есть несколько свидетелей, очень близко стоявших к нему и исполнявших обязанности келейников. Это прежде всего Василий Андреевич Хутарев, Александр Павлович Севрюгин и Александр Павлович Таушев (впоследствии Архиепископ Аверкий) и некоторые другие. Поэтому период этот освещен полнее других и биографическому труду Владыки Аверкия здесь принадлежит главное место.

О Владыке Аверкие известно, что еще в раннем детстве он, переболев корью, потерял нормальный слух, и что глухота постепенно прогрессировала. Он стеснялся этого и старался скрывать свою глухоту от всех, даже и самых близких, что сказалось и на его биографическом труде о жизни Архиепископа Феофана. Александр Павлович часто слушал воспоминания Архиепископа Феофана о событиях его жизни, но, очевидно, многого не слышал, хотя при этом не подавал вида. И когда он начал писать биографию Архиепископа Феофана, то, вполне понятно, описал лишь то, что ясно слышал, а многое, о чем говорил Владыка Феофан, он, естественно, обошел молчанием, отчего жизнеописание Святителя, составленное Владыкой Аверкием, к глубокому сожалению, вышло очень неполным, хотя имеет иные превосходные качества.

Последний, французский период его жизни длительное время оставался совершенно закрытым. Никаких вестей о жизни Святителя никто не имел. Известно со слов Архиепископа Аверкия, что к концу своей жизни Святитель Феофан ушел в полный затвор, прекратил всякие сношения со всеми и в полной безвестности скончался во время войны, хотя известны и дата смерти, и место его погребения.

И только когда некоторым из нас, из числа тех, кто хорошо знал Владыку Архиепископа Феофана по его жизни в Болгарии, удалось, при несомненной помощи Божией, попасть во Францию, пустоты последнего периода жизни Святителя стали постепенно заполняться.

Прежде всего мы несколько раз побывали на месте упокоения Святителя. Сделали фотографии пещер и домика. Мы расспросили местных жителей о его жизни. Посетили несколько мэрий и получили копии документов о его кончине и кончине близких ему людей, живших вместе с ним и скончавшихся прежде него. Используя собранные сведения, мы объехали ближайшие города и поселки, добывая все новые и новые факты... Все это было возможно сделать только благодаря самоотверженной деятельности одного человека, инженера, знавшего Архиепископа Феофана в детстве и отрочестве и сохранившего светлую память о Святителе.

Но самое главное: при удивительном стечении обстоятельств, которые следует назвать несомненно чудесными, при явной помощи свыше, нам удалось совершенно неожиданно открыть местонахождение архива Святителя, о котором ходили слухи, что он увезен в Советский Союз. И это еще не все: мы даже получили редкую возможность снять некоторые копии с этого бесценного сокровища.

Вот и нас, бесконечно недостойных, милостивый и долготерпеливый Господь сподобил узнать о полученных этим удивительным сосудом благодати Божией откровениях, говорящих о судьбах России и о том исключительном положении, которое занял Святитель Феофан в церкви земной, исповеднически и мученически борясь за веру истинно православную, и о том положении, которого сподобил его Господь в Царствии Своем Небесном, поставив его быть вождем людей истинной веры православной в будущей воскрешенной из мертвых России. Ибо о Святителе, ушедшем уже в вечность, тот дивный сосуд благодати говорил, что он будет действовать в России и по своей смерти.

Но, впрочем, пророк Исайя со скорбью восклицал: “Кто поверил слышанному от нас, и кому открылась мышца Господня?” (Ис. 53, 1).

Глава первая

Призовем великое и преславное имя Господне в начале повествования нашего о жизни истинного светильника Церкви Божией, смиренного и кроткого воина во Христе, дабы Он благословил нас понять и в какой-то мере выявить ту узкую и тернистую тропу, которой прошел Святитель Феофан во дни своей короткой и страдальческой жизни, шествуя по слову Господню: “Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими. Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их” (Мф. 7, 13-14).

Жизнь его в значительной степени сокрыта в заповеданной тайне Евангельской: “и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно” (Мф. 6, 18). И наше бедное слово далеко недостойно того, чтобы поведать о высокой жизни Святителя. О нем, особенном и исключительном, надо бы и говорить особым языком. Но нам этого языка не дано по грехам нашим.

Вопреки существующему мнению, что будто бы все епископы в русской Церкви из аристократии, будущий Архиепископ Феофан совсем не знатного происхождения. Родился он в селе, в семье многодетной и простой, знавшей нужду. Родители его были людьми крайне благочестивыми. И это благочестие было величайшим их богатством. Отец его Дмитрий Быстров был сельским священником в селе Подмошье Новгородской губернии. О благочестивой матери его, в девичестве Марии Разумовской, нам почти ничего не известно. Но главная черта родителей и великая их заслуга перед Церковью Христовой была та, что они сумели сохранить и воспитать, заложив прочные основы духовной жизни, такого архиерея и архипастыря, как Святитель Феофан.

Поскольку младенец появился в этом мире в самый последний день 1874 года, иными словами, 31 декабря по старому стилю, при Святом Крещении он был наречен именем ближайшего святого, Святого Василия Великого, одного из трех Великих Вселенских Учителей и Святителей. И, конечно, родители отдавали себе ясный отчет в том, что младенец появился накануне первого января, в канун большого праздника, и в этом они видели Промысел Божий и Его святой покров над новорожденным.

По искренней вере и усердным их молитвам мальчик возрастал под несомненным благословением Божиим. Наставляемый своим отцом и матерью, он твердо знал, что превеликий невидимый Бог повсюду присутствует, все видит, все слышит, все знает; знает мысли и дела каждого человека.

Такое понимание крошечному мальчику было дано, конечно, по благословению Господнему, что подтверждает и чудесный сон, приснившийся младенцу Василию в раннем детстве. Это был удивительный пророческий сон, ниспосланный свыше. Своим детским языком он рассказал родителям о виденном, не понимая, что это сон и не отдавая себе отчета в том, что мог бы он означать. И сразу же после этого все рассказанное ребенок позабыл, и как родители ни расспрашивали его о сновидении, оно бесследно исчезло из детской памяти. А видел он себя в этом сновидении уже “большим”, в архиерейском облачении и в “золотой шапке”. И стоял он в алтаре на “Горнем Месте” во время Божественной литургии, а священник, его родной отец, кадил ему как Архиерею.

Сон этот по своему содержанию не только примечательный, но и пророчествующий его будущее. С другой стороны, он не менее примечателен и в отношении самих родителей, отца Димитрия и матушки Марии. Ведь это сновидение дано было не столько ему, сколько его родителям. И они это поняли и сохранили в своей благоговейной памяти сновидение ребенка в совершенной тайне от него. И только тогда, когда сон сбылся, они пересказали ему, уже бывшему в сане архиерея, детское сновидение. Причем сбылась и та подробность, что родной отец, вызванный Святейшим Синодом на хиротонию сына, принял участие в Богослужении и действительно кадил ему, стоящему на Горнем Месте. Но никто в то время еще не знал сокровенного смысла происходящего, так как сновидение не было пересказано ни самому Владыке Феофану, ни архиереям Святейшего Синода, совершавшим таинство хиротонии.

Однако отрок Василий в раннем детстве особенно ничем не проявил себя пред Богом и поэтому не имел никаких заслуг пред Господом и достоинств, ради которых предвозвещалось ему быть архипастырем Церкви. За какие же заслуги дается ему этот сон — извещение? Если мы и скажем, что Господь Бог по предведению своему знает путь каждого человека, это не будет полным ответом. Ибо в этом предизбрании отражена прежде всего добродетельная жизнь его родителей. И не только родителей, но и всех предков по восходящей линии. Таким образом, по своей премудрости, Господь устроил так, что жизненный путь человека зависит не только от него самого, но и от его предков, даже и очень далеких, которых человек не знает и о которых ничего не слышал. “Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, за вину отцов наказывающий детей до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои” (Втор, 5, 9-10).

Вот где тайная причина, вот кто виновники милостей Господних, явленных на ранней судьбе маленького раба Божия Василия — все его благочестивые предки.

Рассказывают, как маленький Вася молился Богу в пору раннего детства, когда не умел еще читать и не знал на память никаких молитв. Он опускался на колени у святой иконы, прижимался к земле и сокрушенно лепетал: “Господи, Господи, Ты — такой большой, а я — такой маленький!.. ”

И малютка глубоко вздыхал, снова и снова повторял свою дивную молитву. И здесь, в этой молитве ребенка, в осознании им своего ничтожества пред Богом, сказывается, отражается все тот же подвиг добродетельной жизни, сокрушенного самосознания и молитв отца и матери и их благочестивых предков, возлюбивших Господа и соблюдавших заповеди Его (Втор. 5, 9-10; Псал. 102, 17-18).

И вот их потомок, этот крошечный мальчик, удостаивается возносить Всемогущему Богу моление немудрыми словами, но исполненными мудрого смысла. Ведь такое ощущение ребенка, такое его переживание естественно для человека, просвещенного Духом Святым. Но если оно подается бедствующему в своем духовном опыте человеку, то весьма редко даже после многих и многих трудов, усердных молитв и молений. А здесь ребенок погружается на ту глубину благодатной молитвы, которая выражается “воздыханиями неизглаголанными” (Рим. 8, 26). Недаром сказано: “из уст младенцев и грудных детей Ты устроил (Себе) хвалу” (Мф. 21, 16). “Ты утаил сие от мудрых и разумных, и открыл то младенцам” ( Мф. 11, 25).

И рассказывая об этом в старческом возрасте, Владыка как-то сказал: “Ведь все это так умилительно... Да, Господь подает каждому молящемуся соответствующую степень молитвы (1 Цар. 2, 9 слав. текст)... А вдуматься-то во внутренний смысл тех детских, беспомощных cлов, как хороши они: “Господи, сжалься надо мною и помоги мне, бесконечно слабому, беспомощному и бедствующему Твоему созданию... Сжалься надо мною, Господи!”

Благословенный отрок Василий жил малоприметной со стороны, замкнутой жизнью души. Он был тих, внутренне собран, сосредоточен, но при этом был светел и радостен в душе. Благодать истинной молитвы, ниспосланной ему Богом, удерживала его от обычной детской резвости, от шалостей и пристрастия к играм. Он был по телу ребенок, а по духу — умудренный старец. Молитва руководила им, она указывала уму, что — “можно” и чего — “нельзя”. Ибо нет возможности перейти от такой молитвы к детским забавам и, наоборот, от детских забав перейти к такой молитве. И дорожа питающей душу молитвой, он избегал всего того, что разрушало ее. Поэтому сверстники его не привлекали. Владыка прекрасно это выразил в слове, сказанном им перед своим рукоположением во Епископа: “Сам по себе я — ничто, а все для меня — Господь. Он — моя жизнь, Он — моя сила, Он — моя радость!.. ”

Еще в раннем детстве отрок Василий нашел то высшее “сокровище”, ту драгоценную “жемчужину”, о которой говорит Спаситель, что человек, ищущий Царства Небесного, отдает за него все, что только имеет (Мф. 13, 44-46) и даже самое жизнь.

Богохранимый отрок Василий еще в детстве вкусил, “яко благ Господь” (Пс. 33, 9), вкусил он дара истинной молитвы, от Бога посылаемой, чтобы иметь общение с Ним, и эта молитва сделалась его наставником на всю жизнь. Она научила его бережному отношению к миру душевному, который нисходил в душу вместе с молитвою. Поэтому он начал жизнь очень осмотрительно, внимательно, осторожно, потому что в душе своей ощутил голос нелицемерного, непререкаемого судии, который ясно извещал его, что хорошо, что плохо в его поведении. Как только пресекалось его молитвенное настроение, и нарушался мир душевный, он понимал, что в его поведении что-то неладное. И он принимался проверять себя и находил причину исчезновения покоя и мира в душе то ли в каком неуместном слове, то ли в каком тайном чувстве или помышлении, запрещаемом Евангельским словом, то ли в каком поступке и деле, не угодном Богу. “Значит, это неугодно Господу!” — мысленно говорил он себе. И найдя в душе своей что-то не должное, он погружался в чувство покаяния пред Богом, умоляя его о прощении. И это продолжалось до тех пор, пока совесть не успокаивалась и внутренний судия не переставал его обличать, тем самым он получал извещение, что грех Богом прощен. И его мир душевный восстанавливался.

Так сердечная молитва и внутренний душевный мир соделались неизменными указателями на всякий день и час, руководителями его духовной жизни. Обо всем, что разрушало или нарушало их, вначале — отрок Божий, а затем — юноша и, наконец, возмужалый человек получал тревожное извещение, ибо внутренний наставник этот и руководитель всегда указывал ему его жизненный путь.

Любя Господа Бога всеми силами своей чистой души, мальчик любил природу — великое творение Божие, особенно любил ту суровую северную природу, среди которой он вырос. Она живым языком говорила ему о ее Создателе и Творце. Он ясно видел в ней Невидимого Бога: “Невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы... ” (Рим. 1, 20). А родная северная природа говорила ему об этом особенно ясно. Ведь в ту пору она еще сохранялась в своей первозданной, девственной красоте. Кругом все леса да топкие места со стоячею водою. В лесах много грибов и ягод: брусника, черника, голубика, морошка. Много всякой птицы. А над всем этим необъятное и живое небо. Да, “небеса поведают славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь” (Пс. 18, 2).

Все жители этого края занимались земледелием. Но земля-кормилица здесь была скудна, глина да болота — малоплодородная почва. Поэтому население жило небогато и даже в большой нужде, но народ кругом был степенный, богомольный, смиренный. Мальчик Василий, как сын священника, у всех на виду. Все его любят, он тихий и богомольный, и все о нем возносят свои молитвы. Прилежной и смиренной молитвой он молится о себе, поступив в школу, чтобы получить образование. Школа — первое испытание мальчика. Но многоустая молитва о нем, молитва Церкви, была услышана. В учении Господь даровал ему исключительные способности. Они сказались как в приходском училище, так в еще большей степени и в духовной семинарии и духовной академии.

Глава вторая

Василий рано покинул село и свой родной дом. Его определили в начальное духовное училище при Александро-Невской Лавре в Петербурге на казенный счет. Жизнь в этой школе была не из легких: кормили плохо и недостаточно. Мальчик рос худым и физически слабым, но учился он выше всяких похвал: был первым учеником во всей школе. Преподаватели не могли нахвалиться им. Но он сам понимал, что успехи его зависели не от него, а от дара Божия. После окончания училища Василий был принят в Петербургскую духовную семинарию.

О своем учении Владыка Архиепископ как-то вспоминал: “В духовной семинарии учиться мне было очень легко. Мне было достаточно прочесть одну страницу, и я мог пересказать ее почти слово в слово. А в классах я был по росту самым маленьким и по летам самым молодым. Преподаватели обратили внимание на мои способности и переводили меня через класс. В семинарии это было со мною трижды. В первую треть я в одном классе, а во вторую, после Рождества, меня уже переводят в следующий класс. Словесные науки не представляли для меня никаких затруднений. При такой памяти никакой предмет не был для меня трудным. По одной только математике преподаватель предварительно давал мне учебник следующего класса, и я его прочитывал. После этого он меня проверял. Задавал несколько вопросов и задач и, убедившись в том, что я все понимаю, переводил меня в следующий класс. Так и получилось, что я окончил духовную семинарию на три года ранее, чем те, с кем я поступил в первый класс... Но ведь во всем этом таилась для меня огромная опасность. Все хвалили меня, восторгались. И я легко мог возгордиться и возомнить о себе не весть что. Но Ангел Хранитель предостерег меня, и я понял, какая пропасть передо мною зияла. Начал я усердно молить Господа, чтобы Он отнял у меня такую острую память. Ведь я легко мог впасть в страшную прелесть, приписав себе то, что даровал мне Господь Бог. Все от Него зависит, своего у нас ничего нет. И не крайнее ли безумие хвалиться тем, что получили от Господа?!”

Владыка не упоминал, была ли услышана его молитва и притуплена его память или иным каким-либо путем была обойдена грозившая ему опасность. Но само по себе подобное духовное состояние: моление об отнятии дара Божия, об уменьшении способности к учению — редчайшее явление в духовной жизни.

Такое самоотречение — признак зрелого рассуждения духовного. Это — старческая мудрость у юноши.

Пройдя все классы семинарии первым учеником, он блестяще окончил курс среднего духовно-учебного заведения. И ему предстояло держать вступительный экзамен в высшее духовное заведение, в Санкт-Петербургскую Духовную Академию.

“Мне было тогда, — вспоминает владыка, — всего лишь неполных семнадцать лет. Я был гораздо моложе всех абитуриентов и выглядел совсем мальчиком. Предстоящие вступительные испытания меня не пугали, потому что всю программу семинарского курса я знал хорошо. Но предстоял единственный письменный экзамен по философии у известного профессора М. И. Каринского. Этого экзамена я боялся тем более, что он был вне программы семинарии. И я усердно молился св. мученику Иустину Философу и святым великим вселенским учителям и святителям — Василию Великому, Григорию Богослову и Иоанну Златоустому. Умолял я их просветить мой ум, подать мне верную и легкую их мысль.

И вот настал день испытания. На письменный экзамен полагалось четыре часа. Мы сели. Профессор Каринский вошел, поздоровался с нами и, повернувшись к черной доске, написал тему нашего сочинения: “Значение личного опыта для выработки мировоззрения”. Как я обрадовался, как благодарил Господа за эту тему сочинения! Мне она была очень понятна и так близка. По молитвам Святых Господь мне подал мысль действительно легкую, и я закончил работу над темой удивительно быстро, за полчаса. А написал-то я всего лишь одну страницу... Я поднялся и спросил разрешения подать работу. Видимо, профессор был удивлен. Он посмотрел на свои часы с некоторым недоумением. Он, несомненно, видел, что я самый молодой и, вероятно, подумал, что я просто не понял темы. Я заметил его колебание, когда подавал ему лист. Он попросил меня немного подождать и начал читать работу. Во время чтения он несколько раз внимательно посмотрел на меня, а кончив читать, поблагодарил меня.

Молитва моя ко святым философам была услышана. Это они водили моею рукою, они как бы диктовали мысли и слова, а я только записывал... Слава Тебе, Господи, слава Тебе, Ты — Податель смысла и всяческих благ! Самый трудный экзамен прошел так быстро и так удивительно легко. И у меня осталось впечатление, что и профессор Каринский остался доволен моей работой... Оказалось, что я первым прошел по всем экзаменам в С.-Петербургскую Духовную Академию: “не я, — как говорит Апостол, — а благодать Божия” (1 Кор. 15, 10).

И надо заметить, что молитва молодого Василия Димитриевича перед письменным испытанием не была, как могло показаться, легким делом. Это был долгий, сокрушенный и смиренный молитвенный труд человека, уповавшего не на свои силы, а на помощь Божию: “виждь смирение мое и труд мой” (Пс. 24, 18). Это был долгий и усиленный молитвенный подвиг.

Мысль наша забегает вперед... Прошли годы, настали перемены... Бывший студент Василий Димитриевич Быстров был назначен при той же Академии, уже в сане архимандрита, инспектором, а затем и ректором в сане Епископа. По своему положению он — главенствующий в Академическом Совете, хотя и моложе всех профессоров. Большинство из них знали его как студента. В это время во многих городах страны происходила “проба революции” 1905-1906 годов. Дух революции коснулся и некоторых профессоров. Речи их в совете становятся неспокойны: некоторые “требуют” что-то, иные обвиняют и оскорбляют друг друга. А ведь все это бывшие учителя молодого инспектора и ректора. И ему приходится их успокаивать, мирить друг с другом. А они, явно под влиянием поветрия, бушуют и бурлят, нападая не только один на другого, но даже и лично на Владыку. Ему приходится отвечать на “острые вопросы”. И он, неизменно сохраняя монашеское спокойствие, дает ответы, “благовествуя мир” (Еф. 6, 15)... А профессор М. И. Каринский, бесстрастно следя за прениями, никогда не принимал в них никакого участия, и когда Владыке удавалось усмирить “бурю”, профессор философии, улучив момент, подходил к нему и, улыбаясь, тихо говорил: “Да... Я помню, помню Ваш экспромт!” И эту фразу профессор не один раз повторял Владыке Феофану. Видимо, в новой этой ситуации он находил что-то напоминавшее ему тот далекий вступительный экзамен по философии.

У одного из случайных слушателей этого воспоминания Архиепископа Феофана, говорившего о своей письменной работе при поступлении в Духовную Академию, невольно мелькнуло грустное сопоставление:

Вот что значит усиленная молитва и, главное, — благодатная помощь свыше.

Студент Василий Димитриевич Быстров, пройдя все четыре академических года первым по С.-Петербургской Духовной Академии, блестяще закончил свое духовное образование в возрасте двадцати одного года. И, по решению Академического Совета, был оставлен при Академии в качестве профессорского стипендиата для научной работы. Это решение надолго связало Василия Димитриевича с высшим духовным учреждением столицы Российской Империи.

Глава третья

В биографии Владыки Феофана, составленной Архиепископом Аверкием (Высокопреосвященный Феофан, Архиепископ Полтавский и Переяславский. К столетию со дня рождения: 1872-1972гг. Джорданвилль, 1974г.), есть некоторая неточность. Там указывается, что Архиепископ Феофан родился 1-го января 1872 года. Эта дата ошибочна. Да и сам биограф не уверен в ней. В другой работе Архиепископ Аверкий указывает иной год рождения Архиепископа Феофана, а именно, 1873 год. Но и обе эти даты ошибочны. В данном случае несомненной нужно считать ту дату, которую сообщает сам Архиепископ Феофан. А это прежде всего свидетельство официального документа, нансеновского паспорта, по которому он жил за границей.

В его нансеновском паспорте, выданном в Софии, стояла дата рождения: 31 декабря 1874 года (по старому стилю).

Переехав во Францию и переменив нансеновский паспорт на новый, выданный в Париже, Архиепископ Феофан снова указывает прежнюю дату своего рождения. Эту же дату подтверждает и мэрия Лимерэ-Амбуаз (Франция), где похоронен Архиепископ Феофан. Кроме того, на его гранитном надгробии стоят годы его жизни: 1874-1940.

Помимо этого, сам Архиепископ как-то упоминал, что он окончил духовную семинарию в семнадцать (неполных) лет, перешагнув через три класса, о чем было уже сказано прежде. Как известно, он поступил в С.-Петербургскую Духовную Академию в 1891 году, а окончил ее в 1895, на двадцать первом году жизни. Так Владыка Архиепископ и говорил: “В год моего окончания Академии, в возрасте двадцати одного года (в это время ему было 20 лет и 8 месяцев), я начал преподавать в той же самой Академии... ”

В 1896 году Василий Димитриевич назначается доцентом С.-Петербургской Духовной Академии по кафедре библейской истории и принимает монашество с именем Феофан, в честь преподобного отца нашего Феофана Исповедника, Епископа Сигрианского, и в благоговейную память Преосвященного Феофана, затворника Вышенского. В том же году он полагается в сан иеродиакона и иеромонаха.

В 1901 году он возведен в сан архимандрита с определением исполняющего обязанности инспектора Академии. Об этом сообщает “Прибавление к Церковным Ведомостям” 1901 года: “28-го января (сего года), в домовой церкви С.-Петербургской Духовной Академии Высокопреосвященным Митрополитом С.-Петербургским и Ладожским возведен был в сан архимандрита вновь назначенный на должность инспектора С.-Петербургской Духовной Академии иеромонах Феофан (Быстров). По окончании богослужения Высокопреосвященный Митрополит Антоний вручил архимандриту Феофану посох и произнес речь... ”

В связи с этим назначением архимандрита Феофана на должность инспектора Академии надо отметить особую черту отца Феофана как монаха. В уставе Академии упомянуто, что лицо, занимающее должность инспектора, должно иметь научную степень магистра, а получить ее можно было, написав сочинение на соискание научной степени. Но архимандрит Феофан на такое соискание не подает уже готовую работу. Ведь он — монах, давший обет нищеты и смирения, и поэтому не может “искать” и добиваться славы ученого.

Работа эта явилась магистерской диссертацией по кафедре Библейской истории Ветхого Завета. Она вышла в свет в 1905 году и очень высоко была оценена научной критикой как в России, так и за границей. Работа удостоилась громкого эпитета: “знаменитая тетраграмма”!

Однако, когда эта книга появилась в продаже, архимандрит Феофан объехал на извозчике все книжные магазины и склады столицы и все книги скупил и сжег.

Так отец архимандрит боролся против славолюбия в себе.

Каждому дано свое бремя, свое послушание от Господа. И если профессор Болотов самоотверженно посвятил себя науке, то у профессора архимандрита Феофана было иное призвание и он не стремился к научной карьере. Поэтому он и просил у Господа отнять столь опасные в духовном отношении способности. В этом случае, как и в других подобных, он спрашивал духовного совета у благодатных старцев, особенно у таких как широко прославленные иеросхимонахи Алексий Валаамский, Исидор и Варнава Гефсиманские, как должно поступать в том или другом случае. Во всех обстоятельствах он шел путем старческого совета, безжалостно отсекая все, что противоречило указанному пути. Только поэтому, когда профессор А. П. Лопухин завещал ему свою ценнейшую библиотеку, отец Феофан передал ее С.-Петербургской Духовной Академии, поэтому же скупил и уничтожил свою первую книгу. И ничего удивительного нет в том, что люди иной духовной жизни, не понимая, почему он так действовал, злословили и смеялись над его мнимой нерешительностью по поводу неподачи диссертации. Напротив, в этом была твердая решимость, но подсказанная истинной жизнью во Христе. Так он исполнял закон Христов: “Не любите мира, ни, яже в мире. Аще кто любит мир, несть любве Отчи в нем: Яко все, еже в мире, похоть плотская, и похоть очес, и гордость житейская, несть от Отца, но от мира сего есть. И мир преходит, и похоть его: а творяй волю Божию, пребывает во веки” (1 Ин. 2, 15-17).

Все это и многое другое, что сокрыто от наблюдения, свидетельствует о том, что за всем этим было не минутное настроение ума и воли, а хладнокровное и твердое, но и смиренное, взятое на всю жизнь направление. Потому что в нем, по милости и дару Божию, как сказано в Писании, не было беспорядочного колебания: “то — да, то — нет” (2 Кор. 1, 18). В нем было только последующее Христу Спасителю “да” (2 Кор. 1, 19). Ибо в нем жила подлинная, не ищущая земной славы жизнь во Христе. Это был настоящий, самоотверженный подвижник Христов, совершающий “ровное течение” (ровный бег) в своей духовной жизни, в своем житии, начиная с детских лет. Он был тем, о ком поется в церковных песнопениях (тропарях), — святым.

В 1909 году 1 февраля архимандрит Феофан был назначен ректором С.-Петерургской Духовной Академии, а через три недели — в воскресенье, 22 февраля, в день памяти во святых великого Святителя Григория Паламы, Архиепископа Фессалоникийского, на второй неделе Великого Поста, в соборе Александро-Невской Лавры была совершена хиротония архимандрита Феофана во Епископа Ямбургского, викария С.-Петербургской епархии.

Характерно то символическое значение, которое придавалось этому рукоположению иерархами Православной Российской Церкви. Хиротонию возглавил первенствующий член Святейшего Синода Высокопреосвященный Антоний (Вадковский), Митрополит С.-Петербугский и Ладожский, с прочими членами Святейшего Синода и с иными прибывшими в столицу иерархами, всего числом тринадцать, четырнадцатым был новорукополагаемый Преосвященный Епископ Феофан со множеством сослужащих священников и диаконов.

Глубоко символичным оказался и день, в который совершилось таинство хиротонии. Это день святой памяти Святителя Григория Паламы, защитника молитвы Иисусовой и обличителя и уничтожителя “терновидной ереси” Варлаама и Поликиндина. Этим самым уже духовно предуказывалось рукополагаемому, что он должен подражать великому Святителю Григорию Паламе. А кроме того, как носителю имени святого исповедника Феофана, ему вменялось и подражание этому самоотверженному защитнику чистоты Православия и одновременно подражание особо чтимому самим рукополагаемым блаженной памяти Преосвященному Феофану, Вышенскому Затворнику.

При наречении во Епископа архимандрит Феофан произнес обычное в таких случаях слово. Но оно поражает своим особым стилем, стилем смиренной простоты и естественности. В нем чувствовалась высокая, неземная, самоотверженная душа будущего Епископа, приступающего к верховному служению в Святой Церкви Христовой. Никаких риторических приемов и лишних фраз. Простая, благодатная истина звучала в его глубоких словах, говорил дух древних Святых Отцев, пустынников-анахоретов. Обращаясь к Священному Синоду, он сказал:

— Ваше Святейшество, богомудрые архипастыри!

Глагол Божий, призывающий на ниву Церкви Божией делателей пастырского служения, в которых Церковь так нуждается во все времена своего исторического существования на земле, наконец, достиг и меня. С какими же чувствами я принимаю этот глагол Божий?

Лично сам я никогда не увлекался общественным служением и не искал его и даже, по мере возможности, уклонялся от него. И если, несмотря на такое мое настроение, я призываюсь к этому служению, то верю, что на это есть действительно воля Божия и что ко мне чрез стечение видимых обстоятельств невидимо глаголет Сам Господь, властно повелевающий мне восприять на себя бремя нового служения.

Но если такова воля Божия, то да будет она благословенна. Я приемлю ее. Приемлю со страхом и трепетом, но, однако, без смущения и боязни. Да не покажется это кому-нибудь удивительным. Более чем кто-либо знаю я свои немощи душевные и телесные и свое ничтожество. Всего лишь несколько лет отделяют меня от бездны небытия, из которого я вызван к бытию всемогущим мановением Божественной воли. Затем, по вступлении моем в бытие, я наблюдаю в себе непрестанную борьбу жизни и смерти в области существования и естественного и благодатно-духовного.

О, как тяжела бывает временами эта борьба во мне, но да будет за нее благодарение Господу!.. Она глубоко укоренила в моем сердце ту спасительную истину, что сам по себе я ничто, а все для меня — Господь. Он — моя жизнь, Он — моя сила, Он — моя радость. Отец, Сын и Святый дух, Троица Святая и Преестественная, Божественная и обожающая всякое разумное бытие, неустанно и с любовию ищущее Ее и взирающее на Нее. К этой Преестественной Троице и в настоящее знаменательное для меня время с верою и любовию горе обращаю я свой духовный взор. От Нее жду я помощи, утешения, ободрения, укрепления и вразумления на предстоящее мне высокое и многотрудное служение. Глубоко верю, что как некогда на апостолов сошел в виде огненных языков Святый Дух, от Отца чрез Сына исходящий, и на них невидимо почил и претворил их немощь в силу, так точно снизойдет Он и на мое ничтожество и укрепит мою немощь.

Усердно и смиренно прошу вас, богомудрые архипастыри, в предстоящий знаменательный для меня день совершения надо мною в храме Святой Троицы великого тайнодействия епископского рукоположения вместе со всем сонмом молящихся верных чад Церкви Божией вознесите и вы обо мне священную молитву ко Пресвятой Троице, да преизобильно облечет Она меня всякими дарованиями, потребными для нового служения: да отверзет ум к разумению Божественных Таин, да укрепит волю к совершению дел Божиих, да воспламенит сердце мое огнем всеоживляющей любви Божественной, столь необходимой пастырю душ человеческих в этой многострадальной жизни человеческой!

И да будет все мое служение и вся моя жизнь во славу Триединого Господа, Которому Единому подобает всякая честь и поклонение во веки веков! Аминь.

Эта речь была напечатана в “Прибавлении к Церковным Ведомостям” Святейшего правительственного Синода, в девятом номере за 1909 год.

После хиротонии новопосвященный Епископ Феофан получил подарок от Государя Императора, Государыни Императрицы и всей Августейшей Семьи — панагию, такую же, какую носил и Преосвященный Феофан, затворник Вышенский, с изображением Нерукотворенного образа Христа Спасителя.

Знаменательное ответное слово произнес Высокопреосвященный Митрополит Санкт-Петербургский Антоний при вручении архиерейского жезла новопосвященному Епископу Ямбургскому Феофану после совершения над ним Таинства рукоположения:

— Преосвященный Епископ Феофан, возлюбленный о Господе брат! Восемь лет тому назад, вручая тебе, тогда новопоставленному архимандриту, посох, я говорил тебе: “Неси возложенное на тебя послушание с кротостью и терпением, ища не своего личного блага, а блага вверенных тебе питомцев общей нам матери-академии”. Ныне, в торжественный для тебя день архиерейской хиротонии, волею Божией, я призываюсь вручить тебе новый посох — жезл архиерейский как знак твоих новых святительских полномочий, твоего нового святительского служения в Церкви Христовой. Вместе со всеми архипастырями, рукоположившими тебя ныне в сан Епископа, приветствую тебя, новорукоположенного Архиерея, и мысленно молюсь, да сотворит тебя Господь делателя на ниве Своей непостыдна, право правяща слово Христовой Истины. Своих учеников Господь научил уразумевать, что Он в Себе Самом даровал им радость и жизнь, которых отнять от них никто не может. И эта даруемая Господом жизнь — не та обыкновенная жизнь, о которой мы все так много думаем и говорим. Помышления человеческие — не то, что разум Господень. Умершие, по-нашему, для Господа могут быть живы, и, наоборот, живые, по-нашему, для Господа могут быть как мертвецы.

“Я есмь воскресение и жизнь”, — говорил Господь Марфе, сестре Лазаря. “Аз есмь лоза, а вы — ветви”, — говорил Он ученикам Своим, а в лице их и всем нам, в Него верующим. Привившись верою к этой Живоносной Лозе, мы тогда только и истинно живы и плод творить можем. Это жизнь внутренняя, духовно органическая, которая незрима, а чувствуется и сознается только теми, кто ею живет, и может быть созерцаема не внешним, а только внутренним зрением. “Еще мало, — говорит Господь, — и мир к тому не увидит Мене, вы же увидите Мя, яко Аз живу, и вы живи будете” (Ин. 14, 19).

Тебе, брат возлюбленный, ведома эта жизнь во Христе и со Христом. В твоем слове при наречении во Епископа ты исповедал пред сонмом святителей, что во Христе твоя жизнь, твой свет, твоя радость. В сей жизни пребывай, в сей радости преуспевай. Благодать Божия, в архиерейском рукоположении на тебя сошедшая, да укрепит тебя в сей жизни и да утвердит и да сотворит тебя в живом общении со Христом, приносяща плод мног. С молитвою тебе братски во Христе сего желаю. Помоги тебе Господь добре упасти паству твою, да изведет из нея Господь делатели на жатву Свою, о которой говорит, что она — многа, а делателей мало.

Вручая тебе этот новый жезл, я повторяю сказанное тебе восемь лет тому назад: «Неси это новое возложенное на тебя послушание с кротостью и терпением, ища не своего личного блага, а блага вверенных тебе питомцев общей нам матери-академии.»

Прими же из рук моих новый тебе жезл, жезл архиерейский, и да управит Господь путь пастырского твоего делания во спасение твое и твоей паствы во славу Церкви Своей Святой!

И действительно, Владыка Феофан не только с великой “кротостью и терпением”, но и с духовным мужеством и непреклонной архиерейской твердостью нес возложенное на него Святой Церковью послушание, и не только в Академии, но и до последнего дня своей многострадальной жизни.

Глава четвертая

Почти двадцать лет, с 1891 по 1910 год, Владыка Феофан провел в стенах С.-Петербургской Духовной Академии. Вначале юным студентом, потом магистрантом Совета Академии и одновременно доцентом. Затем магистром, экстраординарным профессором и исполняющим обязанности инспектора. С 1905 он — инспектор, а с 1909 года — ректор С.-Петербургской Духовной Академии. Но параллельно с этими мирскими научными званиями и должностями идут чисто духовные, монашеские и священноиерархические: иеродиакон, иеромонах, архимандрит и Епископ, что соответствовало характеру его деятельности: научно-академической, пастырско-священнической и монашеско-аскетической.

В Духовной Академии эти три рода деятельности должны быть слиты воедино. Но в практической жизни гармония между ними встречается нечасто. Только редкие, а быть может, редчайшие из профессоров духовных академий находят равнодействующую сил, как нашел ее профессор Василий Васильевич Болотов, в подлинной, “единой на потребу” (Лк. 10, 42) жизни во Христе. А обычно ущемляется, в большей или меньшей степени, духовное, как многотрудное, за счет душевного и даже телесного. И то, что говорится о духовенстве вообще, то может быть сказано и о профессорах духовных академий. А именно, различаются четыре главных типа духовенства: духовенство духовное, духовенство академическое, духовенство административное и духовенство, исполняющее только роль...

Духовенство духовное — это самоотверженное, подлинное духовенство, душепастырствование во Хpисте. Оно очень редко встречается, его почти невозможно найти в наше время. Представители его ведут подвижнический, евангельский образ жизни, придерживаясь аскетических правил древних Святых Отцев. Жизненный путь этот очень труден, он требует постоянного, денного и нощного духовного бодрствования. Эта та духовная наука жизни во Хpисте, которая справедливо называется наукой всех наук. Совершается эта жизнь “за закрытыми дверями” души подвизающегося. Таковой ничего не делает напоказ, все — “втайне”, по слову Христа Спасителя (Мф. 6, 1-8). Это — “пастырь добрый”, он “душу свою полагает за овцы” (Ин. 10, 11).

У духовенства академического подлинная духовность подменяется чисто научными целями. Вместо работы над собой и в себе, пастырствующий подменяет личный внутренний многотрудный пожизненный аскетический путь борьбы со грехом в себе целью внешней, забывая себя, свою душу. Он видит свою пастырскую цель и задачу в академической, так называемой богословской науке. Он утешает себя тем, что “служит”, как ему кажется, “научной истине”. Он рассудочен, схоластичен. В нем нет простого, глубокого и теплого чувства веры. Если он проповедует, то как холодный книжник, выставляя напоказ свою “ученость”... Господь говорит о таковых: “Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч!.. то извергну тебя из уст Моих” (Апок. 3, 15-16).

У духовенства административного подлинная духовность опять-таки подменяется, но уже не внешне научными целями, а лишь организаторско-административными. Забывая внутреннее самосовершенствование, пастырь озабочен только внешней стороной Православия. Это не “отец духовный”, не “батюшка”, а холодный учитель, начальник, повелитель. Это не “пастырь добрый”, полагающий “душу свою за овцы”, это тот, о ком Господь сказал, что он — “наемник”. “А наемник, иже несть пастырь, ему же не суть овцы своя, видит волка грядуща, и оставляет овцы, и бегает: и волк расхитит их, и распудит овцы. А наемник бежит, яко наемник есть, и нерадит о овцах” (Ин. 10, 11-13).

Епископ Феофан принадлежал, безусловно, только к первой, редчайшей в наше время группе духовенства духовного. В этом отношении он положил, по дару благодати Божией, твердое начало еще в юности и даже в раннем детстве. И, восходя от силы в силу, как в мирском звании, так, тем более, в священно-монашеском, он прошел свой путь во славу Триединого Бога. Однако в Академии его ожидали немалые трудности и искушения. Но он безбедно миновал их.

В те годы в государстве была общая атмосфера распада, искусственно созданная и подогреваемая теми, кто отрицал хорошее во имя туманно воображаемого “лучшего”... И вот теперь Россия — море крови и слез!

Для многих в ту пору революционные настроения казались “передовыми”. В известной мере эти настроения коснулись даже Церкви. Это поветрие проникло и в духовные учебные заведения. “Не соглашаться” и “возмущаться” стало признаком “прогрессивности”. И в академиях появились носители этих либеральных идей как среди профессоров, так и студентов. Лозунг “свободы”, антихристиански понимаемый, стал гордым знаменем этих людей. И молодому инспектору высшей духовной школы приходилось свидетельствовать пред непонимающими ту истину, что Царство Христово — “не от мира сего” (Ин. 18, 36).

Некоторые профессора Академии, зараженные модным поветрием нездорового либерализма и протестантизма, обвиняли ректора в том, что он “стесняет свободу научного творчества”. Митрополит С.-Петербургский Антоний, которому была подчинена Академия, вызвал Епископа Феофана для объяснения. Отвечая на поставленный вопрос, Владыка Феофан указал Митрополиту параграф Устава духовных академий, в котором было записано: “Ректор академии отвечает за направление и дух академии”. А после этого Владыка Феофан, не преувеличивая, и не преуменьшая опасности, поведал Митрополиту, какие нездоровые мысли, явно противоречащие святоотеческому пониманию, пытаются внушать студентам на своих лекциях некоторые профессора.

— Ведь это явный протестантизм, а не Православие! — воскликнул Митрополит Антоний.

Он вполне одобрил линию поведения ректора, оставив без последствий заявление либеральной профессуры. Но после февральской революции на Поместном Соборе Российской Православной Церкви эта профессура, применив иную тактику, сделала новую попытку повлиять на Архиепископа Феофана.

Необходимо отметить, что каждая из четырех духовных академий России, кроме общей для всех программы, имела еще и свои особые задачи. И сдерживающее поведение ректора в отношении свободомыслящей профессуры, подпавшей под влияние Запада, вполне оправдывалось специальными задачами, стоявшими перед С.-Петербургской Духовной Академией.

Эти специальные задачи вытекали из исторических и географических условий.

Так Казанской Духовной Академии вменялось в обязанность вести защитную борьбу против ислама, буддизма и прочих восточных религий, с которыми Россия соприкасалась на восточных границах империи.

Киевской Духовной Академии ставилась задача борьбы с католицизмом и униатством, или католичеством “православного обряда”.

Московская Духовная Академия должна была разрабатывать вопросы преодоления старообрядческого раскола в Российской Православной Церкви и борьбы с сектантством на российской почве.

И, наконец, на долю С.-Петербургской Духовной Академии приходилась самая трудная задача: стоять на страже и защите Православия против проникновения с Запада тлетворных идей и идеологий: либерализма, протестантизма, материализма, атеизма, антихристианства и вообще масонства.

Преосвященный Феофан в период своего ректорства в С.-Петербургской Духовной Академии, несмотря на все протесты известной части профессуры, заявляемые во имя так называемой “свободы”, исповеднически исполнял свой священный долг.

Владыка Архиепископ рассказывал об одном остром конфликте, так и оставшемся не до конца изжитым. Конфликт этот начался также со своеобразного понимания “свободы”. Жена одного из профессоров, не получив развода, ушла от мужа к другому профессору той же Академии, и живя с ним, помогала ему в его научной работе. Случилось это до того, как Владыка стал инспектором. Но никто из начальствующих лиц Академии не придал этому должного значения. Однако, когда инспектором стал архимандрит Феофан, он обратил внимание на это неприятное событие в профессорской среде.

“Это входило в круг моих обязанностей, — рассказывал Архиепископ Феофан. — Получив одобрение от духовного руководителя, я возбудил этот вопрос перед академическим Советом. Ведь совершенно недопустимо, чтобы профессор Духовной Академии жил невенчанно и к тому же с чужой женою. С.-Петербургская Духовная Академия — самое высокое место по подготовке будущих пастырей Православной Церкви в Православном Царстве! И как после этого возможно такое неуважение и нарушение законов и Церкви и государства?! Академия перед глазами всех в столице Империи, и с нее берут пример миллионы...

Я внес предложение в академический Совет, чтобы этот профессор поступил по закону и обвенчался, согласно требованиям законоположений Православной Церкви. Но профессор страшно возмутился и негодовал, говоря: “Какое он имеет право вмешиваться в мою частную жизнь?!”

На это я ответил, что, во-первых, это совсем не “частная жизнь”. Профессор Духовной Академии обязан, по своему положению, жить, по меньшей мере, хотя бы внешне, по-христиански. И никак нельзя допускать такое демонстративное попрание закона Церкви перед лицом всей Православной Империи. А во-вторых, по законоположению инспектор Академии обязан обратить внимание на это... ”

И профессору пришлось выбирать: или уходить из Духовной Академии и жить частной жизнью, или смириться перед законом Церкви. Академический Совет поддержал точку зрения инспектора, и профессор с очень большим ученым именем упорядочил свою жизнь. Но личную неприязнь к Владыке Феофану профессор не смог победить — так и сохранил ее пожизненно. В душе он, конечно, понимал, что инспектор был прав, но примириться с ним окончательно так и не смог.

В этом случае проглядывает яркая черта характера будущего Святителя: исповедническое служение правде Божией. А ведь на подобный поступок не решились лица, возглавлявшие Духовную Академию. Подобным самоотверженным образом он действовал неоднократно в течение своей подвижнической жизни, наживая себе многих неприятелей... “Блажени изгнани правды ради: яко тех есть Царствие Небесное. Блажени есте, егда поносят вам, и ижденут, и рекут всяк зол глагол на вы лжуще, Мене ради... тако бо изгнаша пророки, иже (беша) прежде вас” (Мф. 5, 10-12).

Об этом конфликте Архиепископ всегда вспоминал с горечью. И предпринимал шаги к полному примирению. Но у профессора не хватило христианского мужества: признать свою вину он не смог. Однако, этот профессор нес пожизненную епитимью от Господа в своей жене. Она страдала тяжелым психическим заболеванием: днем она спала, ночью принимала пищу, бродила полуодетая, неопрятная. Для знаменитого профессора это был тяжелый крест!

Если именитый профессор подвергся искушению поставить свое “я”, свою “свободу” выше требований Церкви и государства, если иные из профессоров протестовали против инспектора Академии, обвиняя его в том, что он не дает им свободы проводить неправославные тенденции при чтении лекций студентам, то что сказать о питомцах Академии?!

Находились среди них такие студенты, которые под горделивой вывеской “свободомыслящих людей” и нигилистов, пытались, живя в стенах Духовной Академии, узаконить свою “волю”. И надо прямо сказать, что такое душевное состояние, по мнению Святых Отцев, есть тягчайшее духовное заболевание человека. Оно именуется духовной прелестью. Это самопрельщение на почве гордости, степень духовной ненормальности.

Один из студентов в своем самомнении и самообольщении стал резко выступать против верований и религиозных обычаев общества и Церкви. Гордящийся своим неповиновением законам и правилам Духовной Академии, этот студент не только на словах, но и во всем своем облике и поведении старался быть не похожим на всех, чтобы этим заявить свою свободу. Он преднамеренно неряшливо одевался, отпустил такую же неряшливую бороду и длинные волосы. В общежитии он вопреки правилам ложился на постель в неурочное время, да еще и обутым.

Обо всем этом стало известно инспектору Академии. И однажды, когда этот нарушитель порядка лежал на постели, в дортуар вошел архимандрит Феофан. Тот продолжал лежать, надеясь, очевидно, вызвать бурю гнева. Но архимандрит спокойно его спросил:

— Почему вы в неурочное время находитесь в спальне и, вопреки правилам, лежите на постели?

— Лежу, потому что хочу!

— Вы, может быть, больны? Но надо снять обувь...

— Мне так удобней... А о моем здоровье не беспокойтесь!

— Отчего вы так себя ведете?

— Как это “так”?!

— Вы отпустили лохматую бороду и такую же шевелюру!

— А вы для чего отпустили?

— Монаху так положено законом Церкви. Я и подчиняюсь закону и советую вам подчиняться общим для всех правилам.

— А я никаких правил и законов не признаю, кроме моего желания: хочу и все!

— А вы подумали, что каждый истинный христианин не может рассуждать, как вы, он не имеет права следовать своему “хочу” и “не хочу”, а только тому, что повелевает нам Бог, Господь наш Иисус Христос!

После этих слов наступило молчание и архимандрит удалился. Грубиян, очевидно, ждал административных мер, чтобы прославиться как невинно пострадавшему. Но таких мер не последовало.

Рассказывая обо всем этом через много лет, Архиепископ Феофан добавил:

— Что с таким человеком и в таком душевном состоянии говорить? С такими, как он, должна говорить гражданская власть свойственным ей “языком”. Другого языка они не признают и не понимают... Может быть, впоследствии Господь его и вразумил, и он понял свою ошибку. Но если не понял и примкнул к революции, то он мог духовно погибнуть!

В данном случае Архимандрит Феофан проявил себя как подлинный, настоящий монах. Он снес дерзкую грубость вообразившего себя “героем” студента, отказался принять административные меры воздействия, даваемые ему положением инспектора Духовной Академии, именно потому, что он принадлежал к “духовному” разряду духовенства. Он кротко принял вызывающее поведение дерзкого, ведь Господь Иисус Христос, Божественный наш Спаситель, говорит: “Блажени кротцыи: яко тии наследят землю” (Мф. 5, 5).

Владыка Архиепископ как-то вспоминал об одном молчаливом диспуте с известным философом-публицистом Василием Васильевичем Розановым.

В тот момент, когда он посетил Владыку, Преосвященный вышел погулять на свежем воздухе в саду Академии. При этом надо пояснить, что такая прогулка не была простою. Он, гуляя, погружался в монашеское “умное делание”, или непрестанное моление ко Господу, произнося в уме и сердце молитву Иисусову... Поскольку Епископу этот гость был знаком и прежде, он пригласил его погулять на воздухе в редкий для столицы погожий день. И они пошли уже вдвоем по аллее. Философ совершенно неожиданно начал разговор с обличений монашества, приглашая Владыку Феофана к спору. Но тот выслушал пассаж и промолчал. Тогда Розанов продолжил свои обличения, желая услышать возражения от собеседника. Владыка Феофан, казалось, не слышал словоохотливого философа. И Розанов, озадаченный, умолк, пытаясь заглянуть ему в лицо, но сделать это было совсем непросто, ведь смиренный монах шел, опустив голову. Философ пытался отгадать, какое впечатление произвела на Владыку Феофана его заранее заготовленная речь, и поэтому потерял нить мысли. Говорить ему становилось все труднее, он начал повторяться. Нет, не к такому разговору готовился философ. Он рассчитывал на спор, надеялся на неопровержимость своих аргументов. Но реплик нет, и атака срывается: с ним не спорят, не отбиваются от колких словечек — молчат. И Розанов, не выдержав молчания, сказал: — “А может быть, вы и правы!”

“Но ведь я-то, — вспоминал Владыка, — ни единого слова не произнес в ответ на его речь. Однако он правильно понял мое молчание. Как умный человек, он сам почувствовал слабые стороны высказанных мыслей. Да, это было в высшей степени примечательно”.

Что именно он называет “в высшей степени примечательным”? А дело в том, что Владыка Феофан, гуляя в саду, был занят сосредоточенной молитвой Иисусовой, и углубленному в это делание Епископу не хотелось, без насилия над собой, говорить и он молчал, потому что и ум и сердце его были заняты иным, более важным и необходимым. Он был поглощен молением, и слова гостя его не затрагивали, он как бы слышал и не слышал их, продолжая моление, а, вернее, оно само продолжалось, он просил Господа, по Своей воле, вразумить посетителя... И Господь явил Свою неожиданную помощь, и такой по-человечески сильный ум сам признал свою несостоятельность. Владыка возложил всю надежду на Господа, и Господь явил знамение: философ сам разрушил и опроверг то, что созидал. Он признал себя побежденным, но эту победу приписал Владыке Феофану, хотя, в действительности, побеждающим был только Бог. И вот это действие Божие Владыка и назвал “в высшей степени примечательным”, т.е. совершенно неожиданным, дивным, чудесным.

В этом случае, как и во многих ему подобных, Владыка переживал неизъяснимую духовную радость, радость о Господе, которая нам, грешным, незнакома, мы и представить себе этого состояния не можем, потому как то блаженное состояние есть дар благодати Божией, и его сподобляются лишь чистые сердцем. “Человеку, который добр (благ) пред лицом Его. Он дает радость”. (Еккл. 2, 26), — говорит Писание. И св. Пророк повелевает: “Работайте Господеви со страхом, и радуйтеся Ему с трепетом” (Пс. 2, 11; ср. 88, 16-17). Св. Апостол Христов призывает: “Братия мои, радуйтесь о Господе” (Фил. 3, 1). “Радуйтесь всегда о Господе и еще говорю, радуйтесь” (Фил. 4, 4). И Сам Господь говорит в Благовестии: “Радость Моя в вас пребудет”, и этой “радости вашей никто не отнимет у вас” (Ин. 15, 11 и 16, 22).

Переживая эту Господню радость, Владыка как бы преображался, становился другим: молодым, юным, в нем просвечивала даже та блаженная детскость, о которой упоминает Спаситель: “Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети; не войдете в Царство Небесное” (Мф. 18, 3). Владыка Феофан не только “радовался и веселился” духовно (Мф. 5, 12), но и ликовал, и, зная за собою этот блаженный дар Господень, он старался его скрыть, но это ему не всегда удавалось. Это осенение духовной радостью проявлялось у него обычно в том, что он не мог усидеть, поднимался и очень быстро начинал ходить, пытаясь спрятать радостное выражение лица, и едва сдерживая жесты, напоминающие рукоплескание. Недаром сказано в Писании, и слова эти поются как антифон на Вознесение: “Вси языцы восплещите руками и воскликните Богу гласом радования” (Пс. 46, 2). Все это производило дивное впечатление, так что некоторые из тех, кому привелось наблюдать в такой момент Владыку Феофана, пытались подражать ему, что было одной лишь формой без духовного содержания. А оно по благодати дается тем, кто в девственном теле сохраняет девственную душу, этот редчайший дар Божий в наше погибельное время. Такими исключительными девственниками были преподобный Серафим Саровский и святой Иоанн Кронштадский, которые отличались удивительной непосредственностью, чертой, присущей детскому возрасту. Подобную черту духовного помазания, — «помаза Тя, Боже, Бог Твой елеем радости, паче причастник Твоих» (Пс. 44, 8), — по благодати имел и Архиепископ Феофан.

Однажды для Владыки Феофана произошел очень памятный случай, свидетельствующий о дивном даре ясновидения батюшки Иоанна. Владыка в ту пору был инспектором Академии. Он готовился служить литургию в одном из храмов столицы, где был престольный праздник. Но случилась у него неотложная работа: нужно было представить письменный доклад Митрополиту. Всю ночь он провел за рабочим столом, а когда закончил писать, было уже утро, и надо было ехать в храм. А там, среди прочего духовенства, сослужащим был и отец Иоанн Кронштадтский. Обедня уже кончалась. Священнослужители в алтаре приобщились и во время запричастного отец Иоанн подошел к Владыке и поздравил его с принятием Святых Таин. А потом особенно внимательно посмотрел на него и, покачав головой, сказал:

— Как трудно всю ночь писать, а потом, совсем не отдохнувши, ехать прямо в храм и совершать Божественную литургию... Помоги, помоги Вам, Господи, и укрепи!

Вспоминая этот случай, Владыка говорил:

— Можете себе представить, как отрадно было слышать от такого лица такие слова. Я вдруг почувствовал, что вся моя усталость моментально исчезла при этих словах... Да, великий был праведник отец Иоанн Кронштадтский.

А как много было людей, слепых и глухих, не принимавших отца Иоанна Кронштадтского и очень грубо относившихся к нему. И даже среди священников были такие. Так, например, как-то прибыл отец Иоанн на престольный праздник в один из храмов Петербурга, а настоятель храма, увидев его, начал кричать:

— Что ты явился? Я тебя не приглашал. Ишь ты какой святой. Знаем мы таких святых!

Отец Иоанн смутился. Затем кротко и смиренно попросив прощения, покинул храм.

Был и такой случай в Кронштадтском Андреевском соборе, где отец Иоанн был настоятелем. Один из прислужников начал возмущаться, что батюшка ни разу не одарил его. Он ругал отца Иоанна, не стесняясь в выражениях.

Батюшка очень смутился, замолчал. Случившийся тут один из псаломщиков вступился за него:

— В своем ли ты уме?! Стыдно и страшно подумать, что ты говоришь и на такого батюшку! — И, перебирая заслуги отца Иоанна, упомянул между прочим, что тот — отец настоятель.

— А ведь верно: я же настоятель. Разве можно с настоятелем так разговаривать?!

Сказав это, отец Иоанн повернулся и ушел.

Вспоминая этот случай, Владыка Феофан говорил:

— Какое смирение у отца Иоанна! Ни дара прозрения, ни дара исцеления, ни чудотворений — ничего из этого он себе не приписал, согласившись лишь с тем, что он настоятель.

Несмотря на то, что отец Иоанн окончил Академию на много лет ранее Владыки Феофана, в ее стенах сохранилась память о студенте Иване Ильиче Сергиеве. Будущий светоч Кронштадтский и Всероссийский имел обыкновение в свободное от лекций время уединяться в пустой аудитории. Он увлекался чтением святого Иоанна Златоуста, приходя в восторг от прочитанного. Будущий великий пастырь Церкви радостно аплодировал великому Святителю. Говоря об отце Иоанне Кронштадтском, Владыка Феофан всегда отмечал присущую ему непосредственность, что говорило о его сильной вере, чистоте и девственности его души. Батюшка Иоанн всегда был таким — пламенным, восторженным, непосредственным, как малое чистое дитя.

Владыка Архиепископ, будучи Архимандритом и инспектором С.-Петербургской Духовной Академии, принял участие в похоронах великого пастыря в 1908 году. На фотографии, запечатлевшей момент похорон, инспектор С.-Петербургской Духовной Академии выглядит совсем юношей.

Глава пятая

В жизни Владыки Архиепископа Феофана Валаамский монастырь занимал особое место. Он любил Святой Валаам и часто с восторгом говорил о нем.

Весь монастырь в те времена был расположен на острове Ладожского озера, с главной Спасо-Преображенской обителью, с несколькими скитами, с их храмами и разбросанными по островкам хижинами отшельников из монастырского многолюдства. Трогателен здесь монастырский суровый обычай вселения в отшельничество. Когда монах, изъявивший желание вести совершенно одинокий, безмолвный образ жизни, будет признан способным к этому и получит благословение игумена, ему дается топор, пила, гвозди, мешок сухарей и его отвозят на необитаемый остров. Там он сооружает себе хижину для молитвы и сна, как бы гроб, в котором и подвизается до смерти. Сухари ему привозят на лодке из монастыря. Но ни слова при этом не произносят. Ибо он дал обет Богу быть мертвым для мира и только для одного Господа — живым.

За двадцатилетнее пребывание в С.-Петербургской Духовной Академии Владыка Феофан часто любил уединяться в этот сравнительно близкий северный монастырь. И когда оказывался удобный момент, он отправлялся туда. Вспоминая о своих путешествиях, он говорил: “Как только попадешь на пароход, доставляющий богомольцев в обитель, так уже начинаешь себя чувствовать в монастыре потому, наверное, что вся команда на пароходе — монахи, всё совершают с благословения и с молитвой... И вот по волнам северного моря — Ладога никогда не бывает спокойна — попадаешь в монастырь, в обитель непрестанной молитвы...

Служба в храме кончается, и я прежде отпуста выхожу из храма, чтобы не смущать монахов и богомольцев своим присутствием. А то ведь, как к Епископу, все молящиеся начнут подходить под благословение. А я выйду быстро из храма и уйду в лес. А в лесу благодатная, неописуемая красота. Молитвенная тишина, как в храме Божием... Господи, какое это дивное наставление к молитве непрестанной. Действительно, сама неодушевленная природа говорит о Великом Творце своем, о Боге. Ибо воистину по величию и красоте созданий познается Он, Виновник и Создатель бытия их”. (Прем. Сол. 13, 5).

Владыка не упоминал прямо, что не сама по себе красота природы влекла его в царство безмолвия, а духовная жажда молитвы, той молитвы, о которой возвещает Спаситель Христос: “Ты же, егда молишися, вниди в клеть твою, и затворив двери твоя, помолися Отцу твоему, иже в тайне: и Отец твой, видяй в тайне, воздаст тебе яве” (Мф. 6, 6).

И вот однажды в этом чудном нерукотворенном храме Божием, в девственном и молитвенном лесу привелось Владыке Феофану пережить нечто дивное, благодатное.

Вышел он, как обычно, из монастырского храма и уединился среди деревьев, чтобы всецело отдаться той радостной, благословенной молитве, которая совершается по милости Божией при всех закрытых чувствах, за тайною дверью молящегося. Но вскоре он заметил большую безмолвную толпу народа со старцем иеросхимонахом Алексием (ум. 1900, 19. 4), на которого было возложено игуменом послушание поучать народ собеседованиями вне храма. Увидя это, Владыка отошел совсем в другую сторону, думая, что больше не встретится с этой толпою. Но вскоре оказалось, что и старец вел богомольцев в том же направлении, куда ушел Владыка, тогда он решил пропустить шествие мимо и уйти в противоположную сторону. Владыка находился в чаще и оттуда наблюдал прохождение богомольцев. Впереди, на большом расстоянии от народа, шел старец, а за ним богомольцы, в большинстве своем женщины. Иеросхимонах шел, опустив голову, занятый, по уставу монашескому, непрестанной молитвой. Наблюдая за этим шествием, Епископ Феофан непроизвольно подумал о том, что напрасно иеросхимонах Алексий окружает себя женщинами, да еще молодыми. Нарекания могут быть. Но не успел он подумать, как старец поднял голову и громко сказал, почти выкрикнул: “И за Христом ходили!.. ”

По неожиданности и краткости произнесенных слов никто не мог понять ни их смысла, ни к кому они относились. Хотя вся толпа слышала эти слова и все взглянули в ту сторону, но в густой чаще никого нельзя было рассмотреть. А слова эти были прямым ответом на мысль Владыки Феофана. Старец Алексий, как бы обращаясь к нему, говорил: “Что ты смущаешься?! Ведь и за Господом Иисусом Христом ходили многие женщины, были и богатые между ними, которые служили Ему от имений своих (Лк. 8, 2-3)... А разве эти женщины, которых ты видишь, идут за мною?! Они идут за Его Божественным словом, которое поручено мне, грешному и недостойному, доносить до их слуха!”

Старец, сказав эти слова, снова опустил голову и погрузился в заповеданную Господом непрестанную молитву, в нем действующую.

— Да, — говорил Владыка Архиепископ, — Старец Алексий был великий святой и дивный прозорливец, но миру он остался почти неизвестен, потому что мир был недостоин!

Всякий раз, когда Владыка Феофан вспоминал об этом старце, он непременно упоминал и о его наружности. Старец иеросхимонах Алексий был красив, как Ангел Божий. Порою на него было трудно смотреть: весь он был как бы в пламени, особенно, когда старец стоял на молитве в алтаре. В это время он весь преображался, его облик становился непередаваемо особым, крайне сосредоточенным и строгим. Он действительно горел внутренним огнем. Недаром сказано в Писании: “Творяй слуги Своя пламень огненный” (Пс. 103, 4).

Но если старец чувствовал, что присутствующие в алтаре монахи невольно наблюдают за ним и за его молитвою, он старался скрыть свое состояние неким юродством: подходил к стене и, выдавая себя за рассеянного богомольца, по своей тени на стене поправлял и приглаживал на голове волосы.

Владыка Архиепископ рассказывал, насколько удивительна была духовная прозорливость старца Божия Алексия. Будучи еще молодым иеромонахом, отец Феофан, профессор Академии, отправился из Петербурга в Валаамский монастырь по некой духовной необходимости. Его беспокоила мысль: в аскетических правилах Святых Отцев монаху предписывалось как можно меньше уделять внимания своей внешности. Церковь благословила его быть ученым монахом и жить и спасаться в миру. Но живя в миру, как будто бы нельзя забыть свою плоть и не заботиться о своей внешности...

С этими мыслями и вошел будущий Владыка Феофан в келью старца Алексия. Ему он собирался рассказать об этом и подождать ответ, который, отец иеромонах был убежден, будет и ответом Божиим на поставленный вопрос. И эта вера не была посрамлена, потому что верны и истинны слова Господни: “По вере вашей будет вам” (Мф. 9, 29). Отец Феофан не только получил ответ, но получил с удостоверением, что такова именно воля Божия.

Старец как всегда принял иеромонаха Феофана очень и очень радушно. Усадил его, а сам взял зеркало и, поставив его на стол, за которым сидел отец иеромонах, взял гребень и старательно причесался. И лишь после этого он сказал:

— Ну а теперь будем разговаривать!

В этих немых действиях заключен был немой ответ старца на такой же немой вопрос, с каким отец иеромонах и профессор Академии прибыл в обитель Валаамскую и вошел в келью старца: как вести себя в будущем, надо ли заботиться монаху, по послушанию живущему в миру и имеющему общение с людьми, о своей опрятности и в какой мере?

И такой тайно прочитанный вопрос есть, несомненно, благодатный признак истинно святого старца, сосуда Божией благодати.

Говоря о насельниках Валаамской обители, Владыка Архиепископ умилялся тому, что монахи-старички называли горячий кипяток, который можно было получить после обеда, “утешением”. А на монашеском языке “утешением” называется послабление каждодневного поста в праздничные дни. Но для валаамских монахов преклонного возраста и горячий кипяток был действительным “утешением”, поскольку поддерживал силы их ослабленного в суровом климате организма.

Лишь со временем Господь привел иеромонаха Феофана на Валаам не только к опытному духовному руководителю, но и к истинному благодатному святому старцу, каким был иеросхимонах Алексий. А в начале своего пребывания в Петербурге студент Василий Димитриевич Быстров пользовался советом духовника, которого, по совету других, избрал среди монашествующих Александро-Невской Лавры. И, несмотря на то, что учась в Духовной Академии, он оставался мирянином и принял монашество только на третьем году после завершения курса, но духовно он вел образ жизни монашеский. Удобоподвижную мысль он обуздал деятельной “памятью Божией”, то есть, частой молитвой Иисусовой, которую творил непрестанно в свободное от академических занятий время. Но на этом пути необходим был духовный наставник, которому, по совету Святых Отцев, он приносил бы почти ежедневно монашескую исповедь, так называемое “откровение помыслов”. И открывая свои помышления приходившие в течение всего дня и ночи, он получал от духовника краткие наставления, как вести свою “невидимую брань” против помыслов и всяких искушений.

Но однажды, по действию диавола, случилось немалое искушение как с духовным руководителем, так и с его духовным сыном. Слава Богу, что все обошлось благополучно, благодаря исключительной выдержке руководимого. А случилось следующее.

Когда Василий Димитриевич, как обычно, зашел в Лавре к своему духовнику, то этот иеромонах оказался настолько опьяненным, что с трудом держался на ногах. Однако Василий Димитриевич этим не смутился и провел, как и прежде, монашескую исповедь, и словно ничего не случилось, взял благословение и спокойно ушел. Но когда в следующий раз он пришел к иеромонаху на “откровение помыслов”, тот поклонился ему до земли и попросил прощения за случившееся. При этом он очень хвалил Василия Димитриевича за его мудрый поступок, за то, что он не смутился и не осудил его, потому что все получилось неожиданно и для самого духовника. Он не знал слабости своего организма и превысил меру, которую мог выдержать. А молодой человек проявил мудрость Святых Отцев, мудрость евангельскую.

Впоследствии Архиепископ Феофан пояснял: “Надо помнить и никогда не забывать, что на исповеди мы предстоим пред Господом, а не пред человеком. Священник — человек, он — только свидетель. Этого нельзя забывать... А самое главное — надо всячески избегать осуждения человека. Даже и самого явного грешника не осуждай. Ты узнал о его грехе, но не знаешь о том, что он уже осознал свой грех и принес покаяние Господу, и Господь простил. А ты осуждаешь... Но суд — дело Божие, и потому осуждающий, в гордости своей, присваивает себе ту власть, которая принадлежит одному Всевышнему Богу. Поэтому Господь говорит: “Не судите, да не судимы будете. Не осуждайте, и не будете осуждены. Прощайте, и прощены будете, ибо какою мерою мерите, такою же отмерится и вам” (Лк. 6, 37-38).

В этом отношении примечательно воспоминание одного человека, которому посчастливилось побывать на исповеди у самого Архиепископа Феофана: “Я стал перед аналоем в углу его келии. На аналое — Святой Крест и Евангелие. Архиепископ прочел молитвы перед исповедью и, когда настало время мне говорить о своих грехах, его не оказалось рядом со мною. Я невольно оглянулся. Он стоял в противоположном углу... И я понял, что Архиепископ оставил меня перед Крестом Христовым и Его Святым Евангелием, ясно показывая, что исповедаюсь я перед Вездесущим и Всевидящим Богом, а не перед человеком. Человек — это только свидетель: “аз точию свидетель есмь!”, как сказано в молитве перед исповедью, которую читает священник...

У Архиепископа Феофана многое, вернее, все то, что мы привыкли воспринимать механически, по традиции, без значения и внутреннего смысла, оживало и получало свой первоначальный древний глубокий духовный смысл.

Глава шестая

Удивительно глубокое смирение Владыки Феофана. Сам, будучи сосудом благодати Божией, он всю свою жизнь искал и всегда находил истинных старцев. И делал он это, как сам выражался, с полным сознанием своего “ничтожества”, безо всякого самопринуждения к этому, в полной уверенности, что он — ничто. И это — великий дар Божий, данный ему по благодати от Господа. Ибо закон духовной жизни говорит: “Всякий возвышающий сам себя, унижен будет; а унижающий себя возвысится” (Лк. 14, 11). И в этом духовном устроении он вполне искренне искал духоносных старцев: “По смиренномудрию почитайте один другого высшим себя” (Фил. 2, 3).

С юных лет будущий Владыка искал духовного совета у “опытных”, как выражаются Святые Отцы. В начале это были просто духовники, а затем, по окончании Академии и принятии монашества, он руководствовался в своей духовной жизни наставлениями благодатных, духоносных старцев. По каждому важному вопросу он обращался к ним и у них он находил с избытком то, что искал.

Эту же любовь к старцам он всячески прививал и студентам Академии. Но язык старческого иносказания не всегда был понятен им. Так однажды, по совету Владыки Феофана, студенты отправились в Валаамский монастырь к благодатному старцу Алексию. Пришли они к нему, а он в это время пол в своей комнате моет. И большая лужа воды стоит на полу. Конечно, он провидел, Господь открыл, что к нему идут “гости”, и чтобы показать им самим их духовное состояние, за минуту до их прихода старец стал мыть пол. А студенты не смогли понять этой притчи, которую иносказательно и без слов предложил им великий старец. Сокрытого смысла, увиденного ими в келии, они, к сожалению, понять не смогли. И поэтому, разочарованные, вернулись.

“Не поняли они языка старческого, — говорил Владыка Феофан, — не поняли они того, что он хотел им сказать и показать. Ведь они пришли к нему с высоким о себе мнением, что “мы, мол, академики!” А знаменитый духоносный старец, к которому съезжались со всех сторон большие люди за духовным советом, показал им прежде всего свое собственное смирение тем, что мыл в своей келии пол. И если бы эти молодые и здоровые люди бросились бы помогать старцу, убрали бы большую лужу, которая, кстати, им мешала подойти к нему, чтобы принять от него благословение, они бы отгадали счастливо для себя, то мудрое “слово”, которое без слов хотел преподать им великий старец. Но, с другой стороны, он показал им их собственное состояние: высокое мнение о себе, гордость. Вымыть пол им не позволило их духовное состояние. А может быть, через много лет они и поймут это старческое иносказание, да будет уже поздно”.

Владыка Феофан ездил из Петербурга не только на Валаам, но и в Москву, в Гефсиманский скит Троице-Сергиевой Лавры. Этот скит основан знаменитым Филаретом, Митрополитом Московским (Дроздовым). Владыка очень высоко ценил и чтил память этого Митрополита. Он как-то высказался о “нерадении” Российской Церкви к прославлению во святых несомненных угодников Божиих. Таков был бесспорно Митрополит Московский Филарет, прославленный Богом еще при жизни. Между прочим, в некоторых благодатных видениях, относящихся к Божественному откровению о “последнем времени”, Митрополит Филарет показан свыше как достойный образец для подражания, как “правило веры”.

Такими чрезвычайными для понимания переживаемого ныне времени являются видения 1866 и 1871 года, глубочайший смысл которых сокрыт в таинственных словах: “Мы переживаем страшное время: доживаем седьмое лето!” и “Рим, Троя, Египет, Россия, Библия!”

Эти таинственные слова истолкованы в свое время великим старцем Оптинским, иеросхимонахом Амвросием. Мы приведем самую сущность толкований, изложенных в книге С. Нилуса “Святыня под спудом”.

“Слова: мы доживаем седьмое лето, — могут значить (для нас означают) время последнее, близкое ко времени антихриста, когда верные чада Единой Святой Апостольской Церкви должны будут укрываться в пещерах, и только всесильные мольбы Божией Матери могут тогда укрыть их от преследования слуг антихриста... ”

Истолковывая видение 1871 года, старец Оптинский Амвросий пишет: “После трех знаменательных имен: Рим, Троя, Египет помянуто имя и России, которая в настоящее время (более ста тридцати лет тому назад), хотя и считается государством православным и самостоятельным, но уже элементы иноземного иноверия и неблагочестия проникли и внедрились и у нас и угрожают тем же, чему подверглись вышесказанные страны.

Затем следует слово “Библия”. Другого еще государства не упомянуто. Это может означать лишь то, что если и в России ради презрения заповедей Божиих, ради ослабления правил и постановлений Православной Церкви и ради других причин оскудеет благочестие, тогда уже неминуемо должно последовать конечное исполнение того, что сказано в конце Библии, то есть в Апокалипсисе Иоанна Богослова. ”

В обоих этих видениях показан Митрополит Московский Филарет. Через него Господь благоволил дать эти судьбоносные откровения, что говорит о его святости у Господа.

Владыка Феофан глубоко чтил и любил этого Московского Святителя. Помнится его рассказ об удивительном случае из раннего детства будущего Митрополита.

Будучи мальчиком лет восьми, среди суровой зимы, он ушел из родительского дома тайно, никому на сказав, “учиться в Москву”. Он вышел на дорогу, называемую “Московской” и пошел по ней в сторону Москвы. Маленький мальчик мог погибнуть в лесу от стужи, но Господь помог ему, и проезжий крестьянин на пароконных санях подобрал его:

— Куда ты идешь в такую стужу?!

— Дяденька, — взмолился ребенок, плача от холода, — отвези меня в Москву!

— Зачем?!

— Ради Христа отвези меня, — попросил он, все продолжая плакать, — я хочу учиться!

— А отец да мать знают?

— Нет!

— Почему?!

— Да они бы меня не пустили! Дяденька, отвези! Хочу учиться!

Крестьянин, смотря на плачущего мальчика, молчал. А потом, сняв шапку, перекрестился и сказал:

— Ну что мне делать с тобою?! Господь да благословит тебя. Садись поскорее, ты совсем озяб... Уж отвезу тебя в Москву...

И усадив мальчика в сани, накрыл его шубой, и они поехали. Когда приехали в Москву, крестьянин остановился у первой попавшейся церкви и с Васей вошел в нее. Мальчик истово молился с земными поклонами, прикладываясь ко святым иконам. А крестьянин, отыскав священника, рассказал о нем все, что успел узнать, и просил устроить судьбу этого необычного мальчика. Прощаясь с ним, крестьянин сказал ему:

— Как выучишься, не забывай меня грешного, молись обо мне!

Священник привел маленького Васю к Митрополиту Московскому Платону (Левшину) и рассказал ему необыкновенную его историю. В свою очередь Митрополит начал расспрашивать мальчика. Он оказался не по годам смышленым, и особенно поразил Митрополита своим знанием многих молитв наизусть. Владыка был поражен настолько, что взял его на свое обеспечение и зачислил в общежитие духовного училища. Так Вася закончил не только это училище, но и семинарию и Духовную Академию, и все с блестящим успехом.

И вот он, сын простых крестьян, Василий Михайлович Дроздов — Митрополит Московский, знаменитейший иерарх Церкви Российской. И всякий раз, когда он совершал литургию, на Великом входе за поминовением Царствующих Особ сразу поминал некоего “раба Божия Петра”. И все недоумевали: кто этот “раб Божий Петр”? И только со временем выяснилось, что Митрополит Филарет поминал того крестьянина Петра, который привез его, восьмилетнего, шедшего зимою по морозу “в Москву учиться”.

Архиепископ Феофан удивлялся изумительной остроте мысли Митрополита Филарета и его способности быстро и кратко эту мысль выражать. Владыка приводил несколько примеров. Однажды в присутствии Митрополита священники заговорили о книге известного церковного писателя и проповедника и сошлись на том, что она написана для любого читателя, простым языком, мысли простые и все в ней очень просто. И это “очень просто” звучало как бы легким упреком.

— Да, — ответил Митрополит, — книга написана очень просто, а написать ее так очень и очень непросто!

А вот иной случай. Одна пожилая и, видимо, простая женщина подошла к Митрополиту Филарету, когда он выходил из храма и спросила:

— Владыка, простите меня, окаянную, уж так у меня ноги-то болят. Приду в церковь и сразу сяду и все сижу. Ведь, поди, грешно это, да еще и как?!

На это Митрополит Филарет ответил:

— Милостив Господь к естественным немощам нашим. А что по болезни стоять не можете, то лучше сидя думать о Боге, чем стоя о ногах!

Это совсем не то, что в мире называется “острословием”, при котором острослов, вызывая улыбки или смех у слушателей, ищет своей славы. Митрополит же Филарет и говорил и писал таким языком во славу Божию. И эта способность была у него благодатным даром от Господа Бога...

Митрополит Филарет устроил Гефсиманский скит под Москвою, в котором иногда сам жил. А в начале двадцатого века в этом скиту подвизались два истинных, благодатных старца — иеросхимонах Исидор и иеросхимонах Варнава. К этим старцам ездил Епископ Феофан из Петербурга по духовной нужде и о них он часто рассказывал своим близким.

Старцы эти были весьма несхожи меж собой: отец Исидор был очень строгий, сама ревность о Господе, а отец Варнава, напротив того, благостный, очень смиренный и бесконечно милостивый. Возле него всегда ютились всякие бродяги и пьяницы. И всех он кормил. Старцу Варнаве делались неоднократно строгие замечания, ему запрещалось кормить этот, по сути дела, жалкий, погибающий люд. А милостивый старец жалел их и тайно продолжал кормить. Но случилось так, что один из бродяг, по прозвищу Федька Каторжный, всегда подвыпивший, а то и пьяный, по дьявольскому наущению пытался зарезать своего кормильца. Но, к счастью, это произошло на глазах у многих богомольцев. Они заступились и спасли от смерти блаженного старца. Федьку судили. Вызвали как пострадавшего и старца Варнаву. Судья спрашивает его:

— Расскажите, пожалуйста, отец, как все это было?

— А что было?!

— Этот преступник хотел вас зарезать. Вот и нож, который у него из рук выхватили!

— Да что вы пристаете к человеку? Он и не думал и не хотел меня зарезать.

— Как же не думал и не хотел?! Ведь он бросился на вас с ножом. Сколько свидетелей есть, и все как один свидетельствуют против него!

— Да что вы к нему пристали? Ведь он был пьян и ничего не помнит... Отпустите его, отпустите!..

При этом старец заявил, что если Федьку не отпустят, то он уйдет из скита, “от такого позора и великого греха”, что из-за него “осудили человека”. И пришлось отпустить преступника, потому что старца очень ценили и не хотели с ним расстаться. Сам Федька после этого плакал и просил прощения у старца Варнавы. А старец, после всем рассказывал, самоукорительно качая головою:

— Я под суд попал... Меня-то судили... Вот какой грех!..

В качестве послушника при этом старце жил мальчик двенадцати лет. Пришел он с родителями и сразу привязался к старцу да так, что с плачем упросил родителей оставить его при отце Варнаве. Что делать?! И родители уступили мольбам маленького сына. Его одели в подрясник и дали ему четки. И вот это дитя пожелало написать портрет старца. Старец благословил его. И дивное чудо совершилось: мальчик, никогда не рисовавший, написал красками великолепный портрет блаженного старца. С портрета смотрит на вас благостный старец, милостивый и всем прощающий. Это подлинное чудо совершилось по святым молитвам старца Варнавы.

Фотография с портрета была у Владыки Феофана, и он свидетельствовал, что это точная копия живого старца Варнавы. Владыка Архиепископ также говорил, что у старца Варнавы было огромное сходство с Преподобным Серафимом Саровским.

Другой старец, иеросхимонах Исидор, когда к нему приходили люди не по духовной нужде, а из простого любопытства, отсылал их к отцу Петру:

— Что вы ко мне пришли? Разве я старец? Идите к отцу Петру... К Петру, к Петру! Он даст вам наставление...

Этот “отец Петр” жил в том же скиту и очень был доволен и рад всякому, кто приходил к нему как к “старцу”. Но он был духовно в ошибочном состоянии, в таком состоянии, которое Святые Отцы называют “мнением” о себе. И как говорил Преподобный Симеон Новый Богослов, ошибочные искатели всегда найдут по себе и подходящего руководителя: “... таковых, говорю, Бог оставляет пребывать в том самообольщении, в которое впали сами по своей вине. Они, будучи омрачены тьмою своих страстей, похотей и пожеланий, и ходя в сей тьме, как в глубокой ночи, на таких же учителей попадают. И естественно. Потому что властитель тьмы имеет у себя учеников и слуг таких, которые ходят в сей тьме; на них-то попадают подобные же им и принимают их с радостью, находя их по мыслям себе, и учатся у них тому же, что сами наперед предызбрали и что порешили делать на пагубу себе”.

А те, что приходили к отцу Исидору по настоящей, духовной нужде, тех он принимал, внимательно выслушивал и давал наставление, хотя и очень строгое, такое, какое Господь ему внушал. И случалось, что старец Варнава частенько направлял своих посетителей к старцу Исидору, когда надо было кого-то хорошенько пробрать, чтобы человек пришел в чувство своей греховности. Посетитель не успевал и слова вымолвить, а старец наперед все говорит:

— А вам по вашей нужде непременно надо пойти к старцу Исидору. Он вам поможет. А мне этого не дано...

— Да нет, батюшка, я хотел бы к вам!

— Нет, нет! Господь благословляет к старцу иеросхимонаху Исидору. Идите с миром! И скажите ему, что я вас прислал к нему за наставлением... Так надобно... Это — воля Божия!

Эти два старца — Варнава и Исидор — дополняли друг друга. И поэтому между ними была такая духовная дружба.

Старец отец Варнава скончался в 1906 г., а старец отец Исидор — в 1908 г.

Но дабы не пропало меткое и духовно мудрое старческое слово, напомним, что перед своею смертью другой старец Варнава (ум. 1918 г.), сказал одной руководимой им девушке из знатного древнего рода, которую некоторые из нас лично знали и могила которой, уже глубокой старицы, находится на одном из кладбищ Франции:

— Всех люби и ото всех беги!

Глава седьмая

Среди студентов С.-Петербургской Духовной Академии был монах Иллиодор. Отличался он духовной пылкостью и повышенной ревностью. А о таковых Святые Отцы предупреждают, что они легко могут попасть в “прелесть духовную”, в духовное самообольщение. Это происходит оттого, что они по самоуверенности и самонадеянности начинают подвизаться без должного смирения, уповают на свои силы, а не на Господа. И Господь попускает им, а, вернее сказать, и нам, дабы вразумить нас и смирить, ведь попасть в эту духовную болезнь высокого о себе мнения и мечтания — начало всех страшных бед. Ибо Писание говорит: “Погибели предшествует гордость, и падению — надменность” (Притч. 16, 18). “Перед падением возносится сердце человека” (Притч. 18, 13). “Ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится” (Лк. 18, 14).

И вот с этим монахом пришлось Владыке Феофану немало помучиться. По смирению своему, Владыка не надеялся на себя и пригласил отца Иллиодора поехать к старцу, чтобы старец, по данной ему благодати, направил бы его жизнь духовную по верному пути... Собрались. В ожидании поезда на маленькой пригородной станции, Владыка, дабы не дать лишнего повода монаху к разговору, отошел от него и, по монашескому правилу, занялся внутренней молитвою. Но, взглянув в сторону Иллиодора, понял, что с ним происходит что-то неладное. Около него вертелся, как юла, какой-то смуглый мальчуган, очень похожий на цыганенка. Мальчик выделывал ногами и руками что-то, как бы плясал. “Да откуда он взялся, этот цыганенок?” — подумал Владыка Феофан, наблюдая, как Иллиодор, поглощенный зрелищем, пристально смотрел на мальчишку.

Владыка Феофан окликнул монаха по имени, но тот не услышал. Он был настолько увлечен и, казалось, загипнотизирован этим смуглым мальчуганом. А непонятный “цыганенок” все быстрей и быстрей плясал вокруг Иллиодора. Владыка Феофан снова позвал монаха, и он снова не откликнулся на зов. Владыка Феофан подошел к нему и увидел, что тот как бы не в себе и не может оторваться от непонятного зрелища. Тогда Владыка Феофан взял его за рукав рясы и потянул за собой. Только так и отвел его в сторону.

А “цыганенок” бесследно исчез, будто его и не было.

Все это было очень и очень странно. Только потом уже стало ясно, что это было какое-то необъяснимое, но сильнейшее бесовское наваждение. Редчайший случай: днем, на людном месте, на перроне резвились бесы.

Это чрезвычайное происшествие на пути к старцу не предвещало ничего доброго для Иллиодора.

Обо всем происшедшем Владыка Феофан рассказал старцу в присутствии Иллиодора. Но сам Иллиодор был в особом состоянии: то ли подавлен случившимся, то ли всецело поглощен увиденным, оставаясь безучастным к тому, что говорил Владыка. И даже слова старца не затронули чувств Иллиодора. Он как бы замкнулся в себе. Старец говорил о величии Божием и о ничтожестве и греховности человеческой. О том, что единственный путь к Богу — это путь смирения. Но монах Иллиодор или не слушал, или даже не слышал... Так Владыка Феофан и монах Иллиодор без видимых результатов вернулись в Петербург. Здесь постепенно Иллиодор начал приходить в себя. Но тут снова произошло с ним нечто маловероятное.

По совету старца Владыка Феофан не выпускал из виду отца Иллиодора. Однажды после литургии Владыка, отец Иллиодор, а с ними мальчик-послушник вернулись на квартиру Владыки, в здание Академии. Было это в полдень. Феофан прошел к себе наверх, а они остались в нижней половине... И вдруг они видят в глубине зала трех великанов с искаженными злобою лицами, вооруженных дубинами. Обращаясь к Иллиодору, они яростно кричали: “Мы тебе покажем! Мы тебе покажем!.. ”

До крайности перепуганные, Иллиодор и мальчик-послушник вбежали в кухню и заперли за собою двери. Мальчик схватил длинную кочергу и в испуге начал стучать в окна, созывая людей на помощь. Сбежались люди. На “потерпевших” не было лица. Мальчик сразу убежал домой, к родителям. Крайне потрясен был происшедшим и отец Иллиодор. Владыка старался его успокоить. Он говорил о том, что в монашеской жизни надо быть всегда готовым к подобным переживаниям. Это бесовские козни. Бесам нельзя верить ни в чем. Будучи немощными, они принимают вид гигантов, чтобы, с одной стороны, напугать, а, с другой, внушить чувство гордости: вот какой я, мол, для них опасный, что вышли против меня три свирепых исполина с дубинами. А хотят они только одного, чтобы возбудить великое самомнение и гордость. И через нее погубить человека... Но и в тот момент отец Иллиодор был “глух” ко всем наставлениям.

То, что произошло среди бела дня в покоях Владыки Феофана, Святые Отцы называют “бесовскими страхованиями”, бесовскими запугиваниями. Демоны пытаются запугать подвизающегося настолько, чтобы он отказался следовать подвижническим путем. Для этого они обычно принимают устрашающий, грозный вид, как и в данном случае. Будучи по существу малосильными, они всегда очень коварны и злы. И привидение в образе “трех великанов”, по хитрости их, преследует не одну, а несколько целей. Приняв грозный вид, они свое действие сообразуют с духовным состоянием искушаемого. Мальчика они просто запугали и, возможно, он откажется в последующие годы жизни идти монашеским подвижническим путем. Но главный прицел их мечтаний был направлен на Иллиодора, его-то они и хотели выбить из колеи подвижнической жизни. И действовали они очень коварно. Прежде всего они запугали о. Иллиодора. И он испугался. И свидетелем его испуга был Владыка Феофан, как в первом случае — с “цыганенком”, так и во втором — с “тремя великанами”. Иллиодор понимал, что допустил малодушие. И сознание своего малодушия вызвало в нем болезненное чувство. “Если же кто и подвизается, не увенчавается, если незаконно будет подвизаться” говорит Писание (2 Тим. 2, 5). Он впоследствии силился доказать и себе и свидетелю своего испуга, Владыке Феофану, что не был запуган бесами. А им как раз это и желательно, они того и добивались: он решает их победить своею еще большей ревностью, а не Божией силою. А такая ревность, конечно, будет “ревностью не по разуму духовному” (Рим. 10, 2). Это не та смиренная ревность, которую испрашивают у Бога и получают помощь от Него, но та гордая демонская ревность, которую сам человек разжигает в себе. Это то, о чем говорит Апостол: “не разумея праведности Божией, и усиливаясь поставить собственную праведность, они не покорились праведности Божией” (Рим. 10, 3). Это путь — глубоко ошибочный, самонадеянный, путь прелестный. За всем этим скрывается превозношение себя, гордыня. “Бог гордым противится, а смиренным дает благодать” (Иак. 4, 6).

И вот Иллиодор кончает Духовную Академию уже иеромонахом. В глазах простого народа он быстро приобретает широкую известность своими пламенными проповедями и речами. К нему стекаются огромные толпы. Простой народ его считает своим вождем. Под влиянием этого он все более и более предается погибельной гордости... В конце концов он одевает белый “митрополичий” клобук и появляется перед народом на белом коне. А, дойдя до этого, он отваживается творить своего рода и “великие чудеса”. Так на Волге он объявил собравшимся, что на этом месте в три дня воздвигнут Божий храм... “Пусть каждый принесет сюда по одному кирпичу. Ведь нас здесь тысячи! — говорил он. — И из этих всенародных кирпичей, мы, с Божией помощью, нашими руками воздвигнем здесь великий храм... ”

В этих словах был явный намек на слова Евангельские.

У Иллиодора была горделивая мысль, порожденная ложным толкованием Евангелия, — сделать то, что Иисус Христос не сделал.

Небывалое воодушевление охватило толпы народа. Несли не только по одному кирпичу, а везли на подводах и весь необходимый материал для постройки храма... Работа закипела. Руками народа творилось небывалое чудо. В три дня храм был готов. Самозваный “митрополит” Иллиодор торжественно его “освятил” и совершил в нем благодарственное моление.

Именно в этом “увлечении разгорячением” отец Иллиодор и попытался одними “человеческими силами” удержать народ от “отступления”, в то время как Сам Господь, по нераскаянности народа, предоставил ему свободу падать в пропасть. А кончилось все это для Иллиодора более чем печально. Он отрекся от священного сана, снял монашество и женился...

И Сергей Васильевич Труфанов, мирское имя Иллиодора, находясь в “духовной прелести” или в обольщении и самообольщении, наделал много нерассудительных поступков. Аскетический писатель, Епископ Игнатий Брянчанинов, называет это состояние “кровяным, вещественным, страстным разгорячением” и объясняет все происходящее с прельщаемым “этим горестным, гибельным разгорячением” (И. Брянчанинов. Аскетические опыты. О прелести, т. 1).

Познакомившись с Г. Е. Распутиным-Новых, Иллиодор сразу стал горячим его приверженцем. Но под влиянием Преосвященного Феофана, руководствовавшегося писаниями Святых Отцев, он понял, что Григорий Ефимович не может быть признан “истинным”, а увлечение им как “прелестным” приводит к прелести. И насколько ранее Иллиодор был привержен Распутину, настолько стал его врагом, заимствуя методы из арсенала политической борьбы, дурно понимаемой, а отнюдь не из обычаев и правил монашеской жизни.

На пути своего отрезвления от начальной прелести Иллиодор не сумел удержаться в должных, благословенных пределах, потому что сам находился в ошибочном духовном состоянии. И, принимая искусительные мысли, навеваемые “отцом лжи” и “человекоубийцей дьяволом”, подталкивавшим его в пропасть, Иллиодор доходит до того, что в своем неистовстве приносит себя в “жертву” и одновременно “мстит” ... Распутину. Он женится на особе, “обманутой” его бывшим другом, сняв сан и монашество (см. воспоминание об этом князя Юсупова).

В порядках духовной жизни, как говорит Епископ Игнатий Брянчанинов, прелесть приводит к самоубийству (“О прелести”, — т. 1). И такое духовное самоубийство совершил над собою ошибающийся Иллиодор в состоянии духовной прелести.

Архиепископ Феофан получил от него, уже Сергея Труфанова, отца семерых детей, письмо из Америки. В нем он оплакивал свой великий грех прелести и отступления. Но Господь явил к нему великую милость — вера православная в нем возродилась. Он писал: “Я сознаю мои непростительные грехи перед Святою Церковью и лично перед Вами и прошу, умоляю Ваше Высокопреосвященство помолиться обо мне, погибающем, чтобы принести Господу сокрушенное покаяние и избавиться от обольщения, в каком я находился!”

Так закончилась трагическая страница самонадеянной и гордой духовной жизни, страница весьма и весьма поучительная. “Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет” (Гал. 6, 7).

“Бог гордым противится, а смиренным дает благодать” (1 Пет. 5, 5).

Глава восьмая

“Весь мир лежит во зле” (1 Ин. 5, 19) — таков приговор Божественного Писания. И мы видим, что несчастный мир буквально тонет во всякой неправде, в сознательной лжи и обмане. И людям трудно отыскать святую правду, потому что она скромна и голоса ее не слышно, а ложь — самоуверенна, напориста, широковещательна. И все к ее услугам: газеты, журналы, книги, радио, телевидение, трибуна, даже на “высшем уровне”.

Как нагло оболгана историческая Россия, и в первую очередь теми, кто ныне правит страною. Уже не найти ни одного славного имени в прошлом, не задетого неправдою или клеветою. И нет ничего удивительного в том, что среди миллионов оболганных находится и светлое имя Архиепископа Феофана. От Господа сложилась его жизнь. Он не искал того, но вошел в частную духовную жизнь Августейшего Семейства, став духовником Императрицы и Ее Царственных детей. Не он искал, а его искали... Но это дало повод к тому, чтобы его оклеветать. В вину ему вменяется то, что он, яко бы, ввел Распутина в Царскую Семью.

Бесчестная, беспринципная, готовая на любую ложь и клевету, на любые обманы и подлоги антихристианская советская власть имела в своих руках все архивы прошлого России и могла до неузнаваемости исказить содержание первоисточников.

Вот так и поступила эта власть, фальсифицировав доступные ей биографические материалы, в которых затронут вопрос взаимоотношений Царской Семьи с Распутины