Мирон Долот

ГОЛОДОМОР

W.W. Norton & Co. · New York · London · 1985

Я посвящаю эту книгу
тем украинским крестьянам, которые
были умышленно доведены до голодной смерти
во время голода 1932-1933 годов.
К сожалению, невозможно в полной мере описать и донести
их невыносимые страдания.

«Души миллионов убиенных стучатся в сердце и обращаются к живым»

Обратный перевод с английского: О. Боуш.

ВСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

Политика принудительной коллективизации, введённая в конце 1929 года, призывала всех крестьян к вступлению в колхозы, что крепко привязывало крестьянство к коллективному хозяйству подобно крепостной зависимости, прекратившей своё существование более 70 лет назад. Колхозы были созданы, но не без сопротивления со стороны крестьянства. Крестьяне усиленно противостояли коллективизации. Они держались за свои земельные участки и свою собственность, составлявших смысл всего их существования, и эта борьба стала вопросом жизни и смерти. Но, не имея оружия, неорганизованные, при отсутствии лидеров, крестьяне не могли противостоять государственной военной силе. Они были безжалостно подавлены. Их деревни подверглись разрушениям и обезлюдили. Население вымирало миллионами. Одни были сосланы в концентрационные лагеря или изгнаны из родных мест в богом забытые северные регионы, другие «просто» безвозвратно исчезли. Тем, кому удалось уцелеть, пришлось, сжав зубы, всё-таки вступить в колхозы, чтобы спасти себя и свои семьи. Так завершилась эта битва: крестьяне понесли поражение, а коммунисты одержали победу. Таким образом, всего за несколько лет навсегда оказался погубленным традиционный уклад деревенской жизни.

Голод вспыхнул в Казахстане, на Кубани и в районах, прилегающих к Дону. Но эти воспоминания рассказывают исключительно о голоде на Украине в 1932-1933 годах.

Некоторые считают, что голод на Украине оказался результатом коллективизации. Есть сторонники идеи искусственного провоцирования голода с целью загнать крестьян в колхозы. Наконец, существует мнение, что голод по своей сути стал проявлением геноцида, то есть тщательно выношенного плана по ликвидации украинского народа как нации.

Анализ причин голода выходит за рамки этой книги. Этим должны заняться специалисты. Тем не менее, я полностью убеждён, что этот голод имел политическую и национальную, или вернее, антинациональную основу. Я считаю, что между голодом и политикой национальности существовала прямая связь, особенно на Украине.

Эта книга имеет длинную историю. Первые 24 главы были написаны до 1953 года. Тридцать лет спустя, достигнув семидесятилетнего возраста, многое познав и став более критичным, я решил завершить свой труд и вынести его на суд читателей. Всё это время я находился под впечатлением величайшей человеческой трагедии, непонятой и непознанной ещё многими. Надеюсь, что мне удалось раскрыть суть рассматриваемых событий и сделать правильные выводы.

В истории человечества нет описания подобного преступления по уничтожению целого народа с помощью голода, тем более таким хладнокровным способом. Я обратился к исторической науке на предмет голода в различные эпохи, чтобы сделать сравнение с событиями на Украине. Мне пришлось ознакомиться с историей голода, вызванном неурожаем картофеля в Ирландии в середине XIX века, и трагедиями в Китае и Индии, когда периодически в результате возникавшего голода уносились жизни миллионов людей. Все эти бедствия происходили по естественным причинам, не подвластных воле человека. Это оказывалось результатом неурожаев из-за плохих погодных условий или нашествия растительных вредителей. Так, в Ирландии голод развился из-за неурожая картофеля, являвшегося основным продуктом питания этой страны, а голодные годы в Китае или Индии были обусловлены засухами или перенаселением в определённых районах.

Но голод на Украине в 1932-1933 годах стал голодом политическим. По словам Малкольма Маггериджа, ставшего свидетелем этого голода, «Это было целенаправленным созданием бюрократического мозга». В действительности, это оказалось геноцидным голодом, применённым руководством коммунистического государства с целью подчинения украинских крестьян.

Голод 1932-1933 годов в Советском Союзе целиком игнорированное, умалённое, неверно истолкованное и искажённое событие. Даже в наши дни советская историческая наука отрицает существование этого факта.

В этой книге я рассказал, что происходило в моей родной деревне между 1929 и 1933 годами. Всё, о чём я говорю, имело место в действительности. Хотя запись разговоров и выступлений не воспроизведена дословно, но они точно отражают, что было сказано в конкретных условиях. Я привожу их по памяти.

Некоторые читатели могут усомниться, как мне удалось восстановить столько событий в деталях, спустя много лет. На самом деле, в этом нет ничего удивительного. Прежде всего, невозможно изгладить из памяти травму и трагедию своей жизни, как не старайся. Во-вторых, нельзя забыть подробности борьбы за собственное выживание. Это было время, когда всё население Украины жило от одной компании, проводимой государством, до следующей, от одного выступления вождя до другого, от одной партийной резолюции до другого, от одного государственного указа до другого, и, наконец, от одного колхозного или заводского собрания до следующего. Я не могу всего этого забыть. Подробности и даты, приведённые в книге, были тщательно сверены с советскими газетами того времени.

Моим читателям я должен пояснить, что Мирон Долот — это мой псевдоним, под которым я публикую свои статьи и книги в США, Германии и Швейцарии.

ГЛАВА 1

Я вырос в обычном украинском селе Черкасского уезда, удалённой от столицы Украины, Киева, на сотни километров. Деревня раскинулась на северном берегу реки Тясмин, одного из многочисленных притоков Днепра. Место было очень живописным. На юге за рекой возвышались зелёные холмы, а на севере протянулись бескрайние чернозёмные просторы. Они были исчерчены полосами распаханных полей. Каждую весну и лето километры колосящейся пшеницы скрывали эти полосы. Волны тяжёлых колосьев, зелёных весной и золотистых летом, пробегали по полям при дуновении лёгкого летнего ветерка. После сбора урожая земля опять обнажалась, словно оплакивая потерю своей былой красоты. К концу года наступал новый цветовой цикл, белоснежный, и горизонт сливался с серо-голубым морозным небом.

Наше село было большим: в нём насчитывалось около восьмисот дворов, и проживало почти четыре тысячи человек. В центре стояли общественные постройки: церковь, школа, торговая лавка, здание местного управления, почта и дом врача, где он жил и принимал больных. Центральная площадь села служила местом игры детворы, здесь люди встречались и обсуждали свои проблемы, здесь же располагался и базар.

Традиционно в украинских сёлах и деревнях крестьянские хаты стояли рядом друг с другом. Улицы без тротуаров не имели названий, но каждому дому присваивался номер. Главная улица проходила через всё село и соединяла его с внешним миром.

Наши хаты имели простое убранство и не отличались сложностью постройки. Они возводились из грубо отесанных балок и брусьев, которые обмазывались глиной, и имели крышу, обычно покрытую соломой. Жестяная крыша считалась признаком достатка, и я могу вспомнить только несколько таких крыш в нашем селе. Большинство хат имело только одно просторное помещение внутри, служившее одновременно для многих целей, в том числе, для приготовления еды и для сна всей семьи. Деревянные полы были редкостью, как и стены, они выкладывались из глины. Но, не смотря на простоту жилища и условия жизни в них, они содержались в чистоте и уюте.

Рядом с каждой хатой имелся сад с огородом, росли фруктовые деревья, а на подворье содержались куры, гуси и утки. В хлеву держали лошадь, одну или две коровы и несколько свиней. На крыльце или около ворот обычно отдыхала собака.

В нашем бедном и перенаселённом селе только несколько крестьян имело более чем двадцать гектаров земли. Хотя и бедные, но селяне не считали себя Богом забытыми людьми. После изнурительного рабочего дня весной и летом молодёжь собиралась на околицах и танцевала, пела и играла в игры далеко за полночь. Семьи ходили друг к другу в гости, навещали друзей или проводили время в кругу семьи, сочетая приятное времяпровождения с изобилием еды и питья. Хотя это и было запрещено, но селяне обычно гнали собственный самогон.

Наше село жило одной жизнью. Было принято оказывать помощь соседям по хозяйству или в случае каких-то несчастий, а по вечерам после работы собираться вместе. Иногда на такие мероприятия приглашали музыкантов, танцевали, ели и пили до самого утра.

Нас ничего не связывало. Любой был свободен уехать из села в поисках работы. Мы ездили в большие города и близлежащие населённые пункты на свадьбы, ярмарки и похороны. Никто не спрашивал у нас документов и не задавал вопросов о целях наших поездок. Мы были свободными людьми.

Гостеприимность была в почёте. Все, приходившие в наш дом, встречались как желанные гости. Мы могли жить впроголодь, но всякого пришедшего потчевали всем, чем могли.

Несмотря на бедность и лишения, мы не знали чувства страха. Днём никто не запирал свой дом на замок. Старики и молодёжь, чей путь лежал через наше село, не боялись нападений или преследований.

Приближение зимы всегда ожидалось с большой радостью. Мне даже кажется, что чем суровее была зима, тем больше было веселья, особенно среди нас, детворы. Не было конца катанию на коньках, лыжах и санках. Крепкий мороз, глубокий снег и метели создавали условия для отдыха крестьянам и были предвестниками хорошего урожая на будущий год. Короткие зимние дни и долгие холодные ночи заставляли нас проводить большую часть времени в доме. Никто не мёрз, потому что у каждого было припасено достаточно дров. После завершения работ по дому и в хлеву мы собирались в доме и занимались чтением, писанием или рассказывали друг другу истории, играли в игры, пели и танцевали.

В 1929 году появились слухи, что Коммунистическая партия и Советское правительство постановили провести коллективизацию всех крестьянских хозяйств. Фактически, объединения под названиями ТОЗ, артели, коммуны и совхозы уже существовали долгое время. На самом деле, за исключением совхозов и коммун, эти объединения не являлись коммунистическим изобретением, а были известны в дореволюционное время. Они возникли как добровольные крестьянские товарищества. Основными стимулами этих организаций стали защищённость от конкуренции, возможность получать государственные кредиты и существенная помощь в обеспечении сельскохозяйственным инвентарём и семенами. На Украине существовало два вида сельскохозяйственных кооперативов (объединений): ТОЗ — Товарищество по Обработке Земли, и артель. Только труд и земля, или её часть, а также тяжёлая сельскохозяйственная техника были коллективными. Домашний скот, жильё и даже часть земель находились в личной собственности крестьян. Это была свободно организованная ассоциация, из которой любой её член мог беспрепятственно выйти.

Артель представляла собой группу людей, занимавшихся одним ремеслом и объединённых в кооператив по производству конкретной продукции. Сельскохозяйственные артели состояли из крестьян, решивших объединить свои земельные участки, инвентарь, лошадей и совместно заниматься выращиванием урожая. Их работа оплачивалась в зависимости от вложенного в общее дело труда. Каждый член артели имел право содержать собственный дом, корову, овец, коз, свиней и домашнюю птицу. Во время полной коллективизации в Советском Союзе артель стала прообразом того, что сегодня известно как коллективное хозяйство.

Сельскохозяйственные общины, которые по коммунистической теории представлялись наивысшей формой организации внегородской жизни и труда, начали возникать во время периода Военного коммунизма (в годы Гражданской войны 1918-1921 гг.). Обычно они организовывались на территории бывшей помещичьей усадьбы. Сельскохозяйственные общины (коммуны) имели в своей основе не только коллективное ведение хозяйства, но и обобществление всех сторон жизни, в том числе общих домов, столовых, детских садов и яслей и т.д. Члены этих коммун были лишены права на частную собственность, за исключением самых необходимых личных вещей. Коммуны получали большую поддержку со стороны Коммунистической партии и правительства, но, тем не менее, они были обречены на неудачу. Они или распускались, или, что имело место в большинстве случаев, преобразовывались в государственные хозяйства — совхозы.

Совхоз представлял собой государственное предприятие с привлечением наемных рабочих, получавших регулярную зарплату. Сельскохозяйственные рабочие, занятые на таком предприятии, не были крестьянами в полном смысле этого слова. Они были лишены права голоса при распределении дохода от продажи произведённой продукции и участия в вопросах управления.

Все эти коллективные хозяйства организовывались на добровольной основе, исключавшей какое-либо давление. На самом деле, крестьяне часто становились свидетелями краха этого вида хозяйства и смеялись над попытками коллективизации. Зачем же правительству было повторять свои ошибки? Но их смех оказался преждевременным.

Где-то в конце декабря 1929 года, когда слухи о принудительной коллективизации стали реальностью, в наше село прибыли какие-то люди. Мы вскоре узнали, что они являлись официальными представителями Коммунистической партии и Советского правительства. Они имели поручение организовать в нашем селе колхоз.

Эту группу из десяти человек возглавлял «двадцатипятитысячник». Остальные именовались агитаторами. Эти названия были непривычными для нашего слуха, но понадобилось совсем немного времени, чтобы мы поняли их значения.

Для выполнения всеобщей коллективизации ЦК Коммунистической партии призвал двадцать пять тысяч наиболее активных и преданных своих членов по всей стране. Поэтому этих коммунистов стали называть «двадцатипятитысячниками». Мы упростили это название до «тысячников». После короткого инструктажа по методам коллективизации эти «тысячники» были направлены по разным регионам. Для обеспечения эффективности в их работе им давались практически неограниченные полномочия. Они подчинялись непосредственно ЦК Коммунистической партии Украины.

Каждый «тысячник» сопровождался группой агитаторов. Они выбирались в каждом районе из числа коммунистов или комсомольцев.

«Тысячник» и его агитаторы были людьми, прожившими свою жизнь в городах — профессора, учителя и заводские рабочие. Когда они приехали в наше село, то некоторые из них пытались завязать разговоры с мимо проходящими селянами. Другие просто прогуливались по округе, с любопытством разглядывая всё и всех, словно они раньше никогда не видели деревни и её жителей.

Их внешний вид забавлял нас. Незагорелые, бледные лица и городская одежда никак не вязалась с деревенской средой. Осторожно ступая, стараясь не испачкать свои начищенные ботинки, они выглядели настоящими пришельцами среди нас.

Хотя они демонстрировали интерес и энтузиазм к их новому окружению, им не удалось скрыть презрение к деревенской жизни. Селяне посмеивались над «городскими», и спустя несколько дней эти незнакомцы стали «героями» многих забавных историй.

Нашего «тысячника» звали Цейтлин, точнее — товарищ Цейтлин. Хотя он пробыл в нашем селе несколько месяцев, мы так и не узнали его полного имени. Товарищ Цейтлин являлся для нас скорее олицетворением режима, чем просто человеком. Нам стало известно, что он прибыл из Киева, и что он вступил в партию ещё до революции. Хотя его прежняя профессия осталась для нас загадкой, было ясно, что он мало разбирался в вопросах сельского хозяйства. Никто не мог определить его национальность. Он немного говорил по-украински, но было очевидно, что он не из наших краев.

Товарищ Цейтлин был небольшого роста с огромной головой на узких плечах. Мы никогда не видели его улыбающимся. Казалось, что он всегда поглощён в какие-то проблемы. Он редко разговаривал, а когда и говорил, то только официально и партийными штампами. Лишь иногда он здоровался с селянами, да и то небрежно.

Все партийные и государственные представители, прибывшие в наше село, имели разные виды оружия, обычно скрытое от посторонних глаз. Но товарищ Цейтлин, очевидно, не догадывался о своей популярности в нашем селе и всегда открыто носил наган на поясе. Без всякого промедления он вступил во власть. С первого же дня своего прибытия он начал обходить хату за хатой. Эти визиты породили много историй. Один забавный случай был особенно популярен: рассказывали, что при осмотре крестьянской конюшни кобыла махнула хвостом и оставила на его лице следы навоза. «Фу, проклятая корова!» — прорычал он сердито и пнул кобылу ногой. Кобыла ответила тем же, и крестьянину пришлось помочь товарищу Цейтлину подняться на ноги.

Ретивость кобылы отпугнула его от дальнейшего осмотра. В загоне для телят он «загладил» свою ошибку. Видимо, желая убедить крестьянина, что он не боится животных, подошёл к телёнку. «Какой прекрасный жеребёнок!», — воскликнул он.

Крестьянин оказался тактичным человеком, и, не осмелившись поправить своего гостя после первой промашки, на этот раз вежливо заметил: «Это не жеребёнок. Это телёнок, детёныш коровы. Жеребёнок — это детёныш лошади». Товарищ Цейтлин резко возразил: «Жеребёнок или телёнок. Какая разница! Мировая пролетарская революция не пострадает от этого».

Последняя фраза была его любимым выражением, хотя тогда мы ещё не понимали, что это значит. Но нас позабавило незнание представителя партии и правительства разницы между лошадьми и коровами.

Однако товарищ Цейтлин хорошо знал свою работу. Он также знал, как выполнять инструкции партии. В то время, когда селяне забавлялись историями о недалёкости товарища Цейтлина, в центре села проводилась оживлённая работа. Туда по вызову являлись определённые крестьяне, что вселяло в нас любопытство и страх. Почти каждый день на селе появлялись новые незнакомцы, чаще всего — в офицерской в форме. Мы часто видели «тысячника» в окружении агитаторов и незнакомцев, инспектирующего дома.

Однажды прибыла команда телефонистов и быстро провела телефонную линию между нашим селом и районным центром. Только несколько селян знало, что такое телефон, но даже они не могли предположить назначение телефона в нашем селе. Новые должностные лица не преминули указать на это событие, как на символ величайшего прогресса на селе под руководством Коммунистической партии.

ГЛАВА 2

Совсем недолго стратегия товарища Цейтлина оставалась для нас загадкой. Первое происшествие случилось морозным ранним январским утром 1930 года, когда жители нашего села ещё спали. Было арестовано пятнадцать человек. Говорили, что чекисты прибыли в село ночью и, затолкав с помощью местных властей арестованных в свой воронок, исчезли ещё до пробуждения села.

Среди арестованных оказались наиболее известные жители села: школьный учитель, работавший в селе с дореволюционного времени; член местного Совета, влиятельный и пользовавшийся всеобщим уважением человек, разбиравшийся в юридических вопросах; и владелец местной лавки. Остальные были обычными крестьянами с хорошей репутацией. Никто не знал, за какие преступления их арестовали и куда отвезли.

Это пугало. За одну ночь мы лишились лучших людей. Крестьяне, в большинстве своём неграмотные и невежественные, стали, следовательно, более беззащитными и уязвимыми.

Почти сразу же семьи арестованных крестьян были выгнаны из своих домов. Я оказался свидетелем несчастья одной такой семьи. Мы жили недалеко от одного из арестованных, Тимиша Запорожца, которого мы, дети, звали дядей Тимиш. Около полудня в его хату заявилась группа представителей власти. Жене дяди Тимоша было объявлено, что поскольку её муж оказался «врагом народа», всё его имущество должно быть немедленно конфисковано и передано в собственность государства. Женщина, сильно расстроенная и не понимавшая, что происходит, пыталась спорить с ними. Она спросила, какое преступление против людей совершил её муж, что его объявили врагом народа. Но чиновники не были расположены к обсуждению этой темы. Они повторили приказ освободить дом. Её разрешили взять только одежду для себя и детей. Всё остальное должно оставаться на месте.

Только теперь несчастная женщина поняла, что происходит. Со слезами на глазах она умоляла их разрешить ей остаться с детьми в доме ещё на одну ночь, чтобы собрать нужные вещи. Но все уговоры были напрасны. Они опять повторили приказ. Женщина потеряла сознание и упала на пол. Её дети начали плакать. Главный в группе приказал поднять её с пола и вынести в сани, стоявшими уже наготове у дома на улице. В этот момент она пришла в себя и, рыдая, сказала, что ей некуда ехать. В этом доме, построенном ей самой, мужем и детьми, она прожила много лет.

Но слёзы и мольбы не помогли. Представители власти велели ей поторопиться. Один из них взял её за плечи. Закричав, женщина вырвалась. Тогда они схватили её, она сопротивлялась и рвала на них волосы. В конце концов, её выволокли из дома и бросили в сани. Пока двое мужчин удерживали её, детей вынесли на улицу. Какие-то их вещи швырнули на сани, и они тронулись с места. Всё ещё удерживаемая двумя «товарищами», жена дяди Тимиша и его дети, причитая и крича, исчезли в зимней мгле.

Позже мы узнали, что их увезли на железнодорожную станцию и погрузили в специальный товарный состав, отправившийся на север. Та же участь постигла и других арестованных людей. Больше мы о них ничего не слышали.

Спустя несколько дней после этих событий нас собрали на митинг. Он проходил в доме того же Тимиша Запорожца. Всё в доме подверглось перемене. Стены оказались снесёнными, и трёхкомнатный дом превратился в большую казарму с грубо отёсанными скамейками. Нам стало понятно, что Тимиш пал жертвой собственного дома. Представители власти арестовали его только потому, что им нужно было большое помещение.

На этом собрании нас оповестили, что на селе теперь будет новое начальство. На первых порах это сообщение не вызвало никакого беспокойства. Просто предполагалось разделить наше село на отдельные секторы, названные Сотнями, Десятками и Пятёрками.

Я в то время был мальчишкой и не интересовался последствиями такого деления. Только позже я осознал, какой неизбежной ловушкой стала новая система руководства. Благодаря этому разделению «тысячник» и его сподручные оказались способными установить беспредельный контроль над селом. Более того, теперь он мог обнаружить и уничтожить любое сопротивление партийной политике, и, следовательно, быстро провести коллективизацию всего села.

Наше село состояло из почти восьмисот дворов и четырёх тысяч жителей. Его разделили на восемь Сотен, восемьдесят Десяток и сто шестьдесят Пятёрок, в целом, 248 подразделений. Поскольку каждое подразделение возглавлялось представителем сельского Совета, то на селе стало насчитываться 248 чиновников — представителей власти. Кроме того, к каждой Сотне был приписан пропагандист, а к каждой Десятке и Пятёрке — агитатор. Таким образом, число должностных лиц удвоилось и дошло до 496. Помимо всего этого, при каждой Сотне формировалась Хлебозаготовительная Комиссия.

Эти комиссии рассылались по всем деревням и сёлам Украины. Сначала в каждом селе была только одна комиссия. Но уже при первых шагах коллективизации такая комиссия прикреплялась к каждому сельскому подразделению, например, к каждой Сотне. Контролируемые Коммунистической партией, эти комиссии организовывались с единственной целью: конфискации собранного урожая. Позже, когда была провозглашена установка на полную коллективизацию и «ликвидацию кулаков как класса», эти комиссии превратились в основную силу по организации коллективных хозяйств и экспроприации кулаков. Фактически, они стали деспотическими правителями на селе.

Эти новые хлебные комиссии состояли из десяти или более человек, увеличивая численность местных представителей власти до 576. Наконец, было ещё три постоянных выконавца, местных милиционеров, для каждой Сотни, общим числом двадцать четыре человека. Они являлись важными представителями власти и имели право арестовывать людей без всяких юридических формальностей. В целом на селе появилось 600 представителей власти, или 75 управленцев на каждую Сотню. Таким образом, каждое подразделение из ста дворов контролировалось 75 человеками. Если сюда присоединить 35 членов сельского Совета и 17 колхозных чиновников, то это число станет ещё больше. На самом деле, у нас на селе имелось 652 активных исполнителей власти. Другими словами, на шесть жителей приходилось по одному управленцу.

Большинство должностей было поручено обычным крестьянам, и тем самым, они сами оказались в двусмысленной ситуации. Они ненавидели идею коллективного хозяйства, и в то же время сами стали инструментом по её осуществлению. Они должны были выполнять свои обязанности как солдаты. У них не было другого выбора, кроме как подчиняться приказам. Любой член такой организации считался представителем власти, независимо от того, был ли он прислан правительством или являлся местным жителем. Титул «представитель власти» значил очень многое, поскольку давал практически неограниченные полномочия его обладателю. Таким образом, обычный житель старался избегать даже малейших контактов с местными властями, в то время как служение им давала ему громадные преимущества.

Простой крестьянин становился одним из представителей власти сразу же после вступления на должность члена комиссии, комитета или какого-то вида бригады, созданных для официальных целей.

Согласно коммунистической концепции, быть представителем советской власти считалось почётной обязанностью. Отказ служить этой власти означал предательство — самое тяжкое преступление. Каждый отказавшийся от должности или сопротивлявшийся властям подвергался тяжёлому наказанию как враг народа. Эта политика внедрялась с такой жестокостью, что только очень немногие осмеливались не принять новой должности или открыто противостоять власти.

Чтобы выслужиться перед государством представители власти должны были стараться во всю. Любой промах мог быть истолкован как отказ подчиниться партии и правительству. Поскольку их основной задачей была коллективизация и сбор сельскохозяйственной продукции, то они должны были коллективизировать самих себя и отдавать свою продукцию.

Раньше на селе имелось только одно начальство — Сельский Совет, выбираемый на общем собрании с одновременным избранием председателя Совета и секретаря. В то время такие организации как Коммунистическая партия и Комсомол ещё не играли важной роли в административной жизни деревни, и членство в этих организациях было большой редкостью в нашем селе.

Однако с развёртыванием коллективизации эта система самоуправления была ликвидирована. Общая деревенская сходка и сельский Совет лишились своей силы в пользу коммунистической партии, членство в которой стало возрастать среди сельских жителей. Организация коммунистической партии, подменив собой сельский Совет по всем вопросам, стала хозяином села, диктуя свои решения на общем собрании его жителей. В результате, общее собрание превратилось в послушную марионетку компартии. То же произошло и сельсоветом. Только коммунисты и комсомольцы или люди с несомненной преданностью партии и правительства имели право быть избранными или назначенными на ответственные должностные посты.

Вскоре после появления нашего «тысячника» в селе возникли две новые организации: Особый Отдел и Рабоче-Крестьянская Инспекция. Обе стали наводить ужас на жителей села.

Особый Отдел был составной частью ГПУ. Официально его представлял только один человек, занимавший кабинет в сельсовете и всегда одетый в полную форму ГПУ. Всё, что происходило за его дверями, а также имена его секретных агентов, оставались для нас загадкой. Однако считалось, что в каждую Сотню был внедрён один осведомитель, информировавший ГПУ о каждом жителе села конкретной Сотни.

Рабоче-Крестьянская Инспекция представляла собой местную форму одноимённого Комиссариата. Позже это стало называться Комиссией Государственного Контроля. Задачей Инспекции была проверка работы государственных организаций и выяснения преданности их работников. С провозглашением полной коллективизации партия и правительство уполномочило этот Комиссариат полностью контролировать эту политику.

Рабоче-Крестьянская Инспекция также была представлена в нашем селе одним человеком. Конечно же, он был приезжим. Для помощи ему была создана комиссия из пяти человек. У него имелись свои секретные осведомители, шпионившие за местными представителями власти. Когда он обнаруживал «несогласие», он возлагал на себя роль судьи и выносил окончательное решение.

Для выполнения решений по коллективизации партия и правительство мобилизовали все свои центральные и местные силы. Они вовлекли целиком всю партийную пропагандистскую машину, все вооружённые силы, секретную и гражданскую милицию, то есть практически все организации и государственные институты. Комсомольцы, пионеры и комнезамцы стали наиболее активными и эффективными средствами в руках местных коммунистов.

Комсомол — это коммунистический союз молодёжи, созданный в 1918 году. Молодёжь в возрасте четырнадцати — двадцати шести лет могла стать членом этой организации, а в будущем — членом Коммунистической партии. Таким образом, в системе советской политической иерархии комсомол занимал второе место. Под руководством коммунистов эти молодые люди оказались самыми исполнительными и неудержимыми в нашем селе. Их ответственность и занимаемые должности уступали только коммунистам. Главой комсомольской организации был кандидат в члены партии, присланный в наше село из районного центра.

Пионерская организация была организацией для детей в возрасте от восьми до четырнадцати лет. Пионеры выполняли функцию осведомителей и помощников. Хорошо известный случай с Павликом Морозовым служит примером того, как компартия и правительство использовали детей в своих целях. Сын бедного крестьянина, Павлик Морозов, жил в далёкой уральской деревне. Четырнадцатилетний школьник прославился за одну ночь на весь Советский Союз, донеся властям на своего отца и некоторых соседей о том, что они прячут продукты для его же семьи. Все эти люди, включая его собственного отца, были арестованы и бесследно исчезли. Павлик был убит возмущёнными жителями деревни, в числе которых был и его родной дядя. Павлик Морозов стал национальным героем. Его именем называли деревни, организации, улицы и воинские части. Историю его жизни и «подвига» навечно занесли в энциклопедии и словари.

Таким образом, партия поощряла детей, особенно пионеров, следить за своими родителями и доносить на них или кого-то другого, кто не хотел подчиняться партии. Такое предательство считалось героическим поступком и ярким проявлением советского патриотизма.

Комнезём — сокращённое название Украинского Комитета незаможных селян (Комитета крестьянской бедноты). Такие комитеты впервые возникли в России летом 1918 года по инициативе местных партийных организаций. В них вошли беднейшие крестьяне и сельскохозяйственные сезонные работники, и назывались они Комбеды. На Украине эти комитеты, Комнезёмы, появились в мае 1920 года, когда коммунисты захватили Украину в третий раз. Если в России Комбеды были распущены ещё в ноябре 1918 года по решению Четвёртого Всесоюзного Съезда Советов, то на Украине такие комитеты просуществовали до 1933 года и стали самым эффективным инструментом агрессивной коммунистической политики в украинских деревнях. Комнезём стал важной принадлежностью каждого украинского селения. Его назначение было двояким: проведение революционных преобразований в деревне и обеспечение поставок государству сельскохозяйственной продукции. На Украине коммунисты ещё использовали эти комитеты в качестве средств на путях коллективизации. В целом, они получили известность как органы пролетарской диктатуры в украинских деревнях и сёлах.

Так была запущена чудовищная машина по коллективизации. Она перемалывала, раздавливала, выталкивала и била. Ей управляли человеческие существа, и она работала на человеческом материале. Она была безжалостной и ненасытной. Начав работать, её нельзя было остановить, и она продолжала поглощать всё больше и больше жертв. Сотни, Десятки и Пятёрки с их комиссиями, пропагандистами, агитаторами и управленцами: комсомольцами, пионерами и организациями Комнезама; общие собрания колхозников, сельсовет и комитет управления стали шестерёнками этой уродливой машины, а партия — её опытным оператором.

ГЛАВА 3

Мы ощутили эффективность этой новой административной машины уже на первом собрании. После пояснений, как будет работать новое сельское начальство, и прославление партии за введение такого «гибкого и эффективного» руководства на селе, председательствующий собрания дал слово следующему оратору, агитатору одной из Сотен. Председатель представил его «товарищ профессор». Я в то время был школьником и испытывал чувство преклонения и уважения к людям, несущем ученье в массы. Тем не менее, выступление этого человека не внесло ничего нового. Он просто повторил всё то, что мы поневоле уже заучили наизусть.

Для начала «товарищ профессор» описал, как несправедливо крестьяне страдали под властью богачей. Пришло время, подчеркнул он, когда сельские жители могут отдать долги такой несправедливости. Он призвал беднейших крестьян не испытывать чувства жалости к кулакам и, что нас больше всего испугало, уничтожать их! Убийство богачей, провозгласил он, было единственным способом для беднейшего крестьянства встать на путь лучшей и более процветающей жизни.

Мы сидели молча, давая возможность словам проноситься над нами. Но мы не могли оставаться равнодушными ко всему услышанному. Нами овладело чувство приближения ужасной катастрофы. Раньше нам уже говорили о коллективизации, о раскулачивании и даже о ликвидации кулаков как «социального класса». Но до сегодняшнего дня никто не требовал и не призывал к убийству кулаков. Теперь этот человек рассуждал об их уничтожении как о деле чести и большой заслуге.

Сделав паузу, «товарищ профессор» начал рассуждать о коллективизации. Он нарисовал простую и привлекательную картину. Партия и правительство хочет сделать жизнь каждого крестьянина проще и более обеспеченной. Работа в колхозе будет менее трудной и более прибыльной. Таким образом, крестьяне будут защищены от эксплуатации кулаками. Наконец, заглянув в свои бумаги, он дал понять, что партия и правительство приняли постановление провести полную коллективизацию, и ничто не может изменить этого решения. Он добавил, собственно говоря, что мы должны быть благодарны за это, потому что народ и партия едины. После этого он засунул свои бумаги в карман, отпил немного воды, вынул папиросу из роскошного портсигара и уселся на своё место. Мы пребывали в полном молчании.

Вслед за агитатором поднялся с места глава одной из Сотен и заявил о своём желании вступить в колхоз. Он сказал, что речь агитатора оказалась ясной и заразительной, и теперь у него самого нет сомнений относительно светлого будущего крестьянства, и что он считает себя самым счастливым человеком на земле, поскольку ему выпала честь вступить в колхоз одним из первых. Затем он спросил, кто хочет последовать его примеру. К нашему великому изумлению, нашлось несколько желающих. Член комиссии по хлебозаготовкам встал с места, подошёл к столу председателя собрания и сделал заявление о своём намерении вступить в колхоз. Затем он призвал одного члена комиссии стать колхозником, бросив лозунг «социалистического соревнования». Мы ещё больше удивились, когда последний приблизился к столу и принял этот вызов, а затем в свою очередь вызвал на соревнование другого члена комиссии. Этот «активист» проделал то же самое, и так по очереди. После членов комиссии по хлебозаготовкам пришла очередь возглавляющих Десятки и Пятёрки. Мы такого поворота никак не ожидали. Всего за несколько минут более пятнадцати дворов из нашей Сотни записались в члены ненавистного колхоза.

После вступления в колхоз «чиновников» к столу неожиданно подошёл рядовой крестьянин. Он тоже записался в колхозники и позвал за собой своего соседа Шевченко. Но здесь произошла заминка. Шевченко засомневался. Он привёл несколько причин, по которым в данный момент он никак не мог присоединиться к колхозу: ему необходимо время подумать, его жена была больна, а, кроме всего прочего, он предпочитал оставаться совершенно независимым. Он утверждал, что сейчас он не осмеливается на такой шаг, может быть в будущем. Сидящее за столом начальство настаивало на вступлении в колхоз немедленно, и он отчаянно сопротивлялся. Время тянулось. Никому не разрешили уходить с собрания.

Вдруг кто-то крикнул из задних рядов: «Давай вступай! Мы не хотим сидеть здесь всю ночь!». Для Шевченко такой оборот оказался шансом увернуться. «Если тебе так не терпится, подойди сюда и запишись сам!», — крикнул он в ответ и быстро вернулся на свою скамейку, игнорируя приказ председателя собрания оставаться на месте.

Ведущий собрание сначала потребовал от Шевченко вернуться к столу. Затем он сердито призвал всех присутствующих на собрании записаться в колхоз. Но мы оставались непреклонными. Никто не двинулся с места.

Представители власти не растерялись перед нашим молчаливым сопротивлением. Казалось, они были проинструктированы, что делать в подобной ситуации. Поскольку крестьяне продолжали молчать, а обстановка нагнеталась, то «товарищ профессор» внёс предложение. Он сказал, что следовало бы отметить «такой патриотический и счастливый момент» отправкой телеграммы ЦК Коммунистической партии, Советскому правительству и товарищу Сталину. И, не дожидаясь нашего согласия, он вынул из кармана клочок бумаги и начал зачитывать текст послания. В нём говорилось, что, внимательно заслушав «высоко патриотичную и познавательную» речь районного представителя и осознав превосходство социалистической аграрной системы над единоличным хозяйством, колхозники Первой Сотни (нам повезло в принадлежности к Первой Сотне: начальство отмечало, что мы на деле доказали право называться Номером Первым) единогласно пообещали добиться сто процентной коллективизации к Первому мая.

Все мы понимали абсурдность такого обещания, но никто не осмелился критиковать текст телеграммы. Она была негласно одобрена.

Председатель собрания вспомнил о своих обязанностях. На этот раз он постарался изобразить на своём лице улыбку.

«Хорошо, поскольку нет возражавших, мы пообещали выполнить коллективизацию на все сто процентов к Первому маю, — произнёс он небрежно. — Думаю, не будем больше терять времени, так?».

Он размахивал пером и листками бумаги над своей головой: «Ну, подходите и записывайтесь, а?».

Мы все оставались на своих местах.

«Давайте же! Уже поздно, — призывал он нас. — Быстрее подпишите, быстрее уйдёте домой».

По-прежнему никто не двигался. Все сидели в полном молчании. Председатель собрания, теряя терпение и нервничая, что-то прошептал на ухо агитатору. Тот резко поднялся с места и напомнил нам, словно мы были детьми, что нехорошо нарушать обещание, в особенности данное товарищу Сталину. Но и это увещевание не тронуло нас. Мы продолжали молчать. Всё это раздражало представителей власти, особенно председателя собрания. Как только пропагандист замолчал, председатель выбежал из-за стола, схватил первого, сидящего перед ним крестьянина и сильно встряхнул его.

«Ты...ты, враг народа! — закричал он, захлёбываясь в собственной ярости. — Чего ты ждёшь? Может быть, Петлюры?». Петлюра был вождём украинского народа в борьбе за независимость десять лет назад. Всех его последователей расстреляли, и теперь назвать человека «Петлюрой» означало смерть. Но крестьянин оставался спокойным.

«Не суетись, — произнёс он сдержанно. — В телеграмме сказано, что мы должны вступить в колхоз к Первому мая, так? А сейчас только февраль. Зачем торопиться?».

Казалось, это полностью обезоружило председателя. Ни он, никто из нас не ожидали такого оборота дела.

Вероятно, каждый крестьянин задумался, как избежать того, что было сказано в телеграмме. И вот, пожалуйста, решение найдено. У нас ещё есть время!

Председатель собрания пребывал в нерешительности секунду-другую, затем убрал свою руку с плеча крестьянина и отошёл к столу. Здесь он посовещался с агитатором. Мы все наблюдали, как они переговаривались между собой, и агитатор вытащил из кармана листок бумаги и что-то перечеркнул в нём. Стало ясно, что они готовили теперь другой хитрый ход.

«Перед тем, как закрыть наше собрание, — начал агитатор. — Нам следует принять постановление». Затем он стал читать бумагу, которую держал в руках. Постановление по содержанию совпадало с текстом телеграммы, но только с одной разницей: слово «май» заменилось на слово «немедленно».

«Те, кто против, прошу поднять руки», — объявил председатель. Представители власти знали, что немногие проголосуют за это. С другой стороны, они были уверены, что никто не осмелиться высказаться против. Как и ожидалось, не поднялось ни одной руки. После чего председательствующий заявил, что постановление одобрено всеми членами Первой Сотни. Он тут же опять поднял перо и бумагу.

«Кто следующий?», — спросил он, отодвигая перо и лист бумаги к другому краю стола.

Молчание. Крестьяне, не шевелясь, смотрели перед собой. Председательствующий, барабаня по столу, выглядел беспомощным. Два милиционера встали между проходами, загораживая собой выход из помещения.

Тишина была нарушена «товарищем профессором». Он поднялся с места и оглядел собравшихся.

«Что это значит? — прошипел он. — Молчаливый бунт?». И, намеренно выдержав паузу, он сообщил нам, что Коммунистическая партия дала нам возможность добровольно вступить в колхоз, но мы, несознательные крестьяне, упустили этот шанс и тем самым открыто выступили против политики партии. Поэтому теперь мы обязаны записаться в колхоз! Если мы этого не сделаем, то нас можно будет считать врагами народа, и нас следует ликвидировать как класс. Закончив свою речь, он сел на место.

Слова «добровольно» и «должны» не поймали нас в ловушку. Хотя мы поняли, что он имел в виду. Тем не менее, никто не ответил на угрозы.

Они оба, агитатор и председательствующий, выглядели обессиленными и молча смотрели на нас. Мы тоже молчали.

Всё это не могло продолжаться долго. Что-то назревало в этом маленьком помещении, набитом людьми. Один мужчина попросил разрешение выйти. Председательствующий отказал ему в этом, сказав, что он не имеет права покинуть собрание, пока не вступит в колхоз. И никто не выйдет отсюда, кроме тех, кто уже записался в колхоз. Агитатор что-то прошептал на ухо председателю, а затем объявил: «Все товарищи, записавшиеся в члены колхоза, должны расходиться по домам!».

Мы заметили, что он сказал «должны идти», а не «могут идти». Все эти люди, кроме агитатора и председателя собрания, начали покидать помещение. Некоторые из них делали это нерешительно, потому что не хотели быть обособленными от всех нас.

Мужчина, спросивший разрешение выйти, всё ещё стоял как школьник перед учителем. «Но мне нужно выйти!» — настаивал он. Было очевидно, что ему невмоготу надо по нужде.

«Выведите его наружу, а потом — немедленно назад!» — приказал председательствующий двум милиционерам.

Мужчина вышел из помещения в сопровождении под конвоем, словно заключённый, оставляя нас в смущении от мысли, что ему придётся справлять нужду под зорким оком членов партии. Теперь нас занимал вопрос, как председательствующий справится с этой проблемой в присутствии только одного милиционера.

«Никто не уходит! — закричал он. — Вот так!». Некоторые смельчаки пытались настоять на своём праве исправить нужду без официального вмешательства. На это председатель заклеймил их «врагами народа» и обвинил в попытке сорвать собрание.

Покончив с «туалетным бунтом», председательствующий и агитатор снова начали совещаться между собой.

«Кто за Советский режим и коллективизацию, поднимите руки», — скомандовал председатель.

Крестьяне колебались.

«Вы что, против Советской власти? — зашипел агитатор. — Вы осмеливаетесь, открыто бунтовать?».

Затем он повторил вопрос и изменил приказ: те, кто за Советскую власть, пусть отойдут направо, а кто против — налево.

Какой-то момент никто не сдвинулся с места. Затем медленно, один за другим, люди стали подниматься с мест и направляться налево. Агитатор взял карандаш и начал составлять список тех, кто ещё оставался на своих местах, громко спрашивая их фамилии. Это сыграло свою роль. Вскоре все продвинулись на левую половину. В такой маленькой комнате было невозможно собраться всем одновременно в левом углу, поэтому агитатор приказал всем вернуться на места.

Председательствующий, размахивая пером и бумагой, прокричал: «Ну, давайте же закончим с этим. Кто первый?».

Никто не шелохнулся. Председатель смотрел на нас сердито, а агитатор — безжалостно. Затем голос откуда-то сзади заполнил вакуум. Это был старик лет семидесяти.

«Зачем такая спешка, господа-товарищи?» — прокричал он. Все повернули головы в его сторону, ожидая спасения. Председатель приказал ему выступить вперёд.

«Зачем торопиться, господа-товарищи?» — опять повторил старик, останавливаясь у стола президиума.

«Я тебе не господин, — прервал его агитатор. — Я товарищ».

Казалось, старика это озадачило.

«Как так? Я тебя никогда в жизни не видел. Какой же ты мне товарищ?».

Для нас было не важно, насмехался ли старик над агитатором или нет. Нас мучил вопрос, который он поднял: почему представители власти стремятся за один вечер разрушить вес уклад нашей крестьянской многовековой жизни?

Председательствующий и агитатор ответили старику на партийном жаргоне, используя готовые штампы. Он сказали, что мы должны немедленно поддержать коллективизацию, потому что от нас этого требует партия.

Уже наступила полночь, и мы все устали, особенно моя мама. Вероятно сознавая бесполезность продолжения собрания, представители власти разрешили нам разойтись по домам, но только после того, как председатель приказал всем явиться на собрание, назначенном на следующий день.

Так насаждалось наше новое руководство.

По-прежнему многое оставалось неясным в вопросе коллективизации. Вероятно, колхозы могут оказаться новой формой крепостного права. Единственное, что мы чётко осознали — это неизбежность лишиться своей земли, что было равносильно жизни для нас.

Только десять лет отделяли нас от Революции и Гражданской войны. Многие жители нашего села испытали их тяготы на себе: кто-то потерял родственников или родителей, кто-то вернулся в родные края с войны калеками. Но мы, наконец-то, получили землю! Мы спрашивали сами себя: неужели партия действительно хочет, чтобы мы бросили землю, вступили в колхоз и работали бы как городской пролетариат. Разве Революция не была произведена для нас, для крестьян? Возможно ли, что партия хочет вернуться к большим помещичьим хозяйствам? У нас оставалась единственная надежда: ведь пропагандист объявил, что вступление в колхоз — дело добровольное. Мы были счастливы, жить и трудиться в своих небольших хозяйствах, и ничего не желали сверх того, только чтобы нас оставили в покое. Мы бы не присоединились к коллективизации ни за какие сокровища мира.

Нас удивило, с какой поспешностью члены комиссии и другие представители власти вступили в колхоз. Оказалось, что за день до собрания наш «тысячник», товарищ Цейтлин, провёл секретное совещание со всеми новыми представителями власти. Проводя инструктаж по вопросам коллективизации, он приказал им продемонстрировать свою готовность вступить в колхоз на собрании Сотни. Поскольку подавляющее большинство нового руководства составляли крестьяне, то они резко воспротивились приказу «тысячника». Товарищ Цейтлин нашёл выход из создавшегося положения. Он предложил им только притвориться, что они вступают в колхоз. Те, кто ещё не готов к такому шагу, будут занесены в особый список, который впоследствии уничтожат. Таким образом, жители села последуют их примеру. Мы не знали, с готовностью или нет, они приняли этот план. Позже товарищ Цейтлин отрицал, что он внёс предложение о фиктивной регистрации. На следующий день новоиспечённые колхозники привели на колхозную ферму своих лошадей, коров и домашнюю птицу. За одну ночь товарищ Цейтлин провёл коллективизацию почти двадцати процентов жителей села, а некоторых из них ещё обратил в яростных проводников партийной политики на селе. Потеряв личное хозяйство, он могли рассчитывать только на то, что у них осталось — их новые должности, поэтому они старались демонстрировать свою обретённую власть везде, где это было возможным.

ГЛАВА 4

Одним февральским утром 1930 года мы услышали орудийные залпы. Вскоре воздух сотрясался от разрядов канонады. Звук происходил со стороны полей.

К полудню наше село было наводнено войсками регулярной армии. Первыми на полном скаку промчался кавалерийский отряд. Затем на сельской площади духовой оркестр грянул марш, и войска вступили в село.

По мере продвижения частей одной за другой собаки подняли лай, а наше беспокойство усиливалось. Вскоре мы осознали, что вынуждены принимать непрошеных гостей. Вооружённые солдаты, не спрашивая нашего разрешения, занимали наши дома.

Солдаты были снабжены пропагандистскими материалами и инструкциями партии и правительства по проведению всеобщей коллективизации. Как только они разместились по квартирам, началась активная пропаганда. Но нового ничего сказано не было, поскольку инструкции были теми же самыми, что и у пропагандистов. Солдат отличала более твёрдая настойчивость.

На следующий день, как бы в поддержку пропаганды, армия продолжила свою активность. Но на этот раз была выбрана другая стратегия. Пушки установили на полях в пределах досягаемости нашего селения. Крестьяне и их семьи ещё спали, когда начали громыхать орудия. Снаряды со свистом перелетали через село и взрывались на другом берегу реки.

В самом селе поднялась стрельба, и послышались крики. Конница опять на полном скаку промчалась через село. Заключённые в своих домах, нам ничего не оставалось делать, как молча наблюдать за происходившим.

Вечером орудия опять сменили на пропагандистскую брошюру, а население заставили читать и слушать. И так продолжалось каждый день: стрельба над нашими головами днём, пропагандистское чтение ночью.

Военный спектакль продолжался почти неделю. Затем, под звуки бравого марша и разрыва снарядов, армия снялась с места и отправилась в направлении соседней деревни.

Не успел отгреметь последний взрыв, а мы уже стали снова мишенью для обстрела другого рода, на этот раз, так называемых, Агитационных отрядов. Несколько сот человек из ближайших городов, словно солдаты, маршировали организованными колонами. Отряды состояли из вроде как обычных рабочих, студентов, конторских служащих и других, кого оторвали от работы, проинструктировали по поводу предстоящей задачи и приказали вступить в Агитационный отряд.

Точно так же, как и привлечение армии имело целью продемонстрировать силу правительства, так и эти отряды несли политическую задачу. Предполагалось подчеркнуть неразрывную связь между городом и деревней. Советы пытались закрыть глаза на существовавшее различие между городом и деревней. Однако главной целью было убедить крестьянство, что политика коллективизации и конфискации хлеба, поддерживалась городским населением. Таким образом, крестьян убеждали, что их сопротивление коллективизации, будет подавлена объединёнными силами всей страны.

Агитаторы, как и солдаты, были расселены по домам крестьян, не спрашивая на то согласие хозяев.

Некоторые стороны работы Агитационного отряда походили на балаган или цирк. Отряд приступил к своей деятельности с момента появления на селе — в субботу после полудня. Эта активность характеризовалась ужасным непрекращающимся шумом.

Вечером пропагандистские фильмы прокрутили в здании школы и на улице под открытым небом. В импровизированном театре несколько вертящихся танцоров на сцене создавали атмосферу всеобщего веселья.

Несмотря на все эти мероприятия, жители села не торопились встретиться с членами отряда. Большинство крестьян не выходило на улицу. Только дети, молодые ребята и девушки, члены комсомола и комнезёма пришли полюбопытствовать на площадь, но не это входило в планы районной партийной верхушки и представителей власти. Их интересовали взрослые крестьяне, те, кого им приказали согнать в колхозы.

Посланцы партии и правительства могли чувствовать разочарование, но они не опускали рук. Они были обязаны идти до конца к выполнению цели, не считаясь с поведением крестьян. И поэтому, спустя несколько часов после оккупации сельской площади, агитаторы начали стучаться в наши дома. Некоторые даже не затрудняли себя условностями — они просто входили без стука. Вооружённые всеми видами бумажной пропаганды, они вламывались в наши хаты и говорили, что единоличник — это враг, и дорога в рай проходит через колхозы. Жители слушали этот новый Агитационный отряд, но заготовленные цитаты, речи и объяснения не убеждали. Ничто не могло сдвинуть крестьян с места.

Агитаторы приказали всему населению собраться на следующий день, в воскресенье, на сельской площади. От каждой семьи должен прийти хотя бы один представитель. Поскольку выбора у нас не было, многие жители села послушно подтянулись к площади. Я тоже пришёл сюда, но скорее из любопытства.

Когда я подошёл, уже собралось много народа. Жители села — мужчины, женщины и дети — не могли скрыть своего беспокойства. Они были издёрганными, уставшими и хмурыми. Быстро тараторящие городские жители, агитаторы, старались втереться в толпу селян. С улыбками и показной простотой, они подошли к нам и даже пытались шутить. Однако отсутствие реакции с нашей стороны и наша пассивность только усилила их враждебность.

Атмосфера на площади накалилась. Вдруг послышался какой-то машинный рокот. Этот рокот почти сразу перешёл в плавное позвякивание, и вскоре мы увидели сам источник этого звука.

«Трактор! — крикнул кто-то. — Смотрите! Это же трактор!». Все повернули головы, и впервые в жизни увидели настоящий трактор. Он медленно выезжал из-за угла прямо на нас. В нашем селе никогда не было трактора, но мы узнали его по виденным ранее картинкам. Зрелище было впечатляющим, и представители власти сознавали это.

Машина двигалась вперёд. На капоте развивался большой красный флаг. Водитель, вцепившись за руль двумя руками, смотрел прямо вперёд. В глазах мальчишек и девчонок он выглядел настоящим героем.

Достигнув заранее намеченного места, трактор остановился, и сразу стало тихо. Жители села и прибывшие представители власти окружили трактор, а районный партийный комиссар взобрался на него. Когда он начал говорить, в толпе крестьян наступила тишина.

Речь комиссара оказалась очередным повторением. Он заявил, что правительства капиталистических стран не проявляют заботы о беднейшем крестьянстве. Крестьяне капиталистических государств во всём мире безжалостно эксплуатируются. Только Советский Союз заботится о своих крестьянах, поэтому крестьянство живёт счастливой жизнью, крепко стоит на пути ведения хозяйства социалистическими методами (он сказал об этом, как о совершённом факте) и обеспечено самой лучшей сельскохозяйственной техникой.

«Посмотрите сюда, — произнёс он, указывая двумя руками на трактор. — Где ещё, кроме Советского Союза, бедные крестьяне, как вы, владеют собственными тракторами? Нигде! Только у вас есть такое преимущество!».

Я стоял недалеко от трактора и, скучая, стал его внимательно разглядывать. На выхлопной трубе трактора я заметил клеймо «International», выполненное латинскими буквами.

Глава 5

«Только вы, в нашей любимой стране, владеете тракторами, этими мощными машинами, которые будут работать для вас.... Но враги народа вынашивают заговор против наших любимых партии и правительства!», — прокричал комиссар. Он поднял обе руки к верху. И, словно по подсказке, зазвонили церковные колокола. Колокольный звон раздавался всё громче и громче. Толпа замерла в молчании. Все устремили свои взоры на церковь.

Никто не знал, кто подал сигнал или отдал приказ. Но когда товарищ комиссар, указывая рукой на церковь, сказал, что колокольный набат специально спровоцирован врагами народа, чтобы саботировать его выступление, агитаторов словно прорвало. Всё пришло в движение. Радом с трактором чей-то голос прокричал: «Долой церковь!». Его подхватил другой голос, и это призыв стал раздаваться с разных концов площади.

Неожиданно вокруг возникли плакаты, написанные белым на красном фоне, «Долой церковь!», «Да здравствует коллективное хозяйство!», «Да здравствует Коммунистическая партия!»,

«Давай!», — гремел голос. «Давай!», — вторил ему другой.

Крича «ура», словно солдаты перед рукопашным боем, толпа стихийно ринулась по направлению к церкви. Добежав до цели, они стали бросать камни, бутылки и палки, разбивая окна и двери.

Перед церковной стеной появились длинные лестницы, и дюжина агитаторов быстро добралась до купола. Затем на крест набросили длинные верёвки. И, подбадриваемые криком, смехом и бранью, приезжие агитаторы дёргали за верёвки до тех пор, пока крест не упал, расплющив крышу. Затем сняли колокола и сломали купол.

Одновременно с активностью на крыше другая группа приезжих агитаторов рыскала внутри церкви. Всё внутреннее убранство подверглось разрушению. То, что когда-то было прекрасной церковью, гордостью всего нашего села, за считанные минуты превратилось в руины.

Жители оказались неспособными защитить место своего богослужения. Когда началось это безумие, некоторые из них стали расходиться по домам, но большинство застыло на месте, сняв шапки и читая молитвы.

Мы поняли, что эта политическая оргия была тщательно спланирована и организована. Трактор был гвоздём программы, а партийный комиссар, без всяких сомнений, являлся командующим всей операцией. Теперь мы были уверены, что колокольный набат во время выступления комиссара тоже стал частью общего плана, и звонили в колокола сами пропагандисты. Мы осознали, что шаблонные фразы и нарисованные плакаты были заготовлены задолго до появления в нашем селе.

Церковь, а точнее то, что от неё осталось, стала служить сельским клубом. Каждый вечер пропагандисты отплясывали на том месте, где раньше располагался церковный алтарь.

Никто не знал, куда во время атаки на церковь, подевался наш батюшка. Это произошло воскресным утром, и ему следовало отстоять службу, но его в церкви не оказалось. Позже мы узнали, что он стал предательски сотрудничать с агитационной бригадой. Его звали Иван Бондарь.

Бондарь обладал талантом пользоваться случаем и извлекать из всякой ситуации личную выгоду. Ещё в прошлом году он служил в церкви дьяконом. Он был высокого роста, имел приятную внешность и зычный голос. Он умел читать и писать, что позволяло считать его образованным человеком. Многие жители села верили, что со временем он мог бы стать хорошим приходским священником. Никто не сомневался, что и сам он лелеял мечту о собственном приходе, поскольку он стал отпускать бороду, а это являлось неотъемлемой чертой служителей Православной Церкви. Затем пришло время коллективизации, и правительство приступило к компании против церкви. Бондарь неожиданно исчез из села.

По поводу его исчезновения было немало слухов. Кто-то считал, что его арестовали. Некоторые утверждали, что он, предчувствуя надвигающуюся опасность, вынужден был бежать и скрываться, оставив на селе семью. Но незадолго до прихода Агитационной бригады он вновь объявился в нашем селе. За время отсутствия он отпустил длинные волосы и претендовал на звание святого.

Однажды субботним утром, когда наступила время утренней службы, никто иной, как Бондарь взошёл на алтарь. Без малейшего колебания он объявил, что теперь он является нашим настоящим приходским священником. Словно стараясь избежать расспросов и возмущений, он немедленно запел песнопение своим громким басом. Мы так никогда и не услышали никаких объяснений.

В тот же день нам стало известно, что пропал наш бывший священник. Для нас навсегда осталось загадкой, что с ним случилось. Вероятнее всего предыдущей ночью он был увезён куда-то чекистами.

Все эти события произошли до разрушения церкви. Некоторые старики, церковные служители, пытались докопаться до истины, но всё напрасно. Бондарь хранил молчание, новые представители власти — тоже. Вскоре некоторые старые служители церкви и наиболее неугомонные селяне стали исчезать. Затем по селу начали от одного к другому передаваться слухи, что новый батюшка на исповедях очень интересуется политическими взглядами каждого кающегося. Внезапно нас озарила догадка: новый «батюшка» являлся осведомителем и провокатором! То, что Бондарь остался цел и невредим после лютого нападения бригады приезжих агитаторов на церковь, только усилило наше подозрение. Никто не мог припомнить, что видел его в тот роковой день. Не было сомнений, что накануне развернувшихся событий он получил указания и предупреждения от своих новых хозяев.

После того, как Агитационный отряд оставил позади себя наше село и руины церкви, Бондарь сбросил с себя маску. Теперь он открыто появлялся с коммунистами и представителями власти, разделяя их политику. Стало ясно, почему наш приходской священник не протестовал против разрушения церкви и не пытался восстановить церковную службу. Он старался быть там, где собирались товарищ Цейтлин и другие партийные работники. На каждом собрании он говорил, как один из представителей власти. Интересно отметить, что он продолжал отращивать свою прекрасную бороду и длинные волосы. На самом деле, он всё ещё выглядел как священник.

Мы вскоре узнали, что товарищ Цейтлин и другие «товарищи», называли его Святой — товарищ Святой. С другой стороны, жители села придумали своё прозвище. Мы стали называть его Иудой — товарищем Иудой.

Отряд провёл с нами около недели. Нам не разрешалось покидать пределы села, за исключением полевых работ. Вечерами мы должны были сидеть по домам и слушать речи агитаторов.

В пятницу отряд тронулся в направлении ближайшей деревни, где слышался грохот орудий.

Но нас не оставили в покое. Армия, а за ней и Агитационный отряд, продемонстрировали нам назначение партийной политики. Суть была ясной: партия и правительство приказали провести всеобщую коллективизацию, и приказ должен быть выполнен.

Таким образом, мы оказались в ловушке, из которой не было выхода. Самыми грубыми методами крестьян загоняли в колхозы.

Когда последняя колонна Агитационного отряда покинула сельскую площадь, мы думали, что на время нас оставят в покое. Мы были измученными, сбитыми с толку и оглохшими от шума. Всех сильно заботила коллективизация наших хозяйств. Лишённый земли, крестьянин терял свой материальный достаток и свободу. Всего лишь за несколько недель произошло столько неслыханных и устрашающих событий. Толпы людей наводнили наши дворы и поели наши съестные припасы, даже не спрашивая на это разрешения, а наша любимая церковь теперь стояла в развалинах. Мы были напуганы. Казалось, что надвигается что-то ужасное, и мы не видели спасения.

В следующую субботу, последнюю субботу февраля, менее неделе после ухода Агитационного отряда, в наше село прибыли очередные незнакомцы. На это раз ими оказались сотрудники ГПУ, небольшой отряд внутренних войск и множество милиционеров. Везде, даже в самых глухих закоулках села, расхаживал патруль. Нас охватил ужас, кода мы увидели тяжёлую орудийную пушку, установленную на руинах церкви, и охраняемую тремя солдатами. Несколько пулемётов было расставлено вокруг площади.

Мы сделали открытие, что нас надёжно охраняют. Караулы были выставлены на каждой дороге, ведущей из села. Они следили за всеми, кто проезжал через село. Эти караулы не только требовали предъявить документы, но и обыскивали личные вещи. Каждый человек был обязан дать детальный отчёт, куда и зачем он едет.

Мы приняли грубость и беззаконие как должное. Нас не удивила бы вероятность быть арестованными без предъявления ордера или лишиться собственности. Мы уже привыкли к непомерным поборам и вымогательствам под разными предлогами. Но мы всё-таки не ожидали, что контроль станет простираться на ежедневные дела.

Тем же субботним днём жители села были растревожены посланцами, бегающими от дома к дому и призывающих всех собраться на следующий день на митинге. Глава каждой семьи обязан присутствовать на площади. Иного выбора не было.

Посреди площади стояла деревянная сцена, на которой агитаторы отплясывали неделю назад. Теперь она предназначалась для произнесения речей и сбора представителей власти. На сцене разместили портреты партийных и правительственных деятелей. А под портретами пестрели партийные призывы.

Сцену окружали вооруженные часовые. Прямо на нас смотрело дуло орудия, установленное на руинах крепости. Вокруг площади прохаживались полностью вооружённые солдаты. И посреди площади, на сильном морозе стояли крестьяне, согнанные в кучу, молчаливые, но напряжённые.

В назначенное время на платформу забрались представители власти. Школьники запели гимн. Учитель дирижировал ими, жестом призывая и крестьян присоединиться, но они хранили молчание.

Как только затихли последние слова гимна, председатель сельского совета открыл митинг и представил районное начальство.

На сцене стояли три комиссара. Один являлся комиссаром ГПУ, другой был комиссаром районной партийной организации (мы его уже встречали, когда он командовал Агитационным отрядом), и третий — комиссар МТС (Моторно-тракторной станции). На трибуне находились также и представители сельского начальства. «Тысячник», товарищ Цейтлин, Председатель сельсовета и руководители комнезёма и комсомола стояли плечом к плечу позади районных комиссаров.

После вступления председатель сельсовета дал слово партийному комиссару. Товарищ комиссар начал свою речь со всей помпой типичного партийного оратора. Он выступил вперёд, откашлялся в кулак, отпил воды из стакана, услужливо поднесённым товарищем Цейтлиным, бросил равнодушный взгляд на толпящихся крестьян и начал.

Это была типичная речь, которую мы не раз слышали из уст партийцев. Он процитировал всех отцов коммунизма и рассказал обо всех революциях, свершившихся со времён Адама и Евы. Он описал невыносимую жизнь крестьянства в буржуазных странах, и подчеркнул, как безжалостно они эксплуатировались «акулами капитализма».

Затем, изменив тон, он заговорил о счастливой жизни в Советском Союзе. Рай существовал только в Советском Союзе, настоящий рай на земле.

«Возможно ли, чтобы подобный митинг проводился где-нибудь ещё в мире, в какой-нибудь капиталистической стране?», — горестно спросил он. И сам же поспешно ответил: «Нет! И ещё раз нет! Там крестьяне не имеют такой свободы как вы. Они лишены этого права. Они даже не имеют возможности проводить подобные митинги...».

Его риторическая истерия продолжалась. Несколько раз он повторялся. Только после того, как были упомянуты все части света и заклеймены «империалистические акулы», он закончил своё выступление, призвав крестьян вступить в колхоз. При этом он не забыл предупредить, что среди нас было много кулаков.

«Кулаки — это наши враги! — прокричал он. — И мы должны уничтожить их как социальный класс. Этим акулам нет места среди миролюбивых рыб». Затем он описал кулаков как дьявольских пособников капиталистов, готовящих нанести удар по Советской власти.

«Долой их всех! — заорал он. — Долой каждого кулака! Долой каждого члена кулацкой семьи!».

После того, как он выкрикнул эти лозунги, все стоявшие на трибуне, солдаты, милиционеры и дети громко захлопали.

Но крестьяне только молча переглядывались и не аплодировали. Хлопанье в ладоши в знак согласия и воодушевления стало новомодной городской традицией, но мы, крестьяне, воздержались от такого проявления энтузиазма.

Видя такую реакцию, представители власти замешкались, но ситуацию спас комиссар ГПУ. Как только стихли аплодисменты, он вышел вперёд и занял место предыдущего оратора. Он говорил простым и ясным языком.

«Товарищи! — начал он, глядя поверх крестьян ледяным взором. — Товарищи! Так приятно было выслушать замечательную и правдивую речь нашего дорогого товарища комиссара. Но ужасно видеть, что высоко патриотичные слова нашего уважаемого комиссара игнорируются и бойкотируются врагами народа».

Крестьяне с чувством надвигающейся беды тревожно переглядывались друг с другом. Комиссар, выдержав паузу, продолжал: «Происходящее сейчас является лучшим подтверждением присутствия среди собравшихся врагов народа. Товарищ комиссар говорил от имени и по поручению наших любимых Коммунистической партии и народного правительства. Он говорил от имени всеми нами любимого вождя, товарища...». Гром аплодисментов прервал его выступление. Он замолчал. Аплодисменты продолжали усиливаться. На этот раз крестьяне энергично захлопали. Они очень хорошо его поняли. Как только всё стихло, комиссар продолжил: «Товарищи! Слова предыдущего оратора — это слова партии...». Кто-то опять начал аплодировать, но комиссар не обратил на это внимания и стал говорить дальше: «Но, товарищи, вы встретили эти слова молчанием, а, значит — с оппозицией». Он выдержал паузу.

«Для меня, как комиссара ГПУ, это означает, что среди вас находятся враги народа — кулаки — эти капиталистические элементы, которые не сочувствуют сказанным словам. Они желают видеть товарища комиссара вздёрнутым на верёвке, а не поддерживать его речь радостными аплодисментами».

Оценивая эффект произнесённых слов на слушателей, он остановился на несколько минут, оглядывая собравшихся. Затем стал угрожать, говоря сквозь зубы: «Мы возьмём быка за рога. Я вынужден предупредить вас, что даже самое незначительное сопротивление нашим любимым партии и народному правительству будет безжалостно подавлено. Мы раздавим вас как мерзкого червяка!».

Этими словами он закончил своё выступление. Громкие аплодисменты разнеслись по площади. Крестьяне, виновато оглядываясь вокруг себя, быстро били в ладоши, и вдруг всё стихло.

Крестьяне смотрели на платформу. Прямо перед ними, на развалинах церкви, они увидели направленный в их сторону пулемёт. Вокруг площади в полной боевой готовности стояли солдаты.

Тишина была нарушена председателем сельсовета, объявившим следующего оратора. Один за другим выступили все собравшиеся на платформе. В их числе оказались даже несколько крестьян, большинство из которых являлись хорошо известными членами комнезёма и активными сторонниками коммунистического режима у нас на селе.

Но мы уже не слушали. Мы механически хлопали в ладоши после каждой произнесённой речи, уже не вникая в суть сказанного. Представители власти ясно дали понять, что жители села должны стать колхозниками, иначе их ждала ссылка в Сибирь. Они говорили об уничтожении кулака так, как будто речь шла о сельскохозяйственном паразите или заразном животном. Они утверждали, что мы тоже должны принять участие в их ликвидации. Нас не учили, как это делать, но нам дали понять, что все средства будут хороши.

Хотя в то время я и был ещё мальчишкой, но после каждого выступления я задавался вопросами. Кто такие кулаки? Кого можно считать кулаками? Я спрашивал сам себя: принадлежит ли наш сосед к кулакам? А моя собственная семья и родственники? Мы тоже кулаки?

Кто-то прокричал: «Что значит кулак?». Партийный комиссар ответил: «Кулак — это эксплуататор бедняков. Это пережиток прошлого, и поэтому они подлежат уничтожению. Кулаками считаются и те, кто не принимает политику партии и правительства. Их тоже следует уничтожить». Такое объяснение позволяло любого заклеймить кулаком.

В то время как зимнее солнце садилось за церковными руинами, товарищ Цейтлин внёс предложение послать от имени жителей села телеграмму в Центральный Комитет Коммунистической партии и Советскому правительству с выражением глубокой признательности за процветающую и счастливую жизнь жителей советской деревни, и в частности — за внедрение коллективного хозяйства. Как и на собрании Сотни здесь поднялся только один вопрос: «Кто против?». Поскольку никто не решился высказаться против, телеграмму одобрили единодушно.

Когда аплодисменты закончились, ведущий собрание зачитал неизбежное итоговое решение. Оно гласило, что крестьяне счастливы вступить в колхоз, и что они обещают партии и правительству коллективизацию села к Первомайским праздникам. И опять, поскольку никто не возражал, резолюция собрания была принята, и митинг окончен.

Глава 6

Иван Хижняк был председателем хлебозаготовительной комиссии первой Сотни. Когда-то он жил по соседству с нами. Товарищу Хижняку было около сорока лет, он имел крепкое телосложение, был небольшого роста и почти не владел грамотой. Лицо, покрытое глубокими морщинами; густые, вечно грязные светлые волосы и холодные, тускло-зелёные глаза, полуприкрытые тяжёлыми веками, и колючие ресницы придавали ему сходство со свиньёй.

Таким был человек, стоявший во главе хлебозаготовительной комиссии нашей Сотни. Его физическая непривлекательность соответствовала уровню его ума и морали. Он был грубым, невежественным и озлобленным. А его манера разговора отличалась высокомерием и вульгарностью, он мог к месту вставить шаблонные фразы. Иногда он старался говорить на городской манер, которому нахватался где-то за время своего отсутствия, но и тогда его речь пестрела грязными ругательствами.

Когда началась Октябрьская революция, товарищ Хижняк оказался единственным коммунистом в нашем селе. Во время революции, как председатель Комитета Бедноты, он стал одним из самых активных и энергичных организаторов революционного местного управления. После революции он остался ярым сторонником коммунистической политики на селе. На самом деле, он приобрёл большую власть, и поэтому жестоко и бессердечно расправился со многими видными селянами.

Вскоре после революции, когда в очередной раз политика коммунистов круто изменилась, он исчез из села, что вызвало недоумение. Никто не знал, куда он уехал и чем занимался. Его стали забывать, но с началом коллективизации Хижняк снова появился на селе.

При организации хлебозаготовительной комиссии нашей Сотни товарищ Цейтлин и его партийные помощники, казалось, нарочно подбирали наиболее дегенеративные элементы на селе. Ярким примером этому служил Хижняк. Правда, среди членов комиссии были честные и трудолюбивые крестьяне, которых мы все знали и уважали, но основу комиссии составили личности с садистскими наклонностями. Помимо товарища Хижняка, одним из членов этой комиссии, которого я знал, стал страшный Василий Хоменко, заслуживший своими жестокостью и бессердечностью дурную репутацию в нашем селе.

Другие члены комиссии не были так известны, как Хижняк и Хоменко, тем не мене, они принадлежали к категории людей, способных сделать нашу жизнь несносной.

Иван Бондарь, «товарищ Иуда», тоже вошёл в состав комиссии. Он присоединился к нашей Сотне несколько дней спустя после разрушения церкви. Поскольку наша Сотня числилась под номером «Один», сельское начальство хотело её сделать образцом для других Сотен. По этой причине они привлекли наиболее доверенных лиц. И товарищ Иуда быстро нашёл общий язык с товарищами Хижняком и Хоменко.

Представителям партии и правительства были даны практически неограниченные полномочия. Их способности оценивались по количеству изъятых у крестьян продуктов и числу крестьян, загнанных ими в колхоз за кротчайшее время. Для выполнения своих задач они не брезговали никакими методами. Девизом дня стали коммунистические афоризмы, что цель оправдывает средства, и что победитель всегда прав.

На Украине есть поговорка, что пан не так жесток, как если бы на его месте оказался холоп. Товарища Хижняка и его сподручных власть совсем опьянила. Никогда раньше мы не сталкивались с подобными хамством и грубостью. Казалось, их произволу и тщеславию не было предела. Деятельность комиссии тщательно планировалась и координировалась. Товарищ Хижняк, агитатор и ещё несколько комитетчиков заседали в суде штаба нашей Сотни. Они вызывали тех крестьян, которые казались им упрямыми или подозрительными, и «работали» с ними индивидуально. А товарищи Хоменко и Иуда с оставшимися управленцами Сотни тоже индивидуально проводили работу среди Десяток и Пятёрок. Однако основной упор они делали на проведении собраний членов своих подразделений. Нам приходилось присутствовать на том или ином собрании практически каждый день, включая воскресенья. Воскресные собрания обычно начинались рано утром и растягивались на весь день.

Руководители нашей Сотни, так же как и другие, использовали в отношении нас строго заведённые методы. Один из них они сами называли «первопроходцы». Крестьянин вызывался для выяснения, почему он не вступает в колхоз. Вопрос повторялся снова и снова. При этом крестьянину напоминали, что только «враги народа» противостоят политике партии по проведению коллективизации. Наконец, ему давали карандаш, чтобы он подписал заявление и, таким образом, избежал бы проблем. Некоторые подписывали, но большинство под различными предлогами отказывалось.

В последнем случае и применялся метод «первопроходцы». Начальство велело крестьянину передать какое-нибудь послание другой Сотне, скажем, Второй Сотне. Поскольку никто не решался отказаться выполнить такое поручение, крестьянину ничего не оставалось, как идти через всё село. Когда он прибывал на место, то обнаруживал, что там его уже ждали. Немедленно начиналось новое следствие на ту же тему. Опять ему приходилось объяснять, почему он не вступает в колхоз, и снова ему советовали сделать немедленно этот шаг. Если он ещё всё сопротивлялся, его отсылали в другую Сотню, и всё начиналось с самого начала. После посещения последней Сотни, его направляли в сельсовет, где заседал товарищ Цейтлин. Здесь опять он подвергался длительному и замысловатому допросу.

Стояла зима, и было очень холодно. Все дороги и тропинки в селе занесло снегом. Несчастному приходилось всю ночь напролёт бродить по селу, оставляя за собой следы в глубоком снегу. Отсюда и возникло название «первопроходцы». Этот метод применялся представителями власти по явно составленному заранее графику. Каждую ночь около пяти крестьян нашей Сотни и примерно сорок человек других Сотен бороздили село. Можете себе представить эту картину: около сорока жалких крестьян, продрогших от мороза и падающих от усталости, медленно пробирались сквозь темноту, по пояс проваливаясь в глубокий снег?

На рассвете он возвращался домой только для того, чтобы получить новую повестку от руководителей Сотни явиться на следующую ночь. Программа следующей ночи отличалась от предыдущей. Сначала ему приходилось несколько часов ждать своей очереди, а потом он подвергался прежнему допросу. Не передумал ли он? Согласен ли вступить в колхоз сейчас? Некоторые соглашались, но большинство по-прежнему отвечало «нет». Как и прежде, крестьяне старались привести разные отговорки, но на этот раз их не желали слушать, ссылаясь на отсутствие времени. Ему предлагалось немного обождать, но не в избе, поскольку в ней набилось много народа, а в сарае: там почти свободно. Действительно, там было «только» пять или шесть других крестьян, и несчастная жертва внезапно оказывалась запертой в промёрзшем сарае.

Этот метод давления назывался «охлаждением». Продрогшим, униженным и измождённым от недосыпания и домогательств крестьянам приходилась ждать часами. В холодной темноте сарая многие начали понимать безнадёжность своих сопротивлений.

Проходили часы, и представители власти требовали к себе крестьян, одни за одним, и снова предлагали подписать заявление в колхоз. Большинство по-прежнему отказывалось. Поэтому поодиночке (им не разрешалось ходить группой) их снова отправляли «протаптывать тропинки». Это процедура повторялась день за днём, пока человек, окончательно выбившийся из сил и подавленный духом, не подчинился требованию властей. Тогда уже другой житель села занимал «своё» место в сарае и протаптывал тропинки в снегу.

Члены других Сотен подвергались издевательствам иного рода. Так однажды мы прослышали о событии, произошедшем во Второй Сотне. Партийцы Второй Сотни вызвали на «социалистическое соревнование» по ускоренному вовлечению в колхоз Седьмую Сотню. Во время собрания, на котором крестьяне по-прежнему противились вступлению в колхоз, председатель Сотни велел затопить печь. Затем он приказал закрыть в печи заслонку, и, поставив на дверях стражу, покинул помещение. Спустя некоторое время, несколько крестьян от угарного газа повалились на пол в полуобморочном состоянии. В конце концов, кто-то догадался разбить окно.

Не знаю, выиграл ли этот председатель соцсоревнование. Но человек, разбивший стекло, позже был привлечён к народному суду за «вмешательство в работу официальных лиц» и за «порчу социалистической собственности». Его сослали в лагерь на десять лет, и с тех пор мы о нём ничего не слышали.

Вечерние и воскресные собрания были для нас чрезвычайно унизительными и мучительными. Несомненно, они готовились не столько для политического и идеологического промывания мозгов, сколько для того, чтобы сломить крестьянский дух независимости. Собрания проводились под партийным руководством в сторону коллективизации, и партийные работники «разъяснили» задачи, поставленные перед колхозами. Партийная пропаганда называла подобные собрания «привлечением масс в социалистическом управлении государством».

Этим собраниям отводилась решающая роль в привлечении крестьян в колхозы. Обычно собрание открывалось длинной речью о методах коллективизации. Затем следовали краткие выступления, после чего отводилось время для вопросов и ответов. После этого председательствующий объявлял дебаты открытыми. Конечно, эти дебаты не выходили за рамки коротких выступлений представителей власти и активистов, а жители села не принимали в них никакого участия. У нас не было иного выбора, как слушать до отупения.

Наконец, председательствующий переходил к следующему вопросу. Это касалось «социалистического соревнования» за предыдущую неделю. Каждый взрослый был вынужден принимать участие в соревновании по ускорению коллективизации.

Наше село соревновалось с соседней деревней. Наша Сотня вызвала на соревнование Восьмую Сотню и соответствующую Сотню соседней деревни. Все руководители соревновались друг с другом, и предполагалось, что все сельские жители соревновались между собой.

Председатель собрания оглашал результаты соревнования. Несмотря на «достижения», руководство никогда не было удовлетворено. Поэтому на нас сыпались обвинения, неудовольствие и угрозы. Они стремились к стопроцентному показателю.

Затем председатель собрания вызывал главу Сотни с отчётом о состоянии соревнования с другими Сотнями. Если случалось, что наша Сотня лидировала, то появлялся шанс скоро уйти домой. Но, если мы были в числе отстающих, то должны были приготовиться прослушать длинную лекцию о важности «социалистического соревнования».

Соревнования между Десятками и Пятёрками так же подвергались тщательному анализу. Победителей, сумевших на прошедшей неделе привлечь в колхоз наибольшее число крестьян, ждал торжественный марш, звание Ударников труда и благодарность начальства. Отстававших заносили в «чёрные списки». Занимавшие промежуточную позицию могли рассчитывать увидеть свои имена на картинках с черепахами и крокодилами. Черепахи олицетворяли медлительность, а крокодилы — ошибочность. Самым позорным считалось быть «крокодилом». Их расценивали как врагов коммунистического порядка или, что было ещё хуже, саботажников. Обычно таких людей переводили в другие подразделения внутри Сотни или выводили в другую Сотню, и обязательно предупреждали, что в случае повторения невыполнения плана последует арест и тяжёлое наказание.

Покончив с итогами соревнований между подразделениями, переходили к отчётам об индивидуальных соревнованиях. Прежде всего, заслушивали отчёты руководителей. Каждый из них был вынужден придерживаться следующей схемы: сначала они шаблонными фразами превозносили преимущества колхозной системы, затем торжественно обещали «дорогим партии и правительству» к следующему воскресенью привлечь в колхоз такое-то число крестьян. После чего выступавший бросал вызов товарищу такому-то. «Товарищ такой-то» не имел другого выбора, как принять вызов, и начиналась цепная реакция.

Соревнование среди жителей села имело свои особенности. Всю неделю начальство «обрабатывало» нескольких крестьян. На воскресном собрании такой крестьянин заученно поднимался с места и монотонно произносил вызубренные слова о том, как он счастлив, вступив в колхоз. После этого он призывал кого-нибудь из крестьян последовать его примеру.

На воскресных собраниях инициаторы соревнований и их соперники обязаны были отчитаться об итогах за неделю. Начальству приходилось рапортовать, сколько крестьян привлечено в колхоз за период с предыдущего воскресного собрания. Те, кто демонстрировали хорошие показатели, всячески расхваливались. В противном случае выносился выговор, и их предупреждали о необходимости к следующему воскресенью улучшить результаты, иначе последует наказание.

Затем заслушивали крестьян. Инициатора соревнования оставляли в покое, но тот, кого вызвали соревноваться, немедленно обязан был принять или отклонить вызов. Если он не соглашался, то должен сейчас же дать разъяснения, почему нет. Если принимал вызов, то почему он ещё не внесён в список преданных советских граждан, например, колхозников? Для честного крестьянина это был болезненный момент, потому что он не мог себе позволить просто отказаться и послать к чёрту всё начальство вместе с их колхозом, что, бесспорно, он бы сделал при других обстоятельствах. Ему только оставалось промямлить: «Я ещё не готов». Конечно, такой ответ вызывал новый поток угроз и увещеваний.

Покончив с отчётами по соревнованию, собрание переходило к следующему вопросу повестки дня: индивидуальным рапортам. Каждый член нашей сотни вызывался собранием и давал ответы на вопросы, почему он ещё не вступил в колхоз, и как скоро он собирается это сделать.

Эти собрания обычно растягивались на всю ночь, а в воскресенье занимали весь день. Голодные и замученные жители села безропотно слушали и отвечали на многочисленные вопросы, но твёрдо стояли на своей позиции. Ничто не могло заставить их сдвинуться с этой позиции. По крайней мере, так они сами думали.

Но и коммунисты не были настроены сдавать свои позиции. Они вели настоящую войну и прекрасно осознавали, что там, где одна тактика терпит поражение, можно применить другую. Так и произошло.

В конце февраля — начале марта 1930 года представители власти, оценив ситуацию, перераспределили свои силы, задумывая новую тактику нападения, завершившуюся мощным ударом.

Однажды в воскресенье мы узнали, что за исключением товарищей Хижняка, Хоменко и Иуды, сняты с должностей все руководители подразделений (Сотни, Десяток и Пятёрок). Те руководители, чьи подчинённые не были признаны на собрании в числе лидеров, переводились на работу в соседние деревни. Одновременно из близлежащих деревень и городов к нам прибыли новые должностные лица. Попав в незнакомые условия, они проявили большую агрессивность.

Примерно в это же время местные партийные стратеги внедрили новую тактику, которую мы прозвали «собаки грызут друг друга». Тем крестьянам, кого раньше заклеймили кулаками и подвергли гонениям теми или иными способами, и которые продолжали проживать в нашем селе, было возвращено доброе имя, и местное партийное начальство вовлекало их в свою активную работу. Эта тактика даже превзошла все ожидания представителей власти. Крестьянам внушили, что они заслуживают расстрела, но теперь им давалась возможность загладить свою вину. Поэтому они должны помочь партии и правительству в проведении всеобщей коллективизации. Конечно, если они смогут доказать своё рвение, их тоже примут в колхоз. И так называемые «кулаки» стали самыми преданными активистами, и в стремление продемонстрировать свою преданность они превратились в безжалостных исполнителей партийной политики.

Более того, поскольку сами они были крестьянами, то, прекрасно зная крестьянскую психологию своих односельчан, они нашли самые удачные способы и средства по воздействию на крестьянскую массу в соответствии с коммунистическими политикой и требованиями.

Глава 7

Я плохо помню своего отца, поскольку, когда он умер в 1919 году, мне было всего три года. Но мне запомнились его похороны. Рядом с его гробом стоял красноармеец. На нём была красная шапка, а в руках он держал огромную винтовку со штыком. Охранник застыл как истукан, словно гранитная статуя, глядя прямо перед собой в пустое пространство. Позже мне рассказали, что если кто-то пытался приблизиться к гробу и поднять крышку, то в охранник приходил в движение, перегораживал путь винтовкой и с угрозой произносил иностранные слова. Мой брат сказал, что этот и другие красноармейцы вообще не разговаривали ни на украинском, ни на русском языке.

В тот день много незнакомых людей было вокруг нашего дома. Я помню, что они были вооружены и в красных шапках и форме, и что они приехали верхом.

Тело моего отца лежало на скамье под иконами в восточном углу избы. Я помню, как мы, его дети — мой шестилетний брат, мой младший брат и сам я — были подведены к гробу, чтобы с ним проститься. Хотя я не мог видеть своего отца, поскольку гроб был закрыт, мне велели попрощаться и поцеловать его. Кто-то поднял меня, и я запомнил, как мои губы коснулись того места на крышке гроба, под которым должно было находиться лицо отца. Я так же помню, что моя мама и другие люди — родственники и соседи — причитали и горевали. Но я не плакал. Эти незнакомые люди в красных шапках, форме, при оружии и на лошадях заинтересовали меня намного больше, чем умерший отец.

Со временем, по мере того, как я становился старше, эта сцена неоднократно всплывала в памяти, возбуждая любопытство. Мне хотелось узнать, что же происходило в тот день, но мама всегда старалась избегать моих вопросов. Они говорила, что отец умер, но она никогда не рассказывала, как он умер.

Так продолжалось до одного вечера, когда мы вернулись с очередного митинга домой, на котором кулаки были объявлены «врагами народа», и мама решила рассказать нам правду.

Хозяйство нашего отца едва ли было достаточно крупным, чтобы прокормить большую семью и выплачивать постоянно увеличивающиеся налоги. Ему принадлежало только около шести гектаров пашни. В хозяйстве имелись одна лошадь, одна корова, несколько свиней и немного домашней птицы. Он никогда не нанимал батраков, потому что в них не было необходимости. Он всё делал сам, и ему это нравилось. Иногда он сам нанимался к другим крестьянам или уходил осенью и зимой на заработки в город.

Тем не менее, в его хозяйстве царил полный порядок. Выросший на вековых традициях деревенского люда, он стал трудолюбивым и энергичным крестьянином. Его маленькое хозяйство служило образцом для многих наших соседей. Он так успешно вёл своё хозяйство, что оказался способным даже продавать излишки некоторых сортов свежих фруктов и овощей на рынках соседних селений.

Отработав всю неделю у себя в хозяйстве, в воскресенье он нагружал телегу различными сельскохозяйственными продуктами и отправлялся на рынок. Таким образом, путём жесткой экономии и изнурительного труда, ему удалось скопить достаточно денег, чтобы выстроить дом и необходимые пристройки, свидетельствующие о его некотором достатке. Вместе с тем, изменилось и его социальное положение. Он стал одним из наиболее уважаемых жителей села, и поэтому был избран сельским главой незадолго до Коммунистической революции. Эта позиция была почётной, поскольку он не получал жалованья от государства, но она стоила ему жизни.

Однажды в 1919 году, спустя несколько дней после очередной оккупации Украины коммунистами, мой отец был арестован и посажен в тюрьму. Его обвинили в пособничестве старому режиму, привесили ярлыки «эксплуататор бедноты» и «буржуй».

Всё это произошло так быстро и неожиданно, что мама скорее была удивлена, чем напугана. Она знала, что никто не вправе причинить её мужу вреда, хорошему человеку, верующему и честному, который всю жизнь трудился и всегда был готов оказать помощь другим. Моя мама была уверена, что судьи скоро разберутся и поймут, что он за человек, и освободят его.

Но этого не случилось. На следующий день, когда она отправилась навестить отца, её объявили, что он уже мёртв. Глубоко скорбя, она, тем не менее, прежде всего, подумала, как добиться выдачи из тюрьмы тела отца и организовать похороны. Её удалось всё это проделать. По непонятным причинам, тюремщики разрешили взять тело домой, но при строгом условии, что оно не будет выставлено на всеобщее обозрение. Гроб должен был оставаться всё время закрытым.

У мамы не было другого выбора. Тело было перевезено домой в сопровождении небольшого отряда красноармейцев.

Пока мама рассказывала всё это, она оставалась, как обычно, спокойной и сдержанной. Она вообще была необычным человеком, и я редко видел её плачущей. В те ужасные годы, оставшись одна после смерти отца, она работала в поле, пахала землю и убирала урожай. Она ходила за домашними животными, управлялась с хозяйством и с любовью заботилась о нас. За все эти годы мы не слышали от неё жалоб. Наоборот, она казалась счастливой и весёлой. Она убеждала нас расти честными и хорошо учиться. Вместе с нами она смеялась и читала молитвы, но, оставшись наедине с собой, становилась грустной и меланхоличной.

Со смертью моего отца моя мама стала бояться каждого шага. Её охватывал страх, что в любой момент её могут провозгласить женой «ликвидированного врага народа», и дети останутся сиротами.

Одиннадцать лет она жила под этим страхом, всегда осмотрительно взвешивая каждое своё слово. Все эти годы она должна была ублажать многих людей, чтобы не давать повода к пересудам или избегать трений, которые могли бы закончиться обвинениями против неё. На самом деле, она жила в отрезанном и полным опасностей мире.

Мама предпочла бы вовсе не рассказывать нам эту историю, потому что ей не хотелось, чтобы мы росли обозлёнными из-за убийства нашего отца. Она твердо верила, что в тюрьме он подвёргся жестоким пыткам и был убит. Её сдержанность исчезла только после того собрания, на котором провозгласили ликвидацию кулаков как «врагов народа». Она почувствовала приближение конца и посчитала, что мы достаточно выросли, чтобы узнать правду.

После того, как мы несколько оправились от шока, связанным с историей смерти нашего отца, мы продолжали сидеть за столом и разговаривать о недавних сельских событиях. Только около полуночи мы отправились спать. Как только мы затушили свет, послышались громовые удары в нашу дверь. Стук не прекращался, а чей-то незнакомый голос требовал отпереть дверь. «Хлебозаготовительная комиссия!» — раздалось снаружи. Мы уже знали о знаменитых деяниях этой комиссии и поторопились выполнить требование. Но до того как мы смогли это сделать, раздался грохот: незнакомые люди ввалились в наш дом.

Было темно, и мама стала зажигать керосиновую лампу.

«Неожиданность — моя слабость! Ха-ха-ха, — раздался голос, который до этого велел нам открывать дверь. — Как я рад вас видеть! Как дела? Ха-ха-ха...». Это был товарищ Хижняк.

Когда мама зажгла лампу, мы увидели напротив четырёх мужчин, двух женщин и мальчика-курьера. Один из мужчин держал наготове ружьё, словно ожидал, что из-под кровати выбежит заяц. Всех этих людей мы хорошо знали.

Товарищ Хижняк был пьян, и его губы и челюсти двигались с трудом. Он не мог стоять прямо. Мы испугались, и инстинктивно мой старший брат и я подвинулись ближе к маме.

— Здравствуйте, товарищи, — произнесла мама дрожащим голосом.

Товарищ Хижняк сделал шаг в её сторону.

— Много воды утекло с момента нашей последней встречи, — выпалили он. — Но как приятно встретиться ночью, а?

— Рада видеть вас, товарищи, — продолжала мама, сохраняя выдержку и уверенность. — Чем могу служить? Пожалуйста, садитесь.

Лампа горела в восточном углу избы. По крестьянской традиции этот угол считался святым местом: здесь висели иконы. С потолка свешивалась лампадка, как символ вечно живого света. На одной из икон лежали кусочки благословенного хлеба в качестве знака божьей милости. Мы встретили товарища Хижняка и его попутчиков в этом углу. Мой брат Сережа стоял слева от мамы, а я — справа.

Казалось, товарищ Хижняк не расслышал, что сказала мама. Он протянул руки, пытаясь обнять её. Она отступила назад, а он обхватил её самым бесстыдным образом. Со всей силой она отвесила ему пощёчину.

«Отстань от меня, свинья!», — крикнула она.

Немедленно товарищ Хижняк схватился за свой наган. Я быстро прыгнул перед мамой, а Сережка вцепился в Хижняка. Раздался выстрел. Пуля попала в икону, и посыпались осколки стекла.

Выстрел оказался настолько неожиданным, что все замерли, словно парализованные. Одна из женщин, взглянув на разбитую икону, заплакала. Мой младший брат закричал во весь голос. Я старался успокоить маму, в то время как Серёжка боролся с товарищем Хижняком, который намеревался выстрелить опять. Товарищ Иуда, вероятно, тоже пьяный, упал на колени и что-то промямлил, как если бы он молился.

Затем самый пожилой член комиссии прокричал: «Прекратите! Мы пришли сюда по делу!».

Товарищ Хижняк перестал бороться с моим братом и положил наган в кобуру. После этого он обернулся к пожилому крестьянину: «Пусть лошади думают, у них большие головы, — прошипел он, понижая голос — «О каком деле ты тут толкуешь?». При этом он вплотную приблизился к старику и презрительно уставился на него. «Дело — это я! — вдруг заорал он. — Тебе понятно? Дело — это я! А ни кто-нибудь! Запомни это своей тупой, грязной, вшивой старой головой!».

Старик замешкался. Он хотел что-то сказать, но всё было напрасно. Товарищ Хижняк продолжал, на этот раз, говоря сквозь зубы.

— Вы посмотрите на него, — показывая на старика пальцем. — Он пришёл сюда по делу! Смех, да и только!

Затем он снова повысил голос:

— Я повторяю: это моё дело! Я — представитель нашей любимой партии и правительства! Я...

— Но я только хотел.., — начал, было, старик.

— Заткнись! — перебил его товарищ Хижняк.

И после короткой паузы он угрожающе добавил:

— Рано или поздно я посчитаюсь с тобой.

Товарищ Хижняк состоял членом Коммунистической партии и являлся председателем комиссии Сотни. Внутри нашей Сотни он обладал всей полнотой власти. Выступить против него означало выступить против партии и правительства. Никто, за исключением вышестоящих товарищей, не мог пресекать его действия. Крича громче и громче, он угрожал, что застрелит каждого, кто посмеет выступить против коммунистической партии и правительства.

Потом он обернулся к моему брату Серёжке: «А ты сильный парень! Ты очень сильный парень. Наша любимая родина очень нуждается в таких сильных ребятах как ты. Как нам везёт, что у нас такое сильное подрастающее поколение». Затем он повернулся к мужчине с ружьём и жестом приказал тому приблизиться. И снова, обернувшись к брату, продолжил в том же тоне: «От имени нашей любимой Коммунистической партии и нашего народного правительства я объявляю тебя под арестом за нападение на должностное лицо, представляющее партию и правительство, при исполнении служебных обязанностей». После этого он приказал человеку с ружьём увести моего брата.

Мама не могла сдержать своего отчаяния. Плача, она старалась удержать Серёжу обеими руками, но не в состоянии справиться с четырьмя мужчинами, она потеряла сознание. Когда она очнулась, Серёжку уже увели.

Спустя несколько минут, словно ничего не произошло, Хижняк продолжал «своё» дело.

— Ну, хорошо, — начал он. — Как вы уже знаете, мы пришли сюда по серьёзному делу. Да, по делу, как сказал наш товарищ.

И он насмешливо посмотрел на старого крестьянина.

— Действительно, дело очень серьёзное.

Мама поднялась на ноги и зачесала назад волосы.

— Прежде чем вы переёдёте к вашему делу, какое бы оно не было, я требую предъявить ордер на арест моего сына, — произнесла она спокойным и твёрдым голосом.

Мы все стояли в изумлении.

— Я всего лишь беззащитная вдова, — продолжила она. — Со мной вы можете делать всё, что угодно, поскольку у меня нет сил защищаться. Но до тех пор, пока я жива, я протестую против вашего вторжения в мой дом.

Это было неслыханно. Наказанием за сказанные слова служили пожизненное заключение или смерть. Никто даже не помышлял требовать от властей предъявления ордера на арест или обыск.

Мамино требование вызвало истерический смех товарища Хижняка и его сподручных. Затем он подошёл к ней.

— Послушай, сестрица, не пытайся напугать меня. Меня никто не может запугать. Мне приходилось бывать в таких переделках...

Когда мама попыталась что-то возразить, он перебил её. Он дал понять, что знает, что произошло с её мужем, и что совсем несложно будет проделать то же самое и с ней.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказала мама, не меняя тона. — Тем не менее, как гражданка своей страны, я требую справедливости.

— А теперь, — он наставил на нас свой пистолет. — А теперь, самая лояльная и патриотичная гражданка, вы арестованы. И ты тоже!

Он навёл пистолет на меня и рассмеялся. Нам приказали повернуться лицом к стене и так стоять.

Комиссия начала выполнять своё дело, что-то выискивая. Товарищ Хижняк, всё ещё поигрывая своим наганом, казалось, целиком наслаждался «своим делом». Он даже заглянул в печь.

После завершения обыска в кладовой, товарищ Хижняк вошёл в комнату, где мама хранила свою одежду и ценности в запертом сундуке. Мы вскоре услышали выстрел.

Мама и я вбежали в комнату. Товарищ Хижняк открывал сундук. Не утруждая себя поисками ключа, он выстрелом разнёс замок. Миколашенька, мой младший брат плакал, забившись в угол.

Как только мы с мамой появились на пороге, Хижняк поднял свой наган и выстрелил у нас над головами. «Оставайтесь на местах!», — приказал он. Мы отошли, и он захлопнул дверь.

Через некоторое время товарищ Хижняк вышел из комнаты. В одной руке он держал книгу, а в другой — ценности, если только так можно назвать сентиментальные вещицы деревенской женщины. Это была память мамы о её девичьих годах.

— Ну, товарищ гражданка, потрудитесь объяснить, что всё это значит?

Мама ответила:

— Книга — это Библия, а всё остальное вы сами видите.

— От кого ты это всё прячешь? Как к тебе попали эти вещи?

— Вы прекрасно знаете, что это мои вещи!

Напрасно мама старалась объяснить ему, что Библию она не прятала, а всё остальное хранилось у неё долгое время, ещё до революции, и что в собственном доме у неё не было необходимости что-то прятать.

— Библия, — сказал Хижняк. — Спрятана с целью пропаганды религии, а ценности принадлежат не тебе, а твоим свёкру и свекрови. Кулак всегда останется кулаком, — добавил он многозначительно.

После этого он пояснил, что три моих дяди объявлены кулаками и арестованы. Завтра их увезут из села, а имущество будет конфисковано. «Делом» являлось обнаружение у нас в доме вещей, которые мои дядья могли бы спрятать. После завершения обыска комиссия удалилась.

Сбитые с толку и напуганные, нашей единственной мыслью были Серёжа и мои три дяди.

Глава 8

Новость об аресте моих дядьёв оказалась сильным потрясением. Со дня смерти отца они являлись нашей опорой и защитой. Они всегда помогали нам материально и проявляли искреннюю заботу о нашем благополучии. Теперь на селе говорили, что их увезут куда-то далеко на север. Мы никак не могли взять в толк, почему самые работящие, всегда готовые прийти на помощь и честные жители села должны подвергаться таким гонениям.

Все три брата были крестьянами. Они обрабатывали свои пашни размером от шести до восьми гектаров, успевая при этом управляться с домашним хозяйством. Один из них, Гаврила, оказался более преуспевающим и сильно выделялся среди жителей села. Крыша его дома была покрыта жестью, что считалось признаком благополучия. Ему принадлежало несколько небольших подручных строений и хорошо ухоженный сад. Всё это вместе создавало впечатление, что он был богатым человеком. На самом деле, в отличие от многих своих односельчан, он отличался большой работоспособностью и трудолюбием. После сбора урожая он обычно трудился на железной дороге или нанимался на дорожные работы, чтобы обеспечить самым необходимым свою семью.

Мои два других дяди тоже были обычными крестьянами. Каждый из них владел простой хатой с соломенной крышей и хлевом. Они сами и их дети ходили босыми, питались хлебом и картошкой и иногда сидели в темноте, потому что не имели возможности купить керосин для лампы. У них не было необходимости и средств для того, чтобы нанимать себе работников.

Несмотря на очевидные признаки бедности, мои три дяди были объявлены кулаками и высланы из села. Поэтому наш дом и подвергся обыску, рассматривалась и прощупывалась каждую мелочь, вплоть до клочков бумаги и печных горшков. Комиссия искала ценности. Эта «деятельность» явно нравилась членам комиссии, на их лицах читалась гордость за проведение столь героического мероприятия.

Когда комиссия удалилась, нам разрешили остаться дома, и арест с нас был снят. Однако не было сил сидеть в четырёх стенах, не имея сведений о Сергее и дядьях. Мы предположили, что Сергей мог оказаться в тюрьме. Но в таком случае его могли бы убить или немедленно сослать в районный центр.

Та же судьба могла ожидать и дядьёв. Мы уже знали, что их вышлют из села. Но, что именно произошло с ними, нам было неизвестно. Конечно, мы не могли им помочь. Но всё-таки надо было что-то предпринять.

Когда мы с мамой вышли их дома, вечерело. Серый горизонт постепенно заволакивала мгла. Поскольку дядя Арсений жил ближе всех, мы решили сначала навести его семью. Но, подойдя к дому, мы поняли, что опоздали: дом закрыт на замок и опечатан. У ворот стоял вооружённый часовой. Он сообщил нам, что дядя, его жена, две дочери и сын подверглись аресту и увезены в сельский совет. Им не разрешили взять с собой никаких вещей, кроме той одежды, которая была на них.

Мы решили пойти в сельсовет, но как только мы свернули в сторону центра села, ночную тьму пронзил крик: «Помогите! Помогите!». Крик раздавался из дома старика Алеко, нашего дальнего родственника. Оставив маму позади, я свернул с дороги и побежал к его дому.

Алеко был бедным крестьянином и проживал один. Когда-то он имел несколько гектаров земли и пару лошадей. Его жена давно умерла, а дети обзавелись собственными семьями и проживали в других деревнях. Он выделялся среди жителей села тем, что содержал небольшую лавочку у себя на дому. Основной его деятельностью был натуральный обмен, и мы знали, что он еле-еле сводил концы с концами.

Недавно он продал свою лавку и вступил в колхоз. Мы думали, что из-за преклонного возраста ему стало тяжело управляться одному, но новые власти увидели в этом попытку скрыть свою «капиталистическую активность» и избежать экспроприации собственности. Они ещё подозревали, что он прятал большие деньги.

Добежав до дома, я не удивился, увидев комиссию, недавно побывавшую у нас. Дверь оказалась открытой, а члены комиссии толпились на пороге. Дверь в горницу тоже была распахнута.

На полу лежал полураздетый Алеко, отчаянно сопротивлявшийся. Несколько человек из комиссии с криками и руганью боролись с ним. Один из визитёров придавил его головой к полу, двое других удерживали его за руки и еще пара человек — за ноги, в это время кто-то пытался снять с него сапоги. Не было сомнений, что искали деньги. Старик, в котором трудно было заподозрить такую силу, сопротивлялся как олень со стаей волков.

Председатель комиссии, товарищ Хижняк, тем временем стоял в стороне, спокойно наблюдая за происходящим. Как только старик начал вырываться, он больше не выдержал и локтями растолкал себе путь к лежавшей на полу жертве. С видом большого знатока в таких делах, оттолкнув державшего правую ногу Алеко мужика, он со всей силы прыгнул на живот Алеко. Затем он несколько раз ударил старика в лицо своими тяжёлыми сапогами. Наш родственник потерял сознание, а товарищ Хижняк спокойно вернулся на своё прежнее место.

Остальная часть их «дела» была быстро завершена. Сапоги стащили, и победители были награждены за старание: несколько бумажных рублей, привязанных к лодыжке несчастного старика. Затем комиссия удалилась. Как только они скрылись из вида, мы с мамой поспешили на помощь Алеко. Он пришёл в себя, но жить ему оставалось недолго: вечером, когда мы вернулись, он был мёртв. Мы нашли его лежащим в той же позе и на том же месте, где мы его оставили перед уходом. Никого не оказалось рядом в последние минуты. Меня до сих пор преследует воспоминание о мученическом и беспомощном лице Алеко.

На востоке утреннее небо заволакивала серая туча, предвещая метель. Уже пробивался первый утренний свет, а нам ещё предстояло навестить дома моих дядей.

Но, добравшись до дома дяди Якова, мы опять поняли, что опоздали. Часовой у ворот сказал, что вся семья содержится в сельсовете.

Дом дяди Гаврилы стоял всего в нескольких метрах от здания сельского правления. Часовой, стоящий на посту у ворот его дома, велел искать Гаврилу на сельской площади. Нам не разрешили войти на двор, но мы успели заметить, что в дом заносили какую-то обстановку из правления. Позже люди рассказывали, что председатель и секретарь сельсовета завладели домом в ту же минуту, когда арестовали моего дядю и всю его семью.

На подходе к сельской площади два ГПУшника перегородили нам дорогу. Они приказали повернуть назад. Напрасно мама умоляла их разрешить найти своего сына. Охранникам было дано задание никого не пропускать на площадь. Но как только солдаты продолжили свой путь вокруг площади, мы с мамой кинулись в сторону и садами и огородами стали пробираться в сторону площади. Вскоре мы дошли до забора, через который можно было увидеть, что творилось на площади.

Зрелище оказалось печальным. Вокруг трибуны слонялось районное и местное начальство, которое накануне проводило собрание. Районный партийный комиссар сидел за столом, покрытым ярко-красной скатертью, и говорил с кем-то по специально проведённому телефону. По бокам от него расположились «тысячник» Цейтлин и товарищ Пашченко, новый председатель сельского совета. На трибуне, лицом к площади, стояли комиссары ГПУ и МТС.

Вокруг небольшими группами шевелилось несколько сотен крестьян, женщин и детей. Из толпы раздавались крики и жалобы, плакали дети, мужчины громко протестовали, больные и слабые стонали и звали на помощь.

Но их никто не слушал и не выпускал. Площадь была оцеплена. Приглядевшись, мы увидели солдат ГПУ, окруживших её плотным кольцом.

Всех арестованных разделили на мелкие группы и развели по площади. Каждую группу тщательно охраняли вооружённые комсомольцы и комнезёмцы.

На значительном расстоянии от толпы стоял военный грузовик, на котором прибыли солдаты ГПУ. Лошадей впрягли в повозки, и в любую минуту они были готовы тронуться в путь.

Мы вскоре увидели своих родственников. Три семьи держались вместе. Всем пришлось стоять, только старый дядя Гаврила сидел на снегу. Позади него всхлипывала жена.

Холодный ветер безжалостно забрасывал несчастных снегом, которые были одеты кто во что, потому что им не разрешили взять с собой тёплые вещи. Мы решили как-то помочь им, и поскольку мы думали, что их отправят в Сибирь, нам надо было достать для них какую-то тёплую одежду.

В тот момент, когда я уже направился к нашей хате, чтобы собрать эти вещи, шум на площади начал становиться громче. Те, кто сидел, поднялись со своих мест, а протестовавшие повысили голоса. Маленькие группы людей слились в непроизвольном порыве.

Толпа ринулась в сторону представителей власти. Охранявшие их вооружённые солдаты дали несколько выстрелов, но их линия обороны дрогнула, и начальство оказалось поглощённым массой народа. Ещё бы минута, и площадь бы опустела. Но затем по какому-то сигналу стали стрелять пулемёты. Пули решетили пространство над площадью. Солдаты ГПУ открыли огонь, и крики, протесты и визг слились с ружейными залпами.

Толпа повиновалась, и порядок был восстановлен. На снегу остались лежать несколько убитых и раненых. Позже мы узнали, что погибло три человека.

Спустя некоторое время, мы поняли, что послужило причиной волнений. Под охраной солдат на площадь въехало несколько саней. Они предназначались для вывоза арестованных крестьян из села. Сверяясь со списком, на сани немедленно стали сажать по шесть-восемь человек. При этом не учитывались родственные связи, возраст, пол и состояние здоровья. В результате разделили жён и мужей, детей и родителей. Старикам и больным пришлось делить сани с чужими людьми.

Одни сани стронулись с места, и молодой мужчина спрыгнул с них и попытался догнать другие сани, на которых находились его беспомощная плачущая жена и дети. Несомненно, отцу и мужу хотелось быть со своей семьёй, но ему не удалось нагнать их. Товарищ Пашченко, председатель сельсовета, наблюдавший за происходящим, навёл свой пистолет и хладнокровно выстрелил. Молодой отец замертво упал в снег, а сани с его вдовой и детьми-сиротами проследовали дальше.

Вся погрузка заняла около получаса. Примерно пятьдесят саней выстроились в одну линию на дороге в направлении районного центра. В головной части, в середине и в хвосте поместили военные повозки с пулемётами. Каждые две-три повозки охранялись вооружённым человеком. Милиционеры и ГПУшники следовали верхом.

Комиссары и местная власть весело болтали между собой, пока это «парад» проходил мимо трибуны. Мёртвые тела всё еще лежали на дороге, пугая лошадей.

После того, как последние сани выехали за пределы села, мы поспешили в сельсовет, надеясь найти Сергея. Но увидеть нам его не удалось. Нам только сообщили, что его скоро будут судить колхозным судом.

Новость о судьбе арестованных разлетелась с возвращением пустых саней. На железнодорожной станции их поджидал товарный состав. Несчастных, словно скот, загрузили в товарные вагоны. Только много позже мы узнали, что с ними произошло.

Глава 9

Спустя несколько дней после ареста Серёжи, маму вызвали в народный суд в качестве свидетельницы. На повестке значилось, что суд состоится в следующее воскресенье, в первых числах марта, и что имя обвиняемого — Сергей.

Эта новость наводила на страшные размышления. Власти требовали мать давать показания против родного сына. Как свидетельница, она должна будет рассказать о драке между Серёжей и товарищем Хижняком. Мы сознавали, что настоящая причина их столкновения будет игнорирована судом, поскольку любое сопротивление представителям коммунистической партии расценивалось как акт государственной измены, даже если это было самозащитой.

В воскресенье мы вышли из дома и направились туда, что до недавнего времени было нашей церковью. Стоял сильный мороз, и медленно падал снег.

Клуб оказался уже набитым народом, и суд начался. Маме не разрешили присутствовать на собрании, ей сразу же указали на дверь. В качестве свидетеля ей полагалось ждать где-нибудь, пока её не вызовут на заседание суда. Я хотел остаться с ней, но мне не позволили.

Очутившись внутри бывшего церковного помещения, меня, прежде всего, поразила стоявшая тишина. Казалось, мы находились в церкви. Люди сидели молча, прямо глядя перед собой. Все сняли шапки, как это всегда делали раньше во время церковной службы.

Затем моё внимание привлекло чрезмерное внутреннее убранство помещения, если это так можно назвать. На потолке, в самом центре, там, где когда-то висели хрустальные канделябры, коптила керосиновая лампа. На стенах, раньше украшенных иконами и картинами на религиозные темы, теперь красовались портреты партийных и государственных вождей. Над бывшем алтарём, на месте картины «Последняя вечерня», висел огромный плакат, выполненный красными чернилами «РЕЛИГИЯ — ОПИУМ НАРОДА». Святилище переоборудовали под сцену, и трибуну покрали красной материей.

До этого дня мне не приходилось бывать в суде. Ведь у нас на селе никогда не проводилось ни одного судебного заседания. Мы слышали о, так называемом народном суде находившимся в районном центре, но с его работой не сталкивались. Наша сельская община разрешала собственные проблемы, не прибегая к помощи из вне.

Только к полуночи приступили к рассмотрению «дела» моего брата. Его ввели в клуб под конвоем двух милиционеров. За те несколько дней Серёжа очень сильно изменился. Он был грязным и выглядел измученным, и все могли видеть следы побоев на его теле. Под глазами у него были огромные синяки, а на губах и лице — следы запёкшейся крови. Ему связали руки за спиной. Шагая к скамье, предназначенной для обвиняемых, Серёжа смотрел по сторонам, вероятно, выискивая глазами маму и меня. Затем ему приказали сесть.

Официально народный суд являлся высшим выражением воли народа и справедливости судопроизводства. Мы же увидели представителя партии, «тысячника» Цейтлина, беспардонно распоряжавшимся судебным заседанием, словно он был главным судьёй. После объявления начала слушаний по делу моего брата, товарищ Цейтлин быстро поднялся со своего места. Члены народного суда, словно сторонние наблюдатели, хранили молчание. Как и раньше, товарищ Цейтлин произнёс пространную речь на отвлечённую тему, не имеющей ничего общего с происходящим. Мы уже приготовились выслушать длинный монолог. Но, к всеобщему удивлению, он быстро вынес приговор. Как мы и ожидали, Серёжу обвинили в физическом нападении на товарища Хижняка, председателя нашей Сотни. К тому же товарищ Цейтлин добавил и обвинение в нападении на милиционеров. «Преступление» Серёжки, таким образом, преумножилось с момента, когда мы виделись в последний раз. Все мы знали, что это было серьёзным обвинением, особенно после прочтения товарищем Цейтлиным положения, что нападение на представителей власти «имело место при исполнении ими служебных обязанностей». Обстоятельства, при которых всё это произошло, никто даже не выяснял.

Предъявив обвинение, товарищ Цейтлин сразу приступил к допросу.

— Какое ты имел право вмешиваться в работу партийных и государственных представителей? — был его первый вопрос к моему брату.

Серёжа пытался объяснить, что он ни на кого не нападал. Он только хотел отвести руку товарища Хижняка, чтобы предотвратить выстрел в маму, естественный инстинкт и моральное право сына. Но на товарища Цейтлина и его окружение это не произвело никакого впечатления.

— Не наводи тень на плетень, — прошипел товарищ Цейтлин. — Отвечай сейчас же: да или нет. Ты схватил рука товарища Хижняк