RUS-SKY (Русское Небо)

cover.JPG (37563 bytes)

Подвижники благочестия нашего времени

Архиепископ НИКОН
(Рождественский)

Православие
и грядущие судьбы России

“МОИ ДНЕВНИКИ” · 1917

От авторов сервера "Русское Небо". Наша публикация книги архиепископа Никона (Рождественского) "Православия и грядущие судьбы России" отличается от других, имеющихся в сети Интернет. Предлагает читателям статьи, написанные архиепископом Никоном в 1917 году. Статьи 1911-1916 года представлены в сети неоднократно и мы сочли  их публикацию излишней. Полный текст книги в формате doc для Microsoft Word можно скачать с нашего ftp-сервера.

ТРЕВОЖНЫЕ ОЖИДАНИЯ ПОСЛЕДНИХ ВРЕМЕН

...Не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти.
Деян. 1. 7

...Времени уже не будет...
Апок. 10, 6

Последний день года напоминает последний день мира; Новый год — ту таинственную грань, которая отделит время от вечности, когда откроются новое небо и новая земля, когда обновится вся тварь, когда, словом, наступит вечность и, по слову Божественного откровения, времени уже не будет (Апок. 10, 6). Сознательно или бессознательно в душе человека, в самой глубине этой души, таится тревожное ожидание этой неизбежной перемены с тою разницей, что человек верующий со страхом и трепетом помышляет о Страшном суде Божием, предавая себя всецело в руки милосердия грядущего Судии и приуготовляя себя покаянием; а человек грешный старается всячески себя уверить, что там, на границе времени и вечности, ничего не будет, что смертию все кончится, а потому — будем есть и пить, ибо завтра умрем, будем наслаждаться земными благами, пока можем, пока живы, а там — будь что будет!

Во дни великих бедствий, когда, кажется, само небо гремит грозою гнева Божия, когда колеблются царства, льются потоки крови на полях брани, земля орошается слезами вдов и сирот, когда повсюду слышатся стоны страдальцев-воинов и скорбные жалобы обиженных, — в такие дни, как это давно замечено усиливается ожидание Второго Пришествия Господа Судии праведного, и самые бедствия считаются признаками близости скорого исполнения времен. Мысль о Страшном суде Божием есть одно из спасительных средств прогонять от себя греховные помыслы и желания. И дай Господи, чтобы каждый верующий постоянно носил ее в сердце своем вместе с молитвою к Господу о помиловании; всякого бо ответа на сем Страшном судищи недоумеющи, сию молитву яко Владыце грешнии будем в сердце носить: помилуй нас! Но врагу рода человеческого ненавистно, что верующие люди останавливаются на сей спасительной для них мысли: они стараются отвлечь от нее человека, а поелику верующая душа не хочет с нею расстаться, сознавая, как она охраняет ее от греха, то враг незаметно пытается подменить ее другою, якобы подобною ей: “Когда будет Пришествие Христово?” И вот люди начинают, присматриваясь к событиям, видеть в них признаки не только близости Пришествия Господня, но начинают точнее высчитывать год, месяц, — готовы даже угадать и самый день сего всемирного события. А враг застилает в их сознании преступность таких вычислений, выкрадывает из их памяти непреложные словеса Самого Господа Иисуса Христа: не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти (Деян. 1, 7). О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один (Мф. 24, 36). По Евангелию от Марка, Господь сказал еще сильнее: Он добавил слово: ни Сын, то есть, дня и часа Пришествия Своего не знает, по человечеству Своему, конечно, даже и Он Сам, Сын Человеческий (13, 32). Смотрите, бодрствуйте, молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время (стих 33). А что вам говорю, говорю всем: бодрствуйте (стих 37). Вот почему апостол Павел не находил нужным даже писать об этом Солунянам: сами вы, говорит, достоверно знаете, что день Господень так придет, как тать ночью (1 Сол. 5, 2). После таких ясных, не подлежащих никаким перетолкованиям слов Самого Господа кто же смеет делать попытку с точностью определять время Пришествия Его? Нам указаны Господом признаки близости сего события, и довольно с нас. Мы видим, что слова Господа исполняются: Его Евангелие проповедуется всем народам земли; о Нем, Христе Спасителе всего человечества, знают уже почти все племена и народы. Но исполнилось ли число тех, кто из сих народов должен войти в Царствие Божие, — кто это знает? Один Он, Всеведущий... Подумать только: уже ли старый Китай с его полумиллиардом жителей-идолопоклонников даст Богу только ту ничтожную горсточку верующих и спасаемых во Христе, какая теперь есть там?.. Не говорю о других племенах и народах. С другой стороны, иудеи на наших глазах порабощают себе мир. Мы видим, что они уже поработили его в финансовом, торговом отношении, захватили печать, даже науки. Они уже учредили себе особое международное правительство, собирают своего рода парламент в Америке, мечтают о своем царе, по-нашему — антихристе. И опять кто знает, не близится ли царство этого величайшего и последнего врага Божия на земле? Опять ведает един Всеведущий. Мы должны быть готовы и его встретить, чтобы отстаивать Церковь Божию от его козней. Читаем мы в трипеснце святителя Андрея Критского на повечерии в Великий Понедельник Страстной седмицы: “О безмернаго Твоего человеколюбия, Иисусе! Сказал бо еси нам скончания свыше время, скрыв час, уяснив же светло образы его”. Сокрыл Господь день и час Пришествия Своего, и мы, если хотим быть послушными чадами Его, должны смиренно подчиниться слову Его, а не приподнимать опущенную Им же завесу, без сомнения, для нашей же пользы. Вот почему все подобные попытки и бесполезны, ибо что Бог сокрыл от человека, то и не будет открыто, как бы человек ни старался это сделать, — и преступны, как преступно было Евино вкушение от запрещенного древа, и, наконец, очевидно вредны, если так решительно запрещены Господом. Вот почему сочинения вроде некоего полковника Бенигсена и других адвентистов следует считать богопротивными и не давать им никакого значения. Должно всегда носить в сердце своем притчу Господню о двух рабах: благоразумном, который и в отсутствие своего господина исполняет усердно волю его, и злом, который говорит в сердце своем: “Не скоро придет господин мой” — и предается пирушкам с пьяницами; горька будет участь этого нерадивца, когда совсем для него неожиданно придет господин его, и рассечет, его, и подвергнет его одной участи с неверными (Лк. 12, 46). Должно помнить слова апостола Петра: у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день. Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медленном; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию. Придет же день Господень, как тать ночью (2 Пет. 3, 8-10). Поучительно рассуждает о сем преподобный Иосиф Волоколамский: “Надобно знать миру во всем, нужно знать, о чем позволено рассуждать в делах веры, и о чем не позволено. Не полезно нам знать время ни своей собственной кончины, ни кончины всего мира; надобно всегда быть готовыми к тому и другому. Если уж теперь, не зная ни того, ни другого, мы снедаем друг друга и утопаем во грехах, то что было бы, если бы о том знали? Тогда, конечно, мы всю жизнь проводили бы в беспечности и во грехах, и разве один день отделили бы на покаяние. Если Господь даже апостолам, которых называл друзьями Своими, которым Сам сказал: Вы есте свет мира (Мф. 5, 14), запретил о том спрашивать, то тем более не подобает нам, страстьми преисполненным, рассуждать о том, о чем Господь не позволил, что Сам Бог сокрыл от нас. Да и напрасно мы стали бы рассуждать о том: сколько бы мы ни усиливались узнать, никогда не узнаем, а только гнев Божий на себя чрез то навлечем. Кто пытается познать непостижимые судьбы Божии, тот, по выражению апостола Петра, есть наглый ругатель, поступающий по собственным своим похотям (см.: 2 Пет. 3, 3). И кто же смеет допрашивать Бога, единого безначального, неизменного, присносущного, бесконечного?.. Да умолкнет всякое праздное разглагольствие в Церкви Божией! Да не испытывает никто сокровенных тайн Божиих! Ты не знаешь часа твоего собственного скончания; как же ты смеешь рассуждать о времени кончины мира? Вспомни, страстный и жалкий человек, кто ты? Ведь ты и тени не стоишь великих и святых мужей, как же дерзаешь утверждать, будто постиг непостижимую тайну Божию, узнал время Пришествия Его?.. Нет, верен Господь во всех словесех Своих: верен во всем, что повелевает или запрещает, открывает или утаивает от нас”. Так говорит святой отец нашей Русской Церкви; так учат и все отцы Церкви Вселенской.

Страшные события в мире, совершающиеся в наши дни, усилено напоминают нам пророческие слова Господа нашего Иисуса Христа: услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам; все же это — начало болезней (Мф. 24, 6-8). Господь говорил ближайшим образом о времени разрушения Иерусалима, но Его слова святые отцы применяют и к последним дням мира. Подобные же события совершались и сто лет назад. И тогда мысль верующих обращалась к последним дням мира, но Господь судил иначе. Посему не будем испытывать непостижимых судеб Божиих; будем непрестанно готовиться к Страшному суду Христову, но в то же время помнить, что для каждого из нас в отдельности суд Божий ближе, чем Страшный суд для всего мира. Единою подобает умрети, говорит апостол, потом же суд. А смерть у каждого за плечами. Не знаем мы своего часа смертного, — и слава Богу, что не знаем, а потому и должны всегда быть готовы к переходу в вечность. Можем умереть и сегодня, и завтра; вот об этом и должны помышлять со страхом и заботою: как явиться на суд Божий? Ведь после смерти нет покаяния, нет возможности изменить свою жизнь. Для нас, для каждого из нас, кто умрет, настанет уже та вечность, когда и времени не будет уже, по слову Божественного откровения. Правда, до последнего Страшного суда Христова Церковь не престанет еще молиться о всех в вере почивших, но чтобы заслужить ее молитвы, чтобы Дух Божий, живущий в Церкви, возбуждал Церковь к молитвам за нас, чтобы эти молитвы были действенны, надо быть живым членом Церкви, веровать в силу ее таинств, ее молитв и привлекать к себе вспомоществующую благодать Божию исполнением заповедей Божиих. Вера без дела мертва, а потому и не спасительна. Тем, кто только призывает имя Господа, кто только устами говорит: Господи, Господи, а не творит воли Отца Небесного, Господь скажет: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие (Мф. 7, 23). Не знает Господь того, кто не есть живой член Церкви Его, кто мертвый ее член, а следовательно, отсеченный от нее. Молитва, по выражению одного благочестивого писателя, есть кровь Церкви, а кровь для мертвого члена бесполезна...

Вот о чем благовременно озаботиться нам в наши скорбные дни, когда слышим громы небесные, напоминающие нелицеприятный суд Божий над народами земли. Может быть, близок и день всемирного, Страшного суда Божия, но — кто знает? — еще ближе час смертный к каждому из нас, а за ним — и суд Божий...

Господи! С наступлением нового года мы еще на год приблизились каждый к своему часу смертному и к суду Твоему праведному: даруй же нам благодать постоянно носить в своем сердце память смертную и сокрушение сердечное. Даруй нам хотя ныне положити начало благое, начало покаяния во грехах своих и исправления жизни своей. Да не застанет нас час смертный в нерадении, яко рабов ленивых и непотребных, но да встретим его яко рабы добрые, всегда готовые сретить Господа своего и услышать от Него: приидите, благословеннии Отца Моего, наследуйте Царствие, уготованное вам от сложения мира. Аминь.

РЕВНОСТЬ НЕ ПО РАЗУМУ

Ревниво оберегают свою свободу сыны века сего: нередко они видят для себя опасность там, где ее и тени не было.

Известный публицист М. О. Меньшиков, прочитав в иудейских, обычно враждебных Церкви и приснолгущих газетах, будто Священный Синод “вырабатывает свой проект о предварительной цензуре”, инициативу которого масонский орган Милюкова “Речь” приписывает мне, спешит в “Новом Времени” ополчиться против самой мысли о такой цензуре, тревожа по сему случаю даже кости Мильтона, автора “Потерянного” и “Возвращенного рая”. Он грозит такими страхами, что иной читатель газеты подумает, что Священный Синод собирается ввести у нас инквизицию. Предварительная цензура, видите ли, и “оскорбительна для нации”, и “подавит искренние и свободные взгляды народного разума”, так что нельзя будет использовать “гения великой нации”, “убьет самый разум, умертвит образ Самого Бога”, и если дело идет о всей печати, то “устроит резню”, “посягнет на сущность жизни, на дух разума”, будет “посягательством не на жизнь, а на бессмертие”.

Такие-де мысли проводили Мильтон и Локк, с которыми, конечно, вполне согласен М. О. Меньшиков. “Мы видим, — говорит он, — как свободная в своей мысли Англия за эти двести двадцать три года (со времени закона о свободе печати) величественно шествовала по земному шару, завоевывая океаны и материки. Турция же, отказавшаяся от свободы мысли, все эти столетия падала неудержимо, повергая в кровавую пропасть и свой храбрый и честный народ, и те народы, за которые ответственность пред историей она взяла на себя”. И вот старый публицист, напуганный такими кошмарными соображениями, кричит: “У нас из разных углов общества идут попытки отобрать последние крохи свободы”, обеспеченные нам основными законами, “наши революционеры” пытаются “зажать рот России”...

Но что же случилось? Что так встревожило господина Меньшикова, что он пишет грозную статью в триста восемьдесят восемь строк против затей “маленькой ретроградской партии, желающей связать свободу народного сознания насильственными мерами”, чтобы “предупредить тяжелые последствия этой фатальной ошибки”?

Да ничего особенного не случилось. Никакого проекта о предварительной цензуре в Священный Синод я не представлял; были суждения о наблюдении за литературою вообще и за духовною печатью в особенности, но не о предварительной цензуре, а в целях только осведомления Священного Синода, не имеющего возможности в лице своих членов наблюдать, что и где печатается касающееся веры, Церкви, церковного управления и подобное. Так что же: ужели и этого Священный Синод не может, не вправе делать? Ужели он не должен знать, что и где говорят и пишут о всем том, что входит в ведение его? Вот хотя бы в данном случае: “Речь”, намеренно или нет, приписывает мне какой-то проект, господин Меньшиков негодует на меня, как на “реакционера”, бросает громы и молнии на церковную власть, а сия власть не должна и знать об этом? Пощадите, господин Меньшиков: на что же это похоже?

Все рассуждения господина Меньшикова имели бы свой смысл, если бы наша печать не была в огромном большинстве захвачена в нечистые руки иудеев, если бы наши публицисты, может быть, даже бессознательно, не подслуживались бы этим врагам веры и Руси Святой, если бы наши интеллигенты не были предубеждены против Церкви, не чуждались ее воззрений, не поддавались тому гибельному влиянию, которое стремится перевоспитать их в понятиях на свой космополитический, атеистический лад. В том-то и дело, что в нашей печати работает не “гений великой нации”, не “разум народный”, не “образ Самого Бога”, как выражается Локк, а — что скрывать печальную истину? — темная сила иудеев и их споспешников... Господин Меньшиков должен это знать; он боится “порабощения человеческого слова” цензуре, но как будто не видит того, что и слово, и мысль уже давно порабощены иудомасонству, и хотя бы во имя действительной свободы от этого рабства надо желать не только наблюдения в смысле осведомления, но даже и в смысле “предварительной цензуры”. Наш народ, нашу интеллигенцию, наших детей отравляют, а вы кричите: закройте на это глаза, пусть власть не знает об этом отравлении, пусть отравители свободно делают свое погибельное дело... Так что же?

Надо вот, скажу опять: хотя бы та же статья господина Меньшикова “отравила” сотни тысяч читателей недоверием к церковной власти, как представительнице реакционеров, всякого рода “отсталости”, как “силе, враждебной всякому здоровому развитию общества”. Что же: молчать об этом? Не читать его статьи? Так и оставить общество в заблуждении? Вот хотя бы ради таких случаев нужно, чтобы кто-нибудь взял на себя “наблюдение” для осведомления Священного Синода. Об этом и имеет суждение комиссия под председательством митрополита Владимира.

Не могу в заключение не сказать: как это печально, что ревнители всяких “свобод слова, печати” сами не стараются выполнять тех условий, при каких возможно дарование этих свобод. Не допускай они в своих печатных произведениях ничего, заслуживающего порицания, осуждения, поправок и т. п., — не было бы надобности и в наблюдении за их писаниями. Но они первые и нарушают эти условия свободы, требуя безусловной свободы, какой дать невозможно, да и сами они не дали бы, как скоро стали бы хозяевами в государственной ли или церковной жизни...

ОНИ БОЯТСЯ

Я позволил себе послать в “Новое Время” маленькое письмецо, в коем сжато поправил неверное сообщение господина Меньшикова относительно измышленного иудейской “Речью” какого-то проекта, будто бы представленного мною в Священный Синод, “о предварительной цензуре”. Редакция письмо мое напечатала, но на другой же день известный В. Розанов поместил в той же газете статью под названием “Размышления по поводу письма епископа Никона”. Он признает, что “письмо епископа, — так он называет меня несколько раз, избегая называть меня тем, что я есьм, — архиепископом, — хотя и успокаивает прямым своим смыслом, определенными выражениями, но беспокоит тем, что мысль о таком наблюдении в синодальных сферах все-таки существует и что сам епископ Никон ее оправдывает и мотивирует и, во всяком случае, прилагает некоторый “свой дух” (знак вносный Розанова) сюда. Это беспокоит в том отношении, что никто в России не позабыл, как епископ Никон в 1912 году (господин Розанов забыл даже и год: афонское дело было в 1913 году) усмирял афонских имеславцев водою из пожарных труб”.

Так говорит Розанов. Для людей, не желающих знать никаких опровержений, ничего не стоит сотни раз повторять одну и ту же неправду: уж сколько раз в разных статьях раскрывалась история “усмирения” имебожников со стороны и моей, и православных иноков, и тех лиц из представителей мирской власти, коим было поручено это “усмирение”, что Никон тут ни при чем, что его дело было кончено в тот день, когда имебожники открыто предали его анафеме и заявили, что своих главарей они не выдадут, когда “усмирение” взяло в свои руки русское правительство в лице господина генерального консула — все напрасно: виноват Никон и — конец. Так кричит главарь имебожников — Булатович, так кричат иудейские газеты, так кричит и господин Розанов. Что же делать? Видно, такова судьба всех верных служителей Церкви Православной, что “мир их ненавидит”; Господь успокаивает их словами Божественными: ведите, что мир Мене прежде вас возненавиде. Мир охотно берет под свою защиту всех, кто так или иначе протестует против церковной власти: вот Булатовичу — полное покровительство от сего мира, от иудейской и всякой либеральной печати, потому что он идет против церковной власти, мнит себя умнее этой власти, обвиняет ее в ереси, и ему все сходит с рук, хотя он в последнее время сам расписался в том насилии, какое он произвел над игуменом Иеронимом (см.: “Исторический Вестник”).

Но об этом, пожалуй, не стоит и говорить. Кто против Церкви, тот всегда будет прав в глазах наших либералов: ведь для них важно иметь союзников всюду.

Лишь бы те шли против Церкви. Любопытно, что Розанов на основании газетной лжи и столько раз опровергнутых фактов теперь старается сделать вывод в отношении к вопросу о наблюдении за печатью, что “пожарная полемика с инакомыслящими не обещает ничего хорошего во всех случаях, когда нетерпеливый епископ прилагает к чему-нибудь свою длань”. Таким образом Розанов налагает на меня своего рода херем вроде того, как жиды наложили на Господа нашего, внушив своим соплеменникам предупреждение: “От Назарета может ли что добро быти?” Чего ждать доброго от того, что считает добром Никон?

Думаю, что не все согласны с Розановым. Православные русские люди, в том числе и многие епископы и даже архиепископы, уже теперь благодарят меня за инициативу, якобы мною на себя взятую, хотя, к сожалению, она идет не от меня, а я только глубоко благодарен тому, кто ее взял на себя и поднял вопрос в Священном Синоде о “наблюдении” за печатью. И как же не наблюдать за нею, когда в этой печати хотят быть представителями “тела Церкви” все эти непрошеные ее радетели: господа Розановы, Мережковские, Меньшиковы, Кундурушкины — им же имя легион?!. Подумать только: это вот они-то и есть “тело Церкви”!.. А пастыри и учителя Церкви, коим Господь поручил пасти стадо Божие, хранить святыню веры, учить чад Церкви, — они, видите ли, должны быть лишены даже права знать: что говорится в “теле Церкви”, что пишут сии члены сего тела...

“В противоположность католичеству, где все решает одна иерархия церковная, — говорит Розанов, — в Православии и охранителем истины является само тело церковное, то есть масса исповедующего Церковь народа”. При этом он ссылается на “Окружное Послание” Восточных Патриархов. И делает вывод, что это “совершенно правое учение, которое было бы не только нарушено, но и совершенно разрушено учреждением наблюдательного за печатью комитета, о котором с внутренним “благословением” (вносные знаки Розанова) говорит епископ Никон”.

Остается руками развести: что это говорит господин Розанов? Как это учение о том, что “тело Церкви” (то есть вся Церковь в полном объеме, а не одни миряне должны охранять и охраняют истину) может быть разрушено учреждением какого-то наблюдательного комитета за печатью? Да этот комитет вот и будет помогать всему телу Церкви, осведомляя его, начиная с власти церковной, о том, что пишут господа Розановы и ему подобные о Церкви, о вере православной. Иерархия, предполагая учредить такой комитет, идет навстречу потребностям церковной жизни, она не отделяет себя в этом деле от мирян, она и из тех мирян изберет ревностных защитников истины для наблюдения за печатью, в которой, по сознанию самого же Розанова, “много говорится о Церкви неподобающего и неподобающим языком”. Он пытается доказать, что такой комитет даже не нужен: есть-де духовные академии, есть духовные журналы, есть ученые и почтенные профессора... На что еще комитет? Отвечаем: во-первых, увы, не все так благополучно стоит в отношении чистоты учения веры даже и в самых академиях-то наших благодаря духу либерализма, проникшего и в область догматики; во-вторых — да вот из ученых-то, благонадежных профессоров, может быть, и будет составлен предполагаемый комитет. Одним словом: и господин Меньшиков, и господин Розанов, — о других иудофилах уж и говорить нечего, — все эти господа испугались: как это можно, что за ними, за всеми их разглагольствиями, будет наблюдать церковная власть чрез свой комитет? Ведь — чего доброго, власть церковная, защищая Церковь и ее Божественное учение, вынуждена будет иногда обратить на них внимание и власти гражданской, которая на Руси еще не отреклась от Церкви, которая, хоть и не всегда ясно, но все же еще знает цену чистоты Православия, составляющую заветную святыню русского народа, и потому не даст в обиду, в поругание всяким либеральным болтунам эту святыню и примет меры против соблазнителей малых сих... Вот чего боятся все эти господа. Вероятно, будущий комитет откроет в органах Священного Синода, в “Церковных Ведомостях” и “Всероссийском Церковно-Общественном Вестнике”, особые отделы, в коих будут разоблачать всю ту ложь, которая теперь проходит незамеченною, но которая тем не менее отравляет читателей. А читатели газет — увы — не только в большинстве неспособны, по своему неведению учения веры, делать то дело, которое возлагает на “тело Церкви” Окружное послание Патриархов, но нередко увлекаются сами в ереси и расколы и требуют млека в учении веры, а не твердой пищи...

Надо бы еще спросить Розанова: о каких это “жестокостях утеснения” говорит он, от которых “и наука, и профессора страшно (вот даже как) унижены в академиях и зажаты со всех сторон”? Уж не дать ли им ту свободу, какой добились у немцев, и которая привела их к отрицанию Божества Христа, Спасителя нашего, и отвержения всей Библии? Но слава Богу, наша церковная власть еще не дошла до этой свободы разрушения христианства в самых его основах; она помнит, что дело церковной, скажу больше, именно высшей богословской школы — служить Церкви, а не разрушать ее... Вот почему, действительно, и бывало, что профессоров — изменников Церкви — власть церковная удаляла от своих школ, и они шли в лагерь ее врагов.

Стоит обратить внимание на это знаменательное явление: защитники всяких свобод хотят, чтобы церковная власть сама себя лишила свободы наблюдения за тем, что эти защитники пишут и говорят о Церкви и вере православной. Казалось бы: если уж свобода, так свобода и для церковной власти. Пусть она “наблюдает”. Что выйдет из сего наблюдения — видно будет. Но их пугает самая мысль о таком наблюдении. Зачем такая мысль существует”?! Очевидно, они чего-то боятся. Они боятся, что такое наблюдение откроет глаза не власти только церковной, но и гражданской, станет ясно для всех православных русских людей, куда могут повести мудрования этих непризванных лжеучителей и газетных глашатаев, а это может привести к принятию мер против их соблазна. Ведь никто не собирается стеснять свободу честной, здравой мысли; пишите, но думайте о том, что пишите. Так нет: им хотелось бы, чтобы власть церковная совсем заснула, ничего не слышала, ничего не видела, что будут они творить в печати, втихомолку постепенно подкапываясь под самые устои Церкви и отравляя простые души своими лжеучениями. Хотя церковная власть и не так уж страшна для наших либералов, но ведь они так трусливы, что боятся иногда страха, идеже несть никакого страха, и кричат об опасности для своих “свобод” даже тогда, когда никто не покушается на них. Известно ведь, что у страха глаза велики и кому, какому племени принадлежит это свойство трусливости, — тому, кому сказано: Господь даст тебе трепещущее сердце, истаевание очей и изнывание души (Втор. 28, 65). Ужели наши либералы породнились с сим народом уже так близко, что заразились от них этой трусливостью?..

ДО ЧЕГО МОЖНО ДОГОВОРИТЬСЯ

Пока церковная власть собирается учредить некое наблюдение за литературой и повременною печатью, представители и руководители этой печати уже предупредили ее, учредив свой надзор за властью церковной и ее представителями и нашей церковной печатью. Лишь только “Речь” иудейская поймала слух о предполагаемом наблюдении, как исказила его в “проект о предварительной цензуре”, приписав его не кому другому, как мне, известному ретрограду, а господин Меньшиков из “Нового Времени” разразился статьей в триста восемьдесят восемь строк против самой возможности такой цензуры. Попробовал я успокоить его письмом в “Новое Время”, сказав, что имеется в виду только наблюдение с целью ознакомления церковной власти с тем, что пишут в периодических изданиях, а не цензура, да еще предварительная; но на меня набросился известный представитель “Философии пола”, В. Розанов, стараясь доказать, что “самая мысль” о таком наблюдении за печатью есть уже большая опасность для свободы печати, причем, не имея никаких других средств подорвать в глазах читателей уважение к моему имени, напоминает известную сплетню о “пожарной трубе” при усмирении имебожников, будто бы мною пущенной в ход... А вслед за Розановым в том же “Новом Времени” выступил некий В. Анд-в, стыдливо пропуская в подписи из своей фамилии три буквы. Этот приводит якобы исторические справки о том вреде, какой приносила цензура когда-то. Но и этого мало: господин Меньшиков оказал внимание статье первосвятителя митрополита Владимира, напечатанной, кажется, еще весною прошлого года в “Голосе Церкви” и вышедшей отдельным оттиском, и обрушился всею тяжестью — в двух статьях — больше восьмисот строк! — на Киевского первосвятителя. Доказывая разными софизмами, что не печать, а дурная жизнь соблазняет людей, а потому-де во всем виновато духовенство, виноваты пастыри и архипастыри: это они не умеют пасти свое стадо, они не умели за тысячу лет воспитать народ, а печать тут ни при чем, да ее и не было совсем в старину... Вот и подите толкуйте с такими господами. Им дайте полнейшую свободу развращать малых сих чрез печатное слово, — это еще не соблазн; вот соблазн, когда развращенные печатью толпы станут бесчинствовать, развратничать, кощунствовать, разрушать храмы Божии, низвергать власти, — вот этот соблазн преследуйте, искореняйте, но и опять не административным порядком, а судом и только судом... А печать, писатели, развращающие народ, станут в стороне: ведь надо судить не “свободное слово”, а только дело, лишь то, что произошло от слова... Не трогайте поджигателей: гасите только пожар. Меньшиков буквально так и говорит: “ждите преступлений, дабы карать их”. Он жалуется, что “у нас-де, к сожалению, все как-то хотят обойтись без здравого смысла и справедливости”. “Не свобода дурна, а дела”. Но ведь писатель-то свое дело делает; или он только поджигает к дурному делу, а это, по-вашему, еще не дело? Что за сумбур понятий, что за софистика! А еще берутся учить пастырей и архипастырей Церкви...

В пылу своей полемики со святителем Киевским господин Меньшиков, сам того не замечая, доказывает то самое положение, какое высказал я. “Митрополиты наши, — говорит он, — едва ли хорошо осведомлены в газетном деле... Как церковным администраторам, когда же митрополитам (надо бы сказать: и вообще епископам) следить за необъятным полчищем газет?” Вот именно потому-то и является неотложная нужда в наблюдении за литературой, о коем идет суждение в комиссии. Но Меньшиков рассуждает иначе: закройте глаза, не берите вовсе газет в руки, это — не ваше дело: “Есть ли вам нужда прислушиваться к тысячеголосой толпе?” Спите спокойно, не мешайте нам отравлять народ, вашу паству, чем нам угодно... Вот логика господина Меньшикова. Будьте затворниками, ничего не знайте, что творится на свете, что говорится в газетах всевозможных лагерей...

Значит, всем свобода: пиши, говори, кто что хочет; только архиереям затвор, не смей выглянуть на улицу, что там творится, что проповедуется, чем отравляется православная твоя паства, русский народ: это не твое дело. Знай свои “богословские сочинения” да Священное Писание, да и то только в известных пределах: если так называемые “богословы” начнут проповедовать ереси, то — не смей их обличать: они вышли уже из твоего поля зрения и наблюдения, им уже предоставляется полная “свобода слова, свобода печати”.

Вот что проповедуют господа Меньшиковы, эти защитники всяких свобод. Они доказывают свои положения ссылками на историю, даже допотопную: ведь до потопа никакой печати не было, а люди развратились, ведь в Содоме и Гоморре газет не издавалось, а разврат дошел до того, что вопль сих городов достиг высот небесных... Я не выдумываю: все это указывается в статье Меньшикова в защиту свободы печати.

Он перетряхнул и историю еврейского народа, и историю Рима, Византии, монархий Востока, и историю бунтов Стеньки Разина, Пугачева, историю Англии, Канады, Северной Америки, Австралии, — везде находит подтверждение закону, который и резко подчеркивает: “что касается революций, то самое спокойное время в истории наступило вместе с свободной печатью, и самое бурное время было, когда печать либо была угнетена, либо ее и совсем не было”. Выходит: до потопа не было ни пушек, ни удушающих газов, следовательно, ни пушки, ни газы не могут принести вреда... Господин Меньшиков в свободной печати хочет видеть только одну пользу, намеренно закрывая глаза на ее вред; мы видим и пользу, и вред, а современное положение печати, те условия, среди коих она работает, приносит больше вреда от свободы, чем пользы. Вот и митрополит Владимир, и все мы, верные сыны Церкви, взываем: обуздайте печать! Не позволяйте ей отравлять народ всякими лжеучениями, всякими пропагандами, вырвите ее из рук врагов веры и родины... Ведь мы задыхаемся от этих газов, которые расстилаются по лицу родной земли в виде этих газетных листов, молодежь наша отравляется, печать стала иногда прямо школой разврата, безбожия, анархизма... Хорошее дело свобода, но лишь для того, кто может разумно ею пользоваться. Господин Меньшиков, кажется, и не подозревает, что есть писатели и издатели, особенно из того племени, которое считает только себя людьми, а прочих — скотами, писатели и издатели, которые ставят себе целью посредством лжи, клеветы и подобных средств подкапываться под устои всего, что дорого и свято для нас, и пора же, наконец, признаться, что большая часть газет теперь находится в руках этих господ и обслуживает их интересы. И вот такой-то печати и дайте полную свободу! Не значило бы это сознательно пускать вора в свой дом, безбожника-анархиста в качестве воспитателя своих детей, поджигателя в качестве приятеля и прочее. Господин Меньшиков всех считает людьми честными, умными и добросовестными, заслуживающими полного доверия, а на деле выходит как раз обратная пропорция: умных, честных, добросовестных несравненно меньше среди руководителей нынешней газетной литературы, чем продажных слуг иудейского племени. Ведь свобода печати несравненно опаснее свободы устного слова: печатное слово может всюду распространяться, куда могут попасть газетные листы. А об устном слове еще апостол Иаков, брат Божий, сказал: язык — небольшой член, но много делает. Посмотри, небольшой огонь как много вещества зажигает! И язык — огонь, прикраса неправды... язык укротить никто из людей не может: это — неудержимое зло; он исполнен смертоносного яда (Иак. 3, 5-6. 8). Вот такому и дайте полную свободу! Может быть, слова апостола для Меньшикова не убедительны и нас он считает фанатиками. Но тогда и он является фанатичным защитником, во что бы то ни стало либеральной фантазии, которой только жиды радуются. Многое хорошо только в мечтах, а при столкновении с жизнью эти мечты разлетаются как мыльные пузыри. Ведь вот, сам же господин Меньшиков говорит, будто существуют читаемые нашими владыками “листки, полные смрадного злословия и клеветы”. Что-то сомнительно, чтобы архиереи стали читать такую гадость. Или у всякого свой взгляд на вещи: иное патриотическое издание кажется Меньшикову “полным злословия (да еще смрадного) и клеветы” только потому, что слишком бесцеремонно обличает ложь и клевету жидовских газет. “Просвещенные народы, — говорит господин Меньшиков, — слишком дорожат святыней своей мысли, чтобы допустить с нею столь жестокую и никакою выгодою не оправдываемую расправу”, как цензура. Слово “святыня” в устах христианина по отношению к мысли неуместно; но пусть так, пусть “просвещенные народы” — мы-то ведь еще не “просвещенные”, — куда нам! — пусть просвещенные народы считают свою мысль, как бы она ни была погрешительна, “святыней”, но у нас-то кто в большинстве ведет дело печати? Ужели эти господа пропперы, гессены, Милюковы и прочие, им же имя легион, ужели все это — “просвещенные” люди, представители просвещенного русского народа? Ужели их “мыслям” следует оказывать такое же уважение, как “святыне”? Ведь все и дело-то, и весь спор-то наш в том: кому можно дать свободу печатного слова? Вы говорите: всем. Мы говорим: отнюдь не всем. Надо иметь зоркий надзор над всеми этими иноплеменниками, нагло ворвавшимися в нашу печать и хозяйничающими там. Люди честные, блюдущие свою совесть пред Богом, не боятся никакой цензуры. Она может быть страшна только тем, кто хочет распространять “мысли” неумные, нечестные, противные закону Божию и государственному. А таким, особенно из тех, о коих мы говорили выше, таким, право же, иногда не худо бы и рот зажать. Надо иметь в виду, кроме вреда соблазна от их выступлений еще и вред нередко глубокого оскорбления самого действительно священного в человеке — религиозного чувства. С болью в душе мне пишут из разных концов матушки-Руси, что руководители газет не щадят их веры, оскорбляют как бы нарочито их религиозное чувство. Вот, например, сегодня мне прислали вырезку из жидовской газеты “Киевская Мысль”: какой-то князь Мышкин там дает отчет о новом произведении известного Л. Андреева “Реквием” и позволяет себе так выражаться: “Он, то есть художник, сотворил (куклы) так хорошо, так близко к подлинным людям, что Сам Господь может ошибиться. А вдруг о(0)н скажет: придите на Страшный суд Мой? И будет обращено это только к куклам, к дереву, к сурику”. К чему эта кощунственная, богохульная выходка? Думаю, что только для потехи жидов-читателей. А газета попадет в руки православных, попадет в армию нашу, да еще, как пишут мне, в немалом количестве, глубоко оскорбляет их сердце верующее, — что ж, во имя свободы печати и это кощунство терпеть? И терпят; под газетой стоит: “Дозволено военною цензурою”. Разве это не больно нам, православным? Особенно нам, пастырям Церкви? А таких выходок, все же не проходящих бесследно в среде читателей и действующих на них отрицательно или же глубоко оскорбительно, в современной иудейской и иудействующей печати и не перечтешь. Нас глубоко оскорбляют, наших детей развращают, им навязывают богохульные мысли, а мы — не смей даже и пожаловаться, хотя бы в той же печати, на все это? Да где же, наконец, пресловутая свобода? Или она только для иудеев, для безбожников, для тех, кому нет ничего священного? Но ведь, в конце концов, эта свобода станет для нас, верующих, началом пленения и рабства, хуже вавилонского, — рабства иудейского... во имя “свободы” слова, “свободы” печати...

И можно же до этого договориться, дописаться умному человеку!

ПРОФАНАЦИЯ СВЯЩЕННОГО ЯЗЫКА И СВЯТЫНИ

Враги Церкви ведут под нее подкоп, как говорится, “тихою сапой”. Понемногу, но с удивительным постоянством делают они свое дело, стараясь незаметным образом вынимать из-под ее фундамента по небольшому камешку так, чтоб ни стражи церковные, ни власть предержащая, ни верные чада Церкви этого не могли заметить. К числу таких хитростей наших непримиримых врагов относится, например, профанация священного языка Церкви. Я не говорю уже о тех славянизмах, которые вошли в область светской литературы в виде неуместных шуток, острословия, с легкой руки еще Фонвизина и его современников; в последнее время эта профанация идет дальше. В газетах постоянно попадаются на глаза афиши театров, кинематографов и подобных им заведений, в коих пьесы и живые кинематографические картины называются: “Благодать”, “Суд Божий”, “Не пожелай жены ближнего твоего”, “Сотворение мира” и подобное. Уместно ли это? Не оскорбляет ли религиозного чувства православной души такое, выражаясь словами митрополита Филарета, “похищение слов из языка священного и идоложертвенное их употребление?” Если это в столицах не так еще заметно, то в провинциальных городах уже бросается в глаза такое оскорбительное явление. Я постоянно получаю от простых православных людей вырезки из газет с такими афишами, которые кажутся им прямо кощунственными. Быть может, наша интеллигенция уже до того объязычилась, что не замечает этого кощунства, но для нас, верующих по православному, это уж — оскорбление наших верований, нашего почтительного отношения к языку нашей Церкви. Судите сами: буквально берется для заголовка театральной пиесы, положим даже и поучительной, но, может быть, и очень легкомысленной, смехотворной, не что иное, как заповедь Божия, одна из тех основных заповедей, которые некогда возгремели с Синая избранному народу Божию, а теперь — вероятно, теми, которые считают себя потомками и наследниками этого народа (не тайна, что у нас большая часть театров, особенно в провинции, в руках иудеев) — теперь эта заповедь служит вывеской для забавного представления, а неразумные христиане идут под эту вывеску потешиться, ожидая грешного удовольствия... Разве это не больно для верующего сердца? Разве не оскорбительно для религиозного чувства? А когда это печальное явление повторяется, то невольно вопрошаешь: спроста ли это творится? Не намеренно ли заправилами театральных дел постепенно, капля по капле, вводится этот яд даже в самые заголовки пьес? Мы не знаем, существует ли какая цензура в этом отношении для театральных произведений; но что православные русские люди, благоговейно чтущие свою родную Церковь и ее священный язык, возмущаются, соблазняются и оскорбляются таким “идоложертвенным” употреблением церковного языка, — это неоспоримый факт, который невольно вызывает на вопросы: ради чего это допускается? Уже ли свобода авторов таких произведений для театра так уж неприкосновенна, что нельзя от них потребовать изменить заглавие пьесы? Или никому нет дела, что православные русские люди страдают душой при виде такого кощунства? Легкомысленные люди позволяют себе острить при слове “благодать”; православные люди скорбят душою по поводу этих шуток и острот, а цензура не смеет будто бы и коснуться заголовков или названий театральных пьес во имя “свободы”?.. Да что же это, наконец?..

Мне говорят: что вы ратуете против названий? В самых пьесах уже выводятся на сцену священные лица. Правда; кто не читал известного произведения “Царь Иудейский”? В подражание ему — не знаю, появилось ли в печати, но я уже читал в наборе — новое произведение А. Папкова под заглавием “Победа апостола Петра”, кажется, переделанное в другое название — “Поражение Симона волхва”. Там я насчитал до семидесяти отметок со словом “апостол”, то есть столько раз приводятся вымышленные слова апостола Петра или других апостолов. Там отмечены такие действия: совершение брака, крещения, даже причащения, там выведены на сцену некоторые апостолы и другие лица времен Апостольских... С недоумением читал я это произведение, кстати сказать, очень неудачное и по изложению своему (к счастью, добавлю), и думал: неужели оно будет допущено на сцене? Тогда до чего же мы дойдем? Актеры будут рядиться в костюмы времен Апостольских, будут гримироваться, чтобы изображать собою апостолов, мучеников, преподобных?..

Не могу не отметить также летучей заметки, появившейся в “Русском Слове” еще в сентябре месяце (№ 209):

“Запрещение танца Саломеи”. Рига 9. IX: в театре миниатюр во время исполнения пьесы “Саломея” на сцену вышла танцовщица, державшая в руках блюдо с изображением главы Иоанна Крестителя” и так далее.

Итак, дело доходит уже до того, что на сцену выносят “изображение главы” великого ревнителя правды и обличителя разврата и всяких пороков. Правда, заметка озаглавлена “Запрещение”, стало быть, какой-то умный администратор дерзнул запретить пиесу; но ведь кто-то неумный ее разрешил раньше. Ведь для пьес существует своя цезура. А если так, то можно думать, что запрещена пьеса только в Риге, где люди трезвее смотрят на дело, чем где-либо, ввиду близости страшной опасности от врага. Ведь для сердца верующего такое кощунство кажется прямым вызовом грозному обличителю пороков — страшно становится при одной мысли об этом! О Предтече Господнем Сам Господь свидетельствует, что не восстал в рожденных женами больший его; он есть новозаветный пророк Илия, а вспомните, как грозен был ветхозаветный Илия: кто забыл, тот пусть прочитает в Библии первую главу Четвертой книги Царств.

А вот и еще кощунственная выходка жида Волынского из жидовской же газеты “Биржевые Ведомости”: восторгаясь пред пляской балетной танцовщицы Павловой, этот кощун позволяет себе говорить, что “идеальная сущность женщины ему представляется в образе Мадонны...” Теперь каждый школьник знает, Кого называют западные христиане Мадонной, а стало быть, поймет, к Кому приравнивает этот жид плясовицу свою, а чтобы сомнений не было у читателей, кого он разумеет под Мадонной, он пишет с большой буквы слово “Девушка, еще не знающая пожаров страсти, полная грез о герое”, и так далее... Сил нет терпеть это жидовское нахальство...

Я делаю предположение, что все это делается намеренно, хотя исполнители этих намерений действуют, вероятно, бессознательно. Пора нам убедиться, что против веры и Церкви, против всего человечества существует заговор, что эти всемирные заговорщики стремятся вытравить все святое из души верующей, чтобы весь мир поработить себе, что в этих целях они уже много сделали, они уже хвалятся, что почти все золото мира в их руках, что они захватили в свои руки всю почти печать, все нервы духовной и материальной жизни человечества... Заметьте: у нас как-то не принято, за исключением черносотенных изданий, говорить о масонах: их деятельность так искусно прикрывается, что даже один из святителей мне как-то высказал сомнение: да существуют ли в самом деле какие-то масоны? При таком положении дела естественно, что как будто стыдятся открыто говорить об этих заговорщиках: а что, если окажется, что это — не больше, как миф? Но кажется, дело становится с каждым днем яснее и яснее; враги сами себя выдают;

теперь уже и сами они сознались, что “Протоколы Сионских мудрецов” не есть миф, а действительно бывший доклад одного из их старейших мудрецов Базельскому их съезду 1897 года. Теперь стоит только без предубеждения честному христианину прочитать еще раз эти протоколы, сличить их с тем, что мы переживаем, чтобы его глаза открылись на всю страшную опасность, грядущую на мир Божий, на все человечество... Тяжелым кошмаром ложится на сердце впечатление от чтения этих протоколов, как будто на вас веет откуда-то из темного смрадного подземелья, но в то же время вы не можете не признать сатанински умного плана, очевидно, составленного на протяжении нескольких веков: вы скажете, что одному уму такой план не под силу...

СВОБОДА ЛЖИ И КЛЕВЕТЫ

Мы, кажется, так и умрем, не понимая некоторых идей, усердно кем-то проводимых в нашу жизнь в последние годы. Такова идея свободы слова и печати. Мы привыкли рассуждать прямолинейно: зло есть зло; власть существует на то, чтобы полагать преграды злу и защищать добро от зла; закон должен ясно отличать добро от зла и признавать право бытия только за добром. Когда зло хочет проявиться под личиной добра, закон должен тотчас же срывать личину эту и обличать зло, заграждать ему путь в жизнь. Мы знаем, что это не всегда возможно, но это — идеал закона, к осуществлению коего и должна стремиться власть. Все это такие простые истины, которые мы всасываем с молоком матери и с которыми не расстанемся по гроб. И никто, думаю, из людей благоразумных спорить против сего не станет.

Но зло имеет обычай незаметно прилипать к добру, прикрываться его именем, действовать от его имени. Давно святые отцы заметили, что ложь никогда не выступает во всем своем безобразии, а святой апостол Павел говорит, что сатана преобразуется в Ангела светла, когда хочет соблазнять людей. И нигде так ярко это не видно бывает в современной жизни, как в современной печати. На словах — “свобода”, “любовь”, “служение истине”, а на деле — стеснение этой свободы, ненависть, служение лжи. Сказал Господь, что сыны века сего мудрее сынов света, и мы постоянно видим эту истину в нашей жизни. Сыны века, служители лжи, коих мысль и сердце всецело отданы грешному миру и страстям, к стыду некоторых сынов света, оказываются догадливее и заботливее всех тех, кто призван быть сыном света; они тщательно следят, что для них выгодно, и не упускают случая использовать им полезное. А есть области жизнедеятельности, в которых подобало бы сынам света иметь перевес над сынами века и служителями тьмы: такова область печатного слова, которое и должно бы служить исключительно областью света и просвещения.

Вот в эту-то область и ворвались сыны века, и — не будем скрывать от себя истины — они больше чем наполовину превратили эту область в область тьмы...

Казалось бы, при свободе печати неопасна никакая ложь; ведь ее можно тотчас же и разоблачить в той же печати. Но на деле это очень нелегко, ложь появилась в одном издании; попытайтесь ее опровергнуть в том же издании, что было бы всего естественнее: пусть те же читатели, которые отравлены ложью, примут и противоядие против нее; но слуги тьмы не допустят этого, они просто не поместят вашего опровержения. Можете обратиться к закону, который, после известных формальностей, может заставить клеветников поместить опровержение, но оно должно заключать только фактические сведения, не касаясь их освещения. Если вы употребите слово: “это — ложь”, вам предложат выразиться более деликатно: “это не соответствует истине” и подобное. Но всякие клеветники так изощрились в своем искусстве, что или найдут основание не помещать опровержения вашего, или же, поместив, на другой же или третий день снова будут клеветать, и вам придется снова выступать с опровержением, и так без конца. А за это время вас станут каждый день обливать клеветою так, что вы будете не рады, что связались с клеветниками.

Может быть, вам скажут: “суды суть, и анфипаты суть” — жалуйтесь... Еще хуже: пока суть да дело, — а это тянется иногда месяцы, даже годы, — вас не перестанут травить без конца... Да и то, нельзя же забывать: и в судах у нас не везде благополучно, и там есть анфипаты, не всегда праведные.

Но есть еще способ распространения лжи, в котором иголочки не подсунешь: лжецы всегда будут правы потому, что они, кроме правды, ничего не говорят... Да говорят только правду, но не всю — вот и секрет их клеветы. Самое важное они в таких случаях замалчивают, и правда остается недосказанною. И пускают такую “правду”. Обрезанную умолчанием как раз в таких изданиях, в которых и пополнить-то ее нельзя, например, в книгах, календарях. И вот под видом “правды” гуляет по миру Божиему самая вопиющая неправда, и делают из нее читатели свои неправедные выводы, и порочится доброе имя того, кто имел несчастье попасть в такую гласность... Вот небольшой пример такого рода лжи: в одном отрывном календаре на нынешний год читаем под 4 августа:

“В Рязанской епархии находятся двадцать восемь монастырей. Земельные владения их составляют свыше двадцати пяти тысяч десятин. Из двадцати восьми монастырей пожертвования на нужды войны в октябре и ноябре 1914 года сделали двадцать три монастыря, а именно: Полунинская община пожертвовала за ноябрь два рубля; Ряжский Дмитриевский монастырь пожертвовал в октябре на нужды войны три рубля; Казанский женский монастырь за два месяца — октябрь и ноябрь — восемь рублей; Сергиевский, Мещеряковский, Ольгинский и Покровский монастыри пожертвовали в октябре и ноябре по десять рублей каждый; остальные двадцать два монастыря в течение двух месяцев в общей сложности 331 рубль”. Вот и все сообщение календаря, далее следует уже меню на 5 августа.

Читатель может сам делать вывод. Вывод ясный: монахи скупы, бессердечны, жестоки, непатриотичны... Дальнейшие выводы подсказываются сами собой: это — дармоеды, монастыри — ненужные, вредные учреждения и подобное.

А на самом деле что? Во-первых, земельные владения всех Рязанской епархии монастырей составляет не двадцать восемь, а только десять тысяч десятин.

Увеличено, значит, почти втрое, и цифра “двадцать восемь” вместо “тридцати” взята, вероятно, для большей вероятности, будто точная. Во-вторых, почему-то сумма пожертвований взята только за два месяца, и притом поименованы самые бедные монастыри, годовой приход-расход коих простирается не свыше трех-четырех тысяч в год; как видите, бюджет по нашему времени не больше бюджета зажиточного крестьянина. Далее, ни слова о лазаретах, открытых при монастырях, а таковых оборудовано больше десяти, смотря по средствам обителей: где на пять — десять человек, а в иных и больше: например, Раненбургская Петропавловская пустынь имеет лазарет на сорок человек. О посильных жертвах монастырей натурою: бельем, холстом и подобным — также ни слова. И в лазаретах, и на фронте есть монашествующие из рязанских монастырей, как священнослужители, так и послушницы — сестры милосердия. По доставленным мне из Рязанской духовной консистории сведениям, несмотря на бедность монастырей этой епархии, они все же пожертвовали на военные нужды за два года и восемь месяцев вместе с архиерейским домом, как из сумм монастырских, так и из личных средств братии и настоятелей, до 11 659 рублей, да в монастырских церквах собрано на Красный Крест 5928 рублей 80 копеек.

Такова правда. Но неправда упредила ее и рассыпалась в виде листка отрывного календаря по всей Руси Святой в количестве нескольких сот тысяч, и враги Церкви, враги монашества, смакуют эту ложь, бросая упреки по адресу православных, которые не знают, как ответить на эти поношения... Я привел, в сущности, маленький пример того, как работает, как пользуется “свободою” печати известная, враждебная Церкви клика. Будь цензура для календарей, вероятно, этим лживым известиям не дано было бы хода. Мне присылали календарные отрывные листки и прямо безбожного, кощунственного, анархического содержания. И не мудрено: что хотят, то и печатают в них издатели. А что пишется в газетах, о том и говорить уж слишком тяжело; ведь все равно: говори не говори — бесполезно! Когда-то покойный В. К. Плеве в разговорах со мною о свободе печати спросил меня: как я смотрю на это дело? Я, не обинуясь, сказал: “Если бы можно было обязать законом каждую газету без всяких отговорок, немедленно, на другой же день, печатать то, что будет прислано в опровержение лжи, в ней напечатанной, печатать целиком, тогда еще можно было бы ожидать со стороны бесчестной печати хотя бы некоторой осторожности, а теперь, когда всюду в печать пробрались враги Церкви и государственного строя, не приходится и думать об этой свободе”. Это было еще в 1903 году. С той поры много воды утекло, печать почти вся порабощена иудеями и их союзниками, а черный год 1905-й показал, до какой бессовестности она может дойти. Ведь печатали же тогда жидовские газеты, будто наши Лавры обладают не миллионами, а прямо миллиардами, и для вящей вероятности писали, например, о нашей Троицкой Сергиевой Лавре, будто у нее имеется ни больше ни меньше как семьдесят пять миллиардов — не миллионов даже, а миллиардов: это я сам тогда читал в жидовских газетах! Да и теперь разве мы не читаем мифы о богатствах монастырей, печатываемые с явным намерением возбуждать в массах зависть к этим мнимым богатствам и вражду против Церкви и всего церковного? И теперь нам, инокам, приходится защищать себя, печатая листки вроде изданного Троицкой Сергиевой Лаврой под заглавием: "Русскому народу от обители преподобного Сергия. Бойтесь клеветников!" Господь сказал: сказал: блажени есте, егда поносят вам; можно бы и не выступать в печати с опровержениями, не разглашать о том, сколько добра делает та или иная обитель: но надо пожалеть простых людей, которых так бессовестно обманывают, клевеща на монашество, надо оградить от смущения не ведущих истины, надо предостеречь их от злостной клеветы, распространяемой смутьянами. Притом же обители наши если что и имеют, то не считают своим: все — Божие, а Божиим достоянием надо распоряжаться так, как поступал апостол Павел: остерегаясь, чтобы нам не подвергнуться от кого нареканию при таком обилии приношений, вверяемых нашему служению; ибо мы стараемся о добром не только пред Господом, но и пред людьми (2 Кор. 8, 20-21).

Свобода лжи, клеветы, обмана, развращения народа во всех отношениях, во всех смыслах, вся эта свобода, прикрывающаяся именем свободы печатного слова и требующая все большей и большей бесконтрольности, есть величайшее зло, грозящее неисчислимыми бедами родной Церкви, родному народу, родной земле. Печать стала орудием врагов веры, врагов народа: сначала вырвите ее из их рук, не подпускайте их близко к этому делу, издайте законы, в силу коих у печатного дела стояли бы только люди честные, верующие, достойные сыны родного народа, верные слуги Царя, и тогда дайте им свободу говорить о всем, что Бог им положит на сердце для пользы Церкви и государства. А у нас каждый юнец, изгнанный из гимназии за безуспешность или озорство, имеет право быть редактором, издателем, писателем — чем угодно, может печатать что угодно, лгать, клеветать сколько угодно, поди там, судись с ним, привлекай его! А между тем ложь, клевета, им пущенные, делают свое дело, отравляют массы, сеют смуту в умах. Сами, своими руками, своими законами насаждаем зло и видим плоды этого зла, но не смеем — что правду таить — говорю прямо: не смеем пресечь это зло, ибо боимся, что скажут о нас разные “Марьи Алексеевны”, коим выгодны эти свободы, боимся, другими словами, прослыть, нелиберальными, отсталыми, обскурантами и так далее, — словом, стыдимся сотворить крестное знамение и исповедать Христа пред лицом мира лукавого и прелюбодейного... И этот “мир”, мир идей антихристовых, порабощает нас и отдает в руки врагов наших, — будь то иудеи, немцы или масоны... И горе нам, если не проснемся от гипноза этих идей лукавых и прелюбодейных в духовном отношении!..

СЛАВЯНСКИЙ ЯЗЫК — РОДНАЯ СТИХИЯ НАШЕЙ ЦЕРКОВНОСТИ

Было время на Руси, и еще не так давно, лет шестьдесят — семьдесят назад, когда русские православные люди знали церковно-славянский язык родной своей матери-Церкви настолько хорошо, что не только понимали его, но и в беседах о предметах веры нередко выражались по церковному, по-славянски. Учились тогда больше у старых дьячков, которые брали по семи с полтиной с головы за выучку читать, писать и четыре правила арифметики, а за воспитанников Воспитательного дома платили им даже по семнадцать рублей; курс продолжался две зимы. В такой школе у моего родителя учился и я вместе с крестьянскими детьми. Учебниками были: Букварь, Часослов и Псалтирь. Помолившись Богу вместе с нами в родном храме, выслушав “молебен пред началом учения отроков, хотящих учитися книг Божественного Писания”, родитель дал нам по “букварю”, на обертке коего, в самом верху, было напечатано: Боже, в помощь мою вонми и вразуми мя во учение сие. Мы перекрестились, повторили за родителем эту молитву, поцеловали книжку, вооружились указкой и с чувством особого почтения к книжке принимались за учение, как за святое дело... Азбук гражданской печати мы и не знали: первой книгой такой печати была для меня “Русская грамматика” Востокова. А до этой книги я перечитал уже всю церковную библиотеку: все Четьи-Минеи, Библию, Благовестник, Пролог, Розыск, разные богослужебные книги... Любознательные юноши, дети крестьян, шли тем же путем в своем образовании книжном, разумеется, если только интересовались книгами. Горек был такой корень учения, но плоды его были сладки. Трудно было самому додумываться до значения славянских слов, но понемногу ум привыкал к этим словам, становились понятными сначала те слова, которые чаще встречались: иже, яко, аще, благий, той и прочие, а затем мало-помалу горизонт умственный расширялся, правда, медленно, но зато уж прочно. Самая мысль, постоянно имея дело со славянскими книгами, привыкала иногда и работать по-славянски. Таким образом, то, чего так ныне боятся новые педагоги, опасаясь “переутомления детей”, являлось прочным фундаментом не только нравственного воспитания, но и филологического знания. Созидалась как бы сама собою та атмосфера церковности, которой жил русский человек почти тысячу лет. Вся наша древняя письменность носила на себе этот отпечаток славянского языка: как будто русский человек считал неприличным писать о важных предметах иначе, как только по-славянски. Я замечал, во дни своего отрочества, что некоторые крестьяне, даже безграмотные, выражались по-славянски, когда речь шла о предметах священных. Я знал одного безграмотного бурмистра, который не мог даже имени своего подписать, прикладывая вместо того свою печатку, а житие Филарета Милостивого из Четий-Миней знал и читал все наизусть. Сам плакал при этом и заставлял своим трогательным чтением других плакать. Такова была наша матушка-Русь еще на нашей памяти. Таким благодеянием для нас было ученье по Часослову и Псалтири. Это была практическая школа церковности. Душа русская сживалась с славянским языком Церкви как с родной стихией, проникалась церковностью, умела находить в ней духовное утешение, духовную сладость. А это застраховывало простой народ от заражения немецкими верами: баптизмом, штундизмом и другими сектами. Больше было опасности от раскола — старообрядства, потому что сам раскол получил начало от неразумного отношения к букве церковного языка и обряда. Но это — враг домашний, старый знакомый, который сам собою выдохнется, с распространением какого бы то ни было книжного образования. Опасность грозит с другой стороны, от иноземщины, все от тех же немцев, отравляющих наш народ баптизмом и подобными ересями. Возможно, что раскольники-старообрядцы, отведав так называемого “просвещения”, по своей врожденной вражде к Церкви, скорее пойдут в лагерь баптистов, когда сознают свое неумное буквоедство, чем в недра Церкви. Ведь в Церковь надо войти в духе смирения и покаяния, а в баптизм ничего такого не нужно: там, напротив, царит дух критики и протеста по отношению к Церкви. Тем же духом заражены и наши глаголемые старообрядцы. Увидят они свои ошибки, но примириться с Церковью им будет нелегко: вот и могут пойти вслед за сектантами.

К сожалению, с шестидесятых годов наши интеллигенты, со времен Петра I в большинстве своем отставшие от Церкви, стали усердно толковать о просвещении народа, но не в духе родной церковности, а в своем интеллигентском духе. Славянский язык почти устранили из школ. Его если и преподавали, то так, что школьники не выносили его, — только отталкивались от его изучения. А потом и совсем исключили его даже из средней школы. Оставили как какой-то привесок к Закону Божию и к русскому языку. В букварях вместо слов Бог, Божество появились слова бык, волк и подобные. Дело школьное старались вести точь-в-точь как во Франции. В детскую душу не допускали религиозных впечатлений при обучении букварю. Старались, чтобы дело обучения было как можно легче, чтобы дети учились играючи. Наглядные способы преподавания считались и доселе считаются идеальными. Но таким образом с первых дней воспитания дети отучались от борьбы со всякими трудностями, привыкали к лености мысли; их ум, в их возрасте столь гибкий, недостаточно развивался в упражнении благодаря легкости приобретения познаний, столь же легко и терял приобретенное. Юноша, не привыкший, не обучивший свой ум к труду серьезного мышления, предпочитал нахватывать непроверенных знаний из книжек и газет, а славянские книги считал уже какой-то тарабарщиной. Так постепенно из-под ног его ускользала почва церковности, ему чужда становилась церковная атмосфера жизни, он с детских лет обмирщался, оземлянился в душе. Бедная русская душа в нем как-то таяла, подменялась. Школа, кроме церковной, попала в руки таких интеллигентов с подмененной душой, и они старались вытравить последние остатки церковности в детях. Теперь кричат уже о замене церковнославянского языка русским даже в богослужении. Сохрани нас Бог от такого кощунства! Надо кричать наоборот — о том, чтобы учить детей по-славянски, начиная с Букваря. Не говорю уже о том, что язык материнский — матери-Церкви — должен быть им таким же родным, как и язык русский, потому что этот — формальная основа их религиозного и нравственного воспитания при самом первом их молитвенном обращении к Богу, — этот язык — отец русского языка: нельзя знать основательно родной русский язык без славянского. Когда затрудняешься найти корень русского слова, загляни в русско-славянский словарь — и тотчас найдешь этот корень. Помню, еще в семинарии спросил меня один преподаватель: где корни слов соловей, ладонь? Я тотчас же нашелся и сказал: по-славянски соловей — славий от славы, славная или славящая птица; ладонь по-славянски длань-долонь, от слова доль, углубление. Ведь все корни русского — в славянском, это наш классический язык, язык как бы на то и созданный, чтобы на нем русский человек мог беседовать с Богом и небом. В этом языке мы видим свойства священного языка: от него веет благоуханием целомудрия, благоговения, молитвы. Неуместное употребление славянских выражений нам уже кажется кощунством. Говорить ли о том, что этот язык-сокровище является для всех славян как бы международным языком, междуславянским?..

Наше русское несчастье в том, что верхние слои народа уклонились с родного, историей намеченного пути, пошли в хвосте западных народов, подменили себе духовный идеал идеалом земного благополучия. Никто не запрещал людям Петровской эпохи учиться на Западе светским наукам, но зачем было изменять духовным идеалам своим, отбрасывать их как старую ветошь, для жизни непригодную? Вот и идут по новым, проторенным за двести лет путям, забывают то, чем жила наша Русь, а теперь стараются вытравить все это и из души простого народа. К несчастью, за последние пятьдесят лет во многом и успели. Теперь как-то странно было бы говорить об обучении грамоте по славянскому Букварю и Часослову, о чем еще так недавно, лет двадцать назад, с такою любовью говорил покойный знаток народной души С. А. Рачинский. Теперь хлопочут об изгнании из алфавита трех-четырех букв как о прогрессе в обучении грамоте, толкуют об этом учительские съезды со всей России, как будто с изгнанием этих букв все дети станут сразу грамотными. О славянских омегах и разных знаках надстрочных уж и не поминай. Но не к добру ведет это “упрощение” грамоты. Как в деле религиозно-нравственного воспитания для практики воли необходим подвиг, самопонуждение, так в деле развития ума и памяти нужно посильное упражнение в мышлении, в некоторого рода борьбе с небольшими препятствиями. Надо, чтобы привыкал к работе самый орган мышления — мозг. Вот почему известные “враги рода человеческого” — масоны, чтобы обезличить христиан, заранее заботятся об этой легкости обучения. “Система обуздания мысли уже в действии, — говорят они в своих “Протоколах”, — в так называемой системе наглядного обучения, имеющей превратить гоев в несмыслящих, послушных животных, ожидающих наглядности, чтобы сообразить ее... Во Франции один из лучших наших агентов, буржуа, уже провозгласил новую программу наглядного воспитания...”

ПРОГОВАРИВАЮТСЯ

В одной из своих статей, я высказал, что с того момента как иудеи отреклись от Иисуса Христа, когда кричали Пилату: кровь Его на нас и на чадех наших, — с того времени они перестали быть избранным народом Божиим и решительно стали богоборцами, ждут своего мессию, которого Господь назвал иным, стремятся искоренить христианство, ведут непримиримую борьбу против Христовой Церкви. Приходится слышать упреки, будто я возвожу на иудеев тяжкие обвинения в измене Богу, в сатанизме. Но сами они нимало не стесняются открыто, печатно, в своих специально иудейских газетах исповедовать сатанизм. Вот что, например, говорит газета “Еврейская Жизнь” в № 48, 1916 года, по поводу смерти одного из своих мудрецов, некоего Файтля Лурье:

“Свою в глубине души выношенную идею еврейского богоборчества, национально и социально окрашенного, он в нетронутой свежести донес до самых преклонных лет своих, и ни на один день он не ослабевал в пытливом развитии и углублении этой идеи. Это его богоборчество не было слепым возмущением озаренного вдруг разума, не было случайным пробуждением долго дремавшей души, а было длительной и методической работой сурового к себе человека, который, однако, в своих логически страстных порывах удерживался глубоким почтением к всенародной (конечно, иудейской) мудрости и исторической цельности...”

Видите: жиды прославляют своего “мудреца”; за что: за “богоборчество”, за то, что “ни один день он не ослабевал в пытливом развитии и углублении этой идеи”. Но богоборчество иудеев не простое безбожие: это — средство расчистить пути своему лжемессии, который, по их верованиям, будет всемирным владыкой. А по нашему христианскому учению, это будет антихрист...

МАСОНСКИЙ ЗАГОВОР ПРОТИВ ЦЕРКВИ ХРИСТОВОЙ

Наше святое Православие так смиренномудро, что человек западной культуры относится к нему вообще как-то свысока: когда ему приходится говорить о христианстве, то под сим словом он разумеет преимущественно римское католичество, нередко вовсе умалчивая о Православии как о чем-то обветшавшем и малосильном. Вот почему и враги христианства главным образом направляют свои стрелы против римского католичества, хотя, по существу своей борьбы с Церковию Христовой, ведут борьбу и с Православием. Есть, конечно, среди верующих душ и в среде западных христиан такие, которые относятся к нашей Церкви с уважением, даже ищут с ней сближения, но их немного, это — отдельные личности или небольшие группы: не о них я говорю. Я хочу только отметить, что враги христианства, говоря о христианстве, разумеют прежде всего римское католичество, за ним и наше Православие, а затем уже и другие христианские исповедания. Вот почему мы должны зорко следить, какие меры борьбы с католичеством принимают враги христианства, потому что эти меры они направляют и против Православия.

Такими непримиримыми врагами христианства являются тайные слуги сатаны, так называемые масоны, во главе коих стоят исконные враги христианства — иудеи. Эта человеконенавистническая секта, мечтающая покорить весь мир своему владычеству, так умеет скрывать свою деятельность, что многие, сами того не подозревая, принадлежа наружно даже к Церкви, являются их слепыми орудиями и не верят в самое существование такой секты или же признают ее безвредным обществом, якобы преследующим невинные и даже благородные цели. Масоны так искусно маскируются, что даже от одного святителя, высокообразованного, пришлось слышать: “Да полно, есть ли какие-то масоны? Не миф ли это?” Только в последние десять — пятнадцать лет опубликованные “Протоколы Сионских мудрецов”, сначала оспариваемые масонской печатью, потом признанные за подлинные, раскрыли глаза на этих врагов рода человеческого, а в отношении к христианству такое же значение имел план борьбы с Христовой Церковью, составленный еще в августе 1871 года одиннадцатью “величайшими светильниками” масонства в Чарльзстоуне. Из этого плана видно, что у масонов есть свое “откровение”, книга “Ападно”, писанная якобы самим Люцифером, из которой видно, что масоны, именно их вожди, должны стремиться одновременно к разрушению христианства и насаждению люциферианства по всей земле, дабы эта новая религия, культ сатаны, стала, как они выражаются в своем плане, “поистине католическою”, то есть всемирною. По их убеждению, “истина их учения познана священством ведизма”, то есть индусами, уже теперь, а магометанство хотя еще не обладает всею полнотою этой истины, но в его среде есть много мулл, вдохновляемых ею. Еврейство “обетовано” их откровением им же. Протестантизм во всех его видах, за исключением самого ничтожного меньшинства, составлен из рассудочных искателей истины. Из этих богоискателей набирается в состав масонов наибольшее число “верных доброго бога”, как они величают Люцифера. “Согласно откровению, — говорит масонский план борьбы с христианством, — и римское католичество в своей численности будет постепенно уменьшаться, частью улавливаясь в наши сети, частью же по случаю выхода его членов в ряды свободомыслящих деистов, а нам известно, что это переходное состояние в конце концов обещано нам”.

Как же судят масоны о Православии?

На это в своем плане они отвечают так: “Православные, или схизматики, эти — как написано о них в небесной книге — обреченная добыча Злого Бога”: так богохульно они именуют истинного Бога...

Переводя эти слова врагов христианства на наш православный язык, мы можем сказать: православные исповедуют чистую истину Божию, истинную веру спасительную, и пока они держатся ее крепко, дотоле не может к ним прикоснуться вражеское искушение, дотоле не в силах соблазнить их враг поклонением сатане. Не есть ли это торжество нашей святой апостольской православной веры, нашей родной Церкви?..

“Главнейшая задача, — говорит масонский план, — заключается в том, чтобы католика превратить в свободомыслящего деиста. Прежде всего для указанной цели нам необходимо захватить власть над народами. Раз власть нами будет достигнута — в республике или монархии, это все равно, — нам необходимо провести в жизнь законы, устраняющие повсеместно влияние священства и монашества “суеверия”, отстраняя их от дел благотворения. Для этого мы воспользуемся прессой и вдохновляемыми нами писателями, для того чтобы показать, насколько унижается человечество милостынею, получаемою от “дурного католицизма”. Надо выставлять на вид, что каждая личность имеет свое право на благосостояние, но только с помощью социальных реформ, а отнюдь не с поддержкой рутинерской благотворительности. С другой стороны, при содействии парламентов или иным каким-либо способом необходимо разогнать достаточно дискредитированные нами и ставшие непопулярными конгрегации”, — в отношении к Православной Церкви — общества, монастыри, союзы, — “подстроив первоначально разорение тех из них, которые еще держатся на предрассудках профанов, — словом, надо заставить исчезнуть с лица земли все, что носит имя монаха или монахини. Необходимо добиться лаицизации школы, чтобы в нее никоим образом не могли проникнуть ни монах, ни священник, а затем всеми способами изгнать из головы родителей самую мысль дать своим детям христианское образование вне лаицизированнной школы. Всего важнее для нас — помешать новым поколениям сохранить в своем духе хотя бы малейший след лжи христианских догматов”.

Адски хитрый план настолько умен, что предусматривает неискоренимо живущее в душе человека чувство, устремляющее его к некоему Божественному идеалу “как сверхъестественному фактору, организатору и двигателю вселенной”. “Если, — говорит план, — этому чувству предоставить свободу развиваться, не допуская преступного направления в сторону религиозного суеверия “Злого Бога” (то есть, конечно, истинного христианства), то оно вначале будет плавать в полусвете смутного деизма, не заражаясь, однако, зачумленным дыханием “ложного католицизма” (разумеется, опять христианства). Когда же настанет час явления “доброго бога” (разумеется, культа сатаны), единственно достойного поклонения человечества, тогда к нему и устремятся все душевные склонности ребенка, ставшего человеком. Таким образом, удаляя от Адонаи (от истинного Бога) детский и отроческий возраст, мы посвятим Люциферу, при одном содействии врожденной склонности, зрелый возраст новых поколений. Атеист-наставник должен быть абсолютно изгнан из той школы, из которой мы вытолкаем священника, равно и явно — атеистические книги, взамен которых детям мы дадим такие общеобразовательные книги, которые, будучи очищены от ложных христианских догматов, выдвигали бы тем не менее, хотя бы и без точного определения, существование некоего Верховного Существа — Устроителя и Владыки вселенной”.

Учтена, конечно, и сила печатного слова. “Покамест новые поколения будут сформировываться в этом духе, — говорит план, — необходимо бороться с адонаизмом (то есть с христианством) в ушах человечества, доказывая всякого рода печатным словом, сколь чудовищна и в то же время смешна идея Божества, какою ее изображают священники “суеверия”. В этой борьбе не следует пренебрегать ни памфлетом, ни сатирою, ни насмешкою, которая на толпу действует сильнее и вернее ученых диссертаций. Нам не следует забывать то добро, которое принес нашему делу Вольтер, высмеяв и ошельмовав католическое духовенство вместе с его “суеверием”. Дискредитируя лживые догматы и обряды адонаизма, мы в то же время пригвождаем к позорному столбу и служителей этой отвратительной религии: этим мы мало-помалу добьемся того, что церкви их окончательно опустеют”.

Сколько злобы против Церкви Христовой кипит в словах этих антихристовых слуг! Сколько воистину сатанинской опытности слышится в этих осторожных, но уверенных рассуждениях! Какое знание психологии толпы, психологии грешного сердца человеческого!..

Но и на этих мерах борьбы с Церковию они не останавливаются. Им мало проведения законов, лишающих клир правительственных субсидий, “ибо он возместит свои убытки на обложении своих фанатических последователей, которые будут упорствовать в своем неизлечимом легковерии. Число этих эксплуатируемых несчастных можно уменьшить, — говорит план, — только лишь высмеиванием и беспощадной критикой всех постановлений католической (а у нас Православной) Церкви. Необходимо довести всякого, кто сохранил в себе сколько-нибудь здравого смысла, до того, чтобы он сам себе стал казаться смешным всякий раз, как возымел бы слабость обратиться к таинствам “суеверия”. Это наивернейший способ оставить без хлеба обманщиков-попов”.

Не правда ли, и это весьма практично?..

А вот и еще способ дискредитирования христианства. “Когда, — говорит план, — это будет в большей или меньшей мере достигнуто, тогда будет полезно расплодить, как можно больше, гнусных шарлатанов из общественных подонков в роли лжепророков и лжесвятых, мерзкое ремесло которых было очевидным мошенничеством”.

Кто знает доверчивость толпы к таким пройдохам, тот оценит все значение для врагов христианства в их размножении. Слушайте, вот что говорит план борьбы дальше:

“Вдохновляемая нами ежедневная пресса займется ими с ожесточением и постарается смешать их в глазах публики в одну общую грязную кучу со служителями Адонаи, облив и тех и других общим ядом насмешки и осуждения”.

Трудно оторваться от этого гениального плана разрушения Церкви Христовой: чем дальше читаешь, тем шире раскрывается масонский заговор.

МАСОНСКИЙ ЗАГОВОР ПРОТИВ ЦЕРКВИ ХРИСТОВОЙ
Окончание

“Необходимо, — говорит план, — принять все меры — законодательные и иные — для сокращения численности католического священства (конечно, у нас — православного). Наилучшей для сего мерой будет ознакомление священнической молодежи (учащихся в духовных школах) с общественной жизнью в реальном ее освещении, а не в том ложном, какое дают ей их наставники”. По отношению к римскому католицизму масоны не забыли и влияние женщин. “Необходимо, — говорит план, — обзавестись верными нашему делу женщинами, которые отдали бы себя на дело посвящения этих священнослужителей в благодеяния “доброго бога” (то есть сатаны). Испытав радости плоти, которых лишает его папское варварство, адонаитский священник или уйдет из клира, осудив самой природой систематическое и абсолютное девство, или же, оставаясь в своей касте, тайно станет нашим, оказывая нам драгоценные услуги в деле подведения мины под храм Адонаи. Необходимо всеми способами, пользуясь всякими обстоятельствами, образовывать пустоту вокруг адонаитского священника, окружая его презрением, уменьшая численно ряды ищущих священства. Для сего не следует останавливаться ни перед чем, лишь бы добиться нужных результатов. С одной стороны, надобно размножать общества устройства городских и сельских развлечений, кружки, формируемые якобы с просветительными целями, нецерковные праздники, — вроде 1 мая, — в ущерб и по возможности с отменой праздников церковных, с другой же стороны, необходимо принять и распространить повсюду, как принцип, как учение — общий пароль: “И рождение, и смерть, и венчание — все без посредства священника!” Всем кружкам и обществам, принимающим этот принцип в основу программы своей деятельности, необходимо оказывать всяческую помощь и покровительство. Необходимо в то же время делать шум вокруг всякого случая, имеющего характер скандала и могущего в глазах толпы унизить адонаитского священника или священническую корпорацию. Так надо поступать даже и в тех случаях, которые сами по себе не представляют ничего особенно дурного с точки зрения общественной нравственности, но которые не совсем к лицу особам, посвящающим себя служению в священном сане. Поступать же таким образом следует, однако, только тогда, когда виновник нарушения правил церковного благочиния признан неспособным стать нашим тайным агентом”.

Далее план излагает некоторые подробности осуществления своих предположений и в заключение советует “поддерживать в низших классах всех наций революционные идеи, не исключая и социалистических, хотя и ведущих к крайностям и бурным эксцессам. Хотя атеизм, — говорит он, — и вреден сам по себе делу обновления человечества в антихристианском духе, но мы и его введем в русло самых крайних социальных теорий, заведомо осужденных на полный неуспех, но нужных для кратковременного государственного переворота, которому немедленно же должна воспоследовать самая энергичная реакция. Таким образом, мы, с одной стороны, дискредитируем до последней степени суеверную теорию Божества в духе адонаизма, так что к нам примкнут даже и последние его священники в переходную эпоху господства свободомыслия, а с другой стороны, мы примем меры к тому, чтобы толпа не лишилась веры в сверхъестественное Божественного происхождения, но мы ограничимся лишь указанием, при всяком удобном случае, на бытие некоего Верховного Существа, не открывая, однако, до времени людям наших священных преданий и наших мистических откровений”. Такова воля “доброго бога” (то есть сатаны).

По милости Своей Господь поставил на время нашу Русскую Православную Церковь как бы в стороне от того противоцерковного движения, которое развилось на Западе вследствие отпадения этого Запада от чистоты Православия. Много веков наша святая мать-Церковь укрывалась в тихой пристани Восточного Православия от бурь римского самочиния и протестантского отступничества. Господь как бы готовил ее к великому подвигу, укрепляя в ней основы спасительного учения веры подвигами просиявших в ней святых Божиих, проявлением благодатной силы Божией в чудесах от святых икон, преимущественно Пречистой Матери Своей, и от мощей угодников Божиих, дабы она в свое время стала во всеоружии истины противу козней сатаны. И время это, кажется, уже наступило. Ядовитые ветры всяческих лжеучений с особою силою веют у нас теперь на Руси. Еще двести лет назад, вследствие нашего сближения с отступниками от своей Церкви, немцами, к нам стали проникать их лжеучения — сначала тайно, потом все открытое и открытое, пока наконец, в самое последнее время, благодаря лживой теории “свободы совести”, уже работают во вред Церкви открыто, отравляя чад Православия всякими ересями — от баптизма до социализма и материализма. Все то, что сорок пять лет назад было намечено в плане разрушения Церкви “одиннадцатью величайшими святителями” масонства, совершается теперь и у нас на глазах, в нашей Православной России: появились и теософия, и оккультизм, и спиритизм, и все виды теизма; всякие социалы открыто заседают в законодательных учреждениях; уже толкуют и под шумок проводят в жизнь лаицизацию школы; идет война против праздников Господних; всеми указанными в плане способами дискредитируется Церковь и ее служители: особенно нападают на монашество и монастыри; причем без стеснения клевещут на них даже в отрывных календарях; появляются и памфлеты, и сатиры в духе Вольтера; уже нередки случаи, когда родители “стыдятся” крестить детей... Появляются и “лжепророки, лжесвятые”, коим верят как рабам Божиим, как подвижникам, даже люди интеллигентные; проникает зло и в наши духовные школы, приготовляющие пастырей Церкви, появляются — слава Богу, пока единицами — и пастыри вроде Гапона, Петрова и Михаила Семенова, ослепляемые масонскими теориями... Видимо, сатана уже нашел пути и в ограду нашей Церкви. Не все благополучно и в нашей русской богословской науке. Вспомнить хотя бы выходку протоиерея Остроумова против церковного предания об успении Богоматери или священника И. Димитриевского, отрицающего тайну искупления; мало того: среди нас, епископов, явился отрицающий пресуществление в Таинстве Причащения... Пусть это не имеет никакой связи с масонами, но нет сомнения, что масонская печать поддерживает таких писателей, как представителей прогрессивного движения и будет им покровительствовать, если бы власть церковная стала ограничивать их выступления. Без сомнения, поклонники “доброго бога” (с малой буквы, то есть сатанисты) зорко следят за тем, какой всход дают их семена на ниве нашей Православной Церкви. И вот что говорит их сатанинский план:

“Когда самодержавная Россия сделается цитаделью адонаизма, мы спустим с цепи революционеров-нигилистов и безбожников и вызовем сокрушительную социальную катастрофу, которая покажет всему миру во всем его ужасе абсолютный атеизм как причину одичания и самого кровавого беспорядка...”

Такова угроза России за то, что она православною была во все время, пока западные народы были совращаемы в разные ереси протестантизма, за то, что она была оплотом истинного Богопочитания и веры. Масоны помнят, что сказал Пушкин о русском бунте и, очевидно, рассчитывают на него, когда он им понадобится...

В заключение должен указать еще на одну хитрость этих человеконенавистников: они умеют прятаться до поры до времени, подобно своему “богу”-сатане. В обществе о них как-то “не принято говорить”. Попытайтесь заговорить о них в интеллигентном обществе; сейчас же постараются замять разговор, перевести его на другую тему: зачем-де говорить о том, чего нет или, может быть, и есть, но стоит ли о них говорить? Это-де какие-то мечтатели, фантазеры, не следует-де придавать им какое-либо значение. А иногда на вас посмотрят как на ненормального, как на помешанного человека. “Не принято” в хорошем обществе говорить и о сатане: кто-де теперь верит в его существование? Но охотно говорят о спиритизме, оккультизме, теософии и подобных лжемудрованиях, вовсе не подозревая, что все это — та же масонщина, что число последователей этих сект считается миллионами. Шестьдесят лет тому назад, в 1855 году, в одной Америке спиритов насчитывалось до двенадцати миллионов при шестидесяти тысячах медиумов: сколько же их теперь? По меньшей мере в пять раз больше... И это — только спиритов, не считая прочих еретиков... Так вот и подумайте, как велика опасность христианству от этих большею частию отступников от него. И у нас на Руси их насчитывают до миллиона, есть они и в среде знати нашей, а в такие тревожные времена, как переживаемые ныне, число их очень увеличивается. Газеты же как будто нарочито их рекламируют, помещая иногда отчеты об их сеансах. Они издают и свои журналы...

Пастыри Христовой Церкви! Верные их чада, православные русские люди! Дерзаю повторить слова великого апостола Павла:

Все вы — сыны света и сыны дня: мы — не сыны ночи, ни тьмы. Итак, не будем спать, как и прочие, но будем бодрствовать и трезвиться... Да трезвимся, облекшись в броню веры и любви и в шлем надежды спасения... (1 Сол. 5, 5-6. 8). Смотрите... чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу (Кол. 2, 8).

К тому же призывает и другой апостол первоверховный:

Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого проглотить. Противостойте ему твердою верою (1 Пет. 5, 8-9).

Мы — чада Церкви Апостольской; будем же носить в сердцах своих святые заветы апостолов так же верно, как они носили заветы Самого Господа Иисуса Христа.

Р.S. Упоминаемый в сей статье “план борьбы с Христовой Церковью, выработанный в Чарльзстоуне”, можно в полном переводе читать в только что вышедшей книге господина С. Нилуса “Близ есть, при дверях”.

МИТРОПОЛИТ ФИЛАРЕТ О ТАЙНЕ ИСКУПЛЕНИЯ

Какие скорбные письма в последнее время приходится получать!..

Пишет, например, один верный Православной Церкви русский человек: “Душа вся изныла, не нахожу себе места”. И затем, перечислив печальные обстоятельства в современной церковной жизни: упадок церковной дисциплины даже среди иерархов, шатания религиозной мысли в обществе, в печати, постоянное вмешательство непрошеных радетелей блага церковного в этой печати, выступления модных “церковнообновленцев” с их разрушительными планами и мечтаниями, и при всем этом — отсутствие твердой руки, которая управляла бы рулем церковным в наше непогодное время, автор письма восклицает: “Что делать? Куда идти, чтобы остаться православным мне и детям до последнего издыхания?..”

Итак, вот до чего смущается душа православная: она как будто начинает терять надежду, что наша Русь останется Православною, и спрашивает: “Куда идти? В единоверие? Или к Вселенскому Патриарху? Или еще куда?” Для нее спасение души превыше всего, но вот сие-то сокровище она и боится утратить при виде того, что творится в недрах Церкви, какие течения грозят кораблю Христову...

До этого, конечно, еще не дошло; но “смущающие” обстоятельства и признаки возможности какого-то раскола все накапливаются. На этот раз я не буду указывать на “имебожное” лжеучение, которое нашло себе если не прямую защиту, то некое покровительство во имя якобы раскрытия самой истины, “в поисках этой истины”, в “Миссионерском Обозрении”, дающем место защите лжеучения самим его распространителем А. Булатовичем и не желающем считаться ни с грамотами двух Вселенских Патриархов, ни с посланием Святейшего Синода. Я хочу отметить тревожащий и мою архиерейскую совесть признак некоего уклонения наших присяжных богословов от того учения об искуплении, какое нам преподается в Пространном Православном Катехизисе. Есть книги, коих касаться надо осторожно. Сто лет православные люди, не только русские, но и другие народности, научаются вере при помощи этого Катехизиса, написанного великим богословом митрополитом Филаретом. Критиковать учебную книгу, сотни раз на протяжении ста лет одобренную церковною властию для употребления в школах, принадлежащую перу такого авторитета, какие являются даже во всей церковной истории единицами на протяжении веков, — не слишком ли дерзновенно для современных нам богословов, еще не стяжавших такой авторитетности, какою стал знаменитый святитель Филарет? Провозглашать в собрании съезда законоучителей, а потом печатать в духовном издании, что понятия об искуплении, изложенные в Катехизисе, “режут ухо”, что они “не только не уясняют раскрываемой тайны, но, наоборот, затемняют ее”, да еще и “безнадежно”, что они “искажают христианское представление о Боге и Сыне Божием и вносят страшную путаницу во все христианское мировоззрение” — не значит ли обвинять не только великого святителя — автора Катехизиса, но и всю Русскую Церковь, скажу не обинуясь, в ереси, едва не в богохульстве? “В самом деле, — говорит священник И. Димитриевский, — если Богу необходимо удовлетворение и непременно полное, то Он уже не Бог любви, а суровый повелитель, который не знает прощения, а только полностью ищет своего, и это — по отношению к Сыну Своему: какой отец способен на такое бессердечие? Если Сын Божий должен явить бесконечную заслугу пред Богом Отцом, то Сын уже не сын, а наемник, и Отец — не отец, а господин, ибо какой отец требует, чтобы сын заслужил у него любовь? Да и заслуженная любовь — разве любовь? Нет, это воздаяние, плата за услугу, а не любовь. А право Христа, приобретенное страданиями? Разве это не ужас?!. Отец требует, чтобы Сын пострадал, видит эти страдания, расценивает и, когда находит, что они бесконечно велики, тогда дает Сыну право на спасение всех людей?!. А разве можно перелагать ответственность за грехи виновных на невинного? Здесь исчезает уже и самое право, не только любовь...”

Так жестоко раскритиковал священник И. Димитриевский великого святителя Филарета за его Катехизис, а вместе с ним обличил и церковную власть, на протяжении ста лет не замечавшую таких “ужасных” понятий, заключающихся в нашем Православном Катехизисе. Не правда ли: смело, совсем не в духе Лютера и наших современных богоискателей, и без Церкви мудрствующих богословов?

К сожалению, отец И. Димитриевский не одинок в своей критике так называемой “юридической теории” искупления рода человеческого. Как у него, так и у всех его единомышленников замечается какое-то стремление отожествить эту теорию с теорией римского права, измерять православное учение об искуплении именно этой теорией, приписывать самое учение Православного Катехизиса влиянию учения Римской Церкви о том же предмете. Римская Церковь внесла земной элемент в небесное учение, так сказать, оземленила его; там учение о правосудии как свойстве Божием в учении об искуплении как бы противополагается учению о любви Божией; а в православном учении в самом правосудии Божием является любовь Божия. Если бы творения митрополита Филарета были изучаемы поглубже, то в них наши богословы находили бы ответы на многие вопросы, которые возникают у них теперь, между тем как великий святитель решал их сто лет назад, будучи еще в сане архимандрита. В сущности, оставаясь на точке зрения латинян, критики юридической теории подобно Лютеру не могут выйти из дилеммы: или правосудие, или любовь, а потому у них в суждениях правосудие как бы бледнеет пред лицом любви и они боятся употреблять термины из области юридической. А святитель Филарет вот что говорит по этому вопросу:

“Христианин! Пройди путем, который открывает тебе раздирающаяся завеса таинств; вниди во внутреннее святилище страданий Иисусовых, оставя за тобою внешний двор, отданный языкам на попрание. Что там? Ничего, кроме святой и блаженной любви Отца и Сына и Святого Духа к грешному и окаянному роду человеческому:

Любовь Отца — распинающая. Любовь Сына — распинаемая.

Любовь Духа — торжествующая силою крестною.

Тако возлюби Бог мир!”

В благоговейном созерцании великой и предивной тайны искупления рода человеческого страданиями Господа Иисуса Христа, Сына Божия, святитель вместо слова “рассуждать” употребляет, с свойственную ему мудростию, слово “немотствовать”. “О сей-то любви, — говорит он, — да будет позволено мало нечто немотствовать пред вами, поелику изрещи ея даже и невозможно, так что само Слово Божие, дабы совершенно изобразить ее, умолкло на кресте. Сие же Слово и сия любовь да дарует нам и немотствовать, и внимать немотствованию, подобно как дети одной матери ея сердцем и ея словами взаимно немотствуют и разумеют немотствование”. Так благоговел великий богослов пред тайной искупления, проявленной в непостижимом для нашего ума сочетании бесконечного правосудия Божия с столь же бесконечною любовию Божией. Потому-то и называется сие дело Божие тайною, что оно непостижимо для человеческого ума, выходит за пределы нашего разумения и только при свете Слова Божия может быть отчасти разумеваемо, но не вполне уясняемо теориями нашего мышления.

“Кажется, — говорит святитель, — мы, и приникая в тайну распятия, и усматривая в страданиях Сына Божия волю Отца Его, более ощущаем ужас Его правосудия, нежели сладость любви Его. Но сие долженствует, уверяют нас, не в отсутствии самой любви, а токмо в недостатке нашей готовности к принятию ее внушений. Бояйся же не совершися в любви (1 Ин. 4, 18), говорит ученик любви. Очистим и расширим око наше любовию, и там, где оно смежалось страхом Божия суда, насладимся зрением любви Божией. Бог любы есть (16), говорит тот же созерцатель любви. Бог есть любовь по существу и самое существо любви; все Его свойства суть облачения любви; все действия — выражения любви. В ней обитает Его всемогущество всею полнотою своею; она есть истина, когда осуществует возлюбляемое; она есть Его премудрость, когда учреждает существующее или существовать имеющее, по закону истины; она есть Его благость, когда премудро раздает истинные дары свои; наконец, она есть Его правосудие, когда степени и роды ниспосылаемых или удерживаемых даров своих измеряет премудростию и благостию, ради высочайшего блага всех своих созданий. Приближьтесь и рассмотрите грозное лицо правосудия Божия, и вы точно узнаете в нем кроткий взор любви Божией. Человек своим грехом заградил от себя присносущий источник любви Божией: и сия любовь вооружается правдою и судом, — для чего? — дабы разрушить сей оплот разделения. Но как ничтожное существо грешника, под ударами очищающего правосудия, невозвратно сокрушилось бы, подобно сосуду скудельному, то непостижимый Душелюбец посылает единосущную Любовь Свою, то есть единородного Сына Своего, дабы Сей, нося же всяческая глаголом силы Своея (Евр. 1, 3), восприятою на Себя плотию нашею, кроме греха понес и тяжесть наших немощей, и тяжесть подвигшегося на нас правосудия: и Един истощив стрелы гнева, изощренные на все человечество, в крестных язвах Своих открыл бы незаградимые источники милосердия и любви, долженствующие упоить всю, проклятую некогда землю благословениями, жизнию и блаженством. Тако возлюби Бог мир!

МОИМ ЧИТАТЕЛЯМ

В первые дни марта совершились события, потрясшие до основания весь строй государственной жизни на Руси. Из Высочайшего Манифеста и заявления Великого князя Михаила Александровича читатели мои видят, что у нас нет больше Царя...

Смиримся под крепкую руку Царя Небесного! Видно, так было Ему угодно. Мы переживаем такой момент в родной нашей истории, в который решается на весах правды Божией судьба Руси, когда-то Святой, а ныне грешной зело-зело: быть ли ей великой державой, каковой она была, или не быть? Судит ли Господь ей послужить человечеству тем, чем Бог ее благословил, или отнимется от нее Царствие Божие и дастся народу, творящему плоды его? И решение сих вопросов зависит всецело от нас: Бог и ныне готов принять кающихся.

Сердце содрогается при мысли, что в такое-то время страшный, озлобленный, изголодавшийся, как лютый зверь, враг уже овладел несколькими областями нашими и стремится вторгнуться в самые недра коренной Руси. Забудем все разногласия, все споры и раздоры: объединимся сердцами все как один человек. Верховная власть теперь в руках Государственной Думы; она обещает всецело отдать себя великому делу изгнания врага. Поможем ей все, кто чем может: кто пламенным словом любви к Отечеству, кто своим достоянием, если оно есть, кто добрым советом, а все — горячею покаянною молитвою к прогневанному Господу Богу: прости, Господи, многогрешную Русь, помоги ей победити врага и супостата, помоги устроиться по единой воле Твоей, умиротвори, приведи к единомыслию всех русских людей, не попусти погибнуть народу, который хотя и грешен пред Тобою несказанно, но кается, плачет у подножия Твоего животворящего креста... Мати Божия! Спаси землю Русскую!..

МИТРОПОЛИТ ФИЛАРЕТ О ТАЙНЕ ИСКУПЛЕНИЯ
Окончание

Но если Отец Небесный из любви к миру предает единородного Сына Своего, то равно и Сын из любви к миру предает Себя Самого: и как любовь распинает, так любовь же и распинается. Ибо хотя не может Сын творити о Себе ничесоже, но ничего также Он не может творить и вопреки Себе. Он не ищет Своей воли (см.: Ин. 5, 30), но потому, что есть вечный наследник и обладатель воли Отца Своего. Пребывает в Его любви, но в ней и Сам восприемлет в Свою любовь все, Отцу любезное, как глаголет: возлюби Мя Отец, и Аз возлюбих вас (Ин. 15, 9-10). И таким образом любовь Отца Небесного, чрез Сына, простирается к миру: любовь единосущного Сына Божия вместе и восходит к Отцу Небесному, и нисходит к миру. Здесь имеющий очи да видит глубочайшее основание и первоначальный внутренний состав креста, из любви Сына Божия ко Всесвятому Отцу Своему, и любви их к человечеству согрешившему, одна другую пресекающих, и одна другой придержащихся, по-видимому разделяющих единое, но воистину соединяющих разделенное. Любовь к Богу ревнует по Боге, — любовь к человеку милует человека. Любовь к Богу требует, чтобы соблюден был закон правды Божией, — любовь к человеку не оставляет и нарушителя закона погибать в неправде своей. Любовь к Богу стремится поразить врага Божия, — любовь к человеку вочеловечивает Божество, дабы посредством любви к Богу обожить человечество, и, между тем как любовь к Богу возносит от земли Сына Человеческого (см.: Ин. 12, 32. 34),- любовь к человеку разверзает объятия Сына Божия к земнородным; сии противоположные стремления любви соприкасаются, уравновешиваются и слагают из себя то дивное средокрестие, в котором прощающая милость и судящая истина сретостеся, правда Божества и мир человечества облобызастася, чрез которое небесная истина возсиявает от земли, и правда уже не грозным оком приникает с небеси; Господь даст благость земле, и земля... даст плод свой небу (Пс. 84, 11-13).

О сем познахом любовь, яко Он по нас душу Свою положи (1 Ин. 3, 16). Углубляйтесь, христиане, в сие великое познание не одним словом и языком или слухом праздным, но и духом, и истиною, и вы придете наконец в то, если можно так сказать, содружество креста, что не будете находить сладчайшего удовольствия, как в духе созерцания взывать с Богоносным мужем: Любовь моя рапялася... (Игнатий Богоносец. Слова и Речи. Т. I. С. 90-94).

Таково “немотствование”, то есть детский лепет, как в глубоком смирении пред тайной нашего искупления кровью Сына Божия именует свое, в сущности, глубокое богословствование наш великий учитель Церкви митрополит Филарет. Кто вчитается в слова его на Великий Пяток, на Крестопоклонную неделю, — а таких слов в собрании слов и речей до восьми, — тот должен видеть, что кроме теорий искупления римско-католических и протестантских есть у нас дивное учение православное. В то время когда латинский холодный юридизм, построяющий на началах человеческого разума и Божественное учение, доводит его до “summa jus — summa injuria”, а протестантский гордый рационализм путается в непримиримых противоречиях, не будучи в состоянии отрешиться от того же римского юридизма, — православное учение раскрывает дивную гармонию свойств Божиих в сочетании требований безконечного правосудия Божия с безконечной любовию — в той же любви, как основе всех свойств Божиих. Кто видел чудную картину нашего гениального художника В. М. Васнецова во Владимирском соборе в Киеве, тот наглядно поймет сердцем, что значат слова Святого Евангелия: Тако возлюби Бог мир. Бог Отец объемлет на лоне Своем Сына, страждущего на кресте. Так любовь сочетается с правосудием и правосудие, как “облачение”, выражение той же любви, примиряется с любовию, так, что по выражению великого святителя, “и начало, и середина, и конец Креста Христова — все одна любовь Божия. Как в чувственном сем мире, куда ни прострем взор, к востоку или западу, к югу или северу, всюду зрение упадет на неизмеримость неба: так в духовной области тайн, по всем измерениям Креста Христова, созерцание теряется в безпредельности любви Божией (Там же. С. 97). Любовь Отца Небесного распинает за нас Сына Своего Единородного; любовь Сына Божия сама предает себя на распятие не токмо святейшей руке Отца Своего, но и рукам грешников; любовь Божия, изливающаяся Духом Святым, наполняет горняя и дольняя, объемлет время и вечность, дабы ожестевшее и омертвевшее враждою против Бога растворить в живоносную и блаженную любовь” (С. 98).

Теперь вопрошаю отца И. Димитриевского: ужели такое раскрытие догмата искупления митрополитом Филаретом в его Катехизисе, — он, конечно, не мог противоречить сам себе, — ужели это есть “искажение христианского представления о Боге и Сыне Божием?” Ужели “вносит путаницу во все христианское мировоззрение”? Ужели “безнадежно затемняет тайну”?..

Не есть ли, напротив, вот такая критика Катехизиса митрополита Филарета — искажение самого Катехизиса под влиянием немецких богословов-юристов, при недостаточном ведении самого православного учения?

Знаю, что критика смущают выражения: “удовлетворение”, “заслуги”, “право”, “цена”... Но ведь эти термины святитель берет из Слова Божия по их смыслу и отчасти даже по букве; ведь только пропитанные юридическими науками, построенными на языческом римском праве, будут понимать их в языческом смысле; ведь без этих терминов нельзя обойтись при изъяснении непостижимого догмата искупления... Я сказал и повторяю: искупление есть тайна, в которую и Ангелы Божии желают проникнута, а потому, что бы ни говорили мы в объяснение ее, все же она не перестанет быть тайною, а потому надежнее положиться на объяснение, насколько возможно, такого авторитета, как наш Православный Катехизис. Ведь и святитель Филарет прибег к сравнению Иисуса Христа с Адамом не произвольно, а взял это сравнение у апостола Павла. Поэтому слишком неосторожно, скажу больше — кощунственно, делать выводы, что, по нашему Православному Катехизису, “Бог не есть Бог любви, а суровый повелитель, который не знает прощения, а только полностью ищет своего”, обвинять Бога в “бессердечии”; напротив, тако возлюби Бог мир, яко и Сына Своего дал есть... Будто, по Катехизису, “Сын уже не сын, а наемник, и Отец — не отец, а господин”: Сын, приявший зрак раба, в подобии человечестем бывший, яко человек, — и страдал не Божеством, а Своим человечеством в подобии плоти греха, будучи безгрешен; умер, будучи бессмертен, — почему не может быть применен к Нему термин заслуги по Его человечеству? “Ужасается” отец Димитриевский и применению понятия права к Искупителю мира. Но ведь Он же именуется Ходатаем Бога и человеков. Он же есть Агнец, Божий, вземляй грехи мира. Он пришел отдать душу Свою для искупления многих. Он же есть умилостивление за грехи наши, жертва за наши грехи, Его кровь есть цена, коею мы куплены... ведь все это выражения Божественного Откровения по отношению к Сыну Божию, воплотившемуся для нашего спасения, и притом как к Сыну человеческому: так почему же понятия “права”, “заслуга”, “удовлетворения”, “цены” — суть “странные, порочащие имя Божие идеи?” В суждении об искуплении эти понятия и мыслятся по отношению к человечеству Христову, а поелику сие человечество нераздельно и неслиянно соединено с Божеством Его, то обычно говорится, что Сын Божий пострадал за нас, искупил нас кровию Своею и подобное. То, что соделала для нас любовь Божия, не может “порочить имя Божие”: напротив, это служит во славу Божию. И если Сын Божий, смирившийся до рабия образа, не стыдится нас братиями называти, то Он не осудит и нас, употребляющих термины человеческого правосудия в отношении к Его Божественному Правосудию, за недостатком на нашем человеческом языке слов для выражения всей полноты сей Божественной тайны. Святитель Филарет это и делает, опираясь на апостола Павла в сравнении Господа Иисуса Христа, яко нового Адама, с ветхим Адамом. Ведь и сами апостолы, а за ними и святые отцы, постоянно употребляют термины юридического свойства: ослушание, преступление, проклятие, жертва, умилостивление, выкуп и подобные, на что справедливо указывает господин Левитов в своей статье “В защиту юридической теории искупления” (“Вера и Разум”, май 1916 г.). Почему же нельзя сих терминов вводить в Православный Катехизис?..

Вопрос этот невольно останавливает на себе внимание в простоте верующего человека. В самом деле: откуда, из каких побуждений возникает это стремление перенести силу нашего внимания с Креста Господня на Его воплощение? Дело спасения нашего началось воплощением, а завершилось крестною смертию Господа (вспомните Его восклицание в минуту смерти: совершишася (Ин. 19, 30). Без воплощения, конечно, не было бы и смерти, не было бы того единения Его и нашей жизни, которое открывает нам тайну любви Божией; но без страданий и крестной смерти Господа не открылось бы всей полноты этой любви, не было бы Таинства Евхаристии, мы лишены были бы вкушения пречистого Тела Христова, лишены были бы святейшей и животворящей Крови Его. В воплощении Он, так сказать, породнился с нами, а в Святейшей Евхаристии — нас роднит с Собою: так завершается страданиями и смертию крестною дело нашего спасения, открывается вся полнота любви Его Божественной. Но смерть не имела никакого права на Него, яко безгрешного: Он умер за нас, вместо нас, как это и Сам Он говорит, как это мы исповедуем и в Символе нашей веры. Бог есть бесконечная любовь: как же сия любовь попускает единому Безгрешному умереть, яко грешному? Где же правда Божия, если бы та же Божественная любовь, породнившись с человеками, приискренне приобщившись плоти и крови их, взяв на Себя Грехи их, не стала между грешными людьми и Божией правдой, яко приносящая жертву и сама в жертву приносимая, яко приемлющая сию жертву и всех жертве сей приобщающая, как говорит иерей во время Херувимской песни: приносяй и приносимый, приемляй и раздаваемый... Крестный подвиг Господа Иисуса есть жертва за грехи всего мира, есть умилостивление правды Божией, есть завершение искупления нашего; воплощение Его есть начало сего искупительного подвига, без коего мы не могли бы вкушать Тела и Крови Его, а следовательно, не могли бы, по слову Его, быть и причастниками жизни вечной. Во всем величии открылась великая тайна искупления нашего в воскресении Господа нашего Иисуса Христа, в прославленной плоти Своей явившегося победителем смерти, которая была дотоле последствием греха, а с Его воскресением стала для верующих пасхою, переходом от земли на небо, от смерти в жизнь. Вот почему Православная Церковь с такою светлою торжественностью празднует Воскресение Христово, тогда как западные христиане, как бы остановившись на воплощении Сына Божия, праздник Рождества Христова праздную торжественнее, чем праздник Пасхи. Не оттого ли, не под влиянием ли западных богословов, появилось и у нас это стремление — дело нашего искупления полагать как бы все в воплощении Сына Божия, затемняя сим учение о Кресте Его, о Его страданиях и смерти как искупительной цене — скажем сие слово, следуя апостолу Павлу, который выражается: куплены есте ценою — пред Божиим правосудием? И, да простят мне новые богословы, приписывающие учение нашего Катехизиса влиянию римско-католических богословов, мне приходит мысль, что и их толкование догмата искупления не чуждо влияния западных богословов, только уже не католических, а противоположного лагеря: в этом толковании чувствуется какая-то бессознательная склонность замалчивать Божие правосудие, все объясняя одною любовию Божией. Как мы видели, так объясняет дело искупления и митрополит Филарет, но у него само правосудие является выражением любви, а тут о нем как бы замалчивают, а это может повести к выводам далеко не православным...

В заключение не могу не привести еще выдержки из другого Слова митрополита Филарета на Великий Пяток: так оно вдохновенно, так художественно и поучительно! Оно не только раскрывает, в меру разумения нашего, тайну искупления, но и поучает, как должно относиться к ней, в каком духе и как позволительно говорить о ней...

“Может ли правосудный Бог без пламенного гнева взирать на ежеминутного преступника? Может ли благий Творец с хладным пренебрежением внимать стоны бедствующей твари? Правосудие пробуждает мстительные громы; благость удерживает руку, готовую пустить их. Милосердие хочет подать страдальцу чашу спасения; бесчувственный сын погибели не терпит и напоминания о врачевании лютой болезни своей. Если бы неограниченная Премудрость не знала средства согласить непостижимые сии противоречия, разрушающие гармонию создания и союз их с своим Создателем, если бы не умела примирить — да, скажем, человечески Бога с Богом и потом Бога с человеком, то бы никогда не было речено в предвечном совете: сотворим человека (Быт. 1, 26). В плане бытия мира должно быть назначено пакибытие нравственного ничтожества — человека”. Далее святитель раскрывает по Евангелию, что Иисус Христос “есть Сын Божий, сияние славы Отчи и образ Ипостаси Его (Евр. 1, 3); Что Он есть Сын человеческий, приискренне приобщившийся плоти и крови (см.: Евр. 2, 14); Он — Бог, чтоб иметь силу понести на Себе немощи человеческие; Он — человек, чтобы соделать человеков причастниками Божественного естества (2 Пет. 1, 4). Он — сын Адамов, дабы вторым быть Адамом новых чад Божиих, — Авраамов, чтобы по образу Исаака представить Себя чистейшею, совершеннейшею жертвою Господу; Давидов, чтобы наследовать и восстановив царство благодати; наконец, Он есть вечная любовь, нисшедшая соединить с Собою отчужденных от нее грехом смертных, удовлетворить за них небесному Правосудию. Так самое рождение Иисуса указует на Его смерть. И какой величественный свет простирается над крестом, из сей точки зрения рассматриваемым! Сие титло, содержащее вину Невинного, сии служители мстящих законов, сие орудие казни — все сие произвольный Страдалец собирает окрест Себя для того, чтобы напомнить нам определение Вышнего судилища, которое исполняет земное неправосудие, в слепом неведении водимое одною злобою. Сии простертые руки объемлют и поддерживают мир над бездною, изрытою под ним его развратом. Сей угасающий взор еще испускает луч милосердия и, будучи устремлен горе, тысящекратно повторяет молитву, не только за виновных мучителей, но и еще более за совиновный человеческий род воссылаемую: Отче, отпусти им (Лк. 23, 34). Сия Божественная кровь... О Любовь бесконечная! Одной капли ее довольно было бы омыть наши беззакония и угасить геенну нашу, а Ты проливаешь ее потоками! О Милосердый даже до немилосердия! Прости упрекам изумленной благодарности!.

Довольно, довольно! — или нет: проливай до истощения сей неистощимый ток блаженства, сию воду жизни!.. Ах, я не знаю, что мне делать — плакать или радоваться?.. Плакать ли о Твоей смерти или радоваться о моем в ней бессмертии? Но уже довольно! У Креста Твоего милость и истина сретостеся, у гроба Твоего правда и мир облобызастася (Пс. 84, 11). Совершишася (Слова и Речи. Т. 1. С. 123-124).

ЕЩЕ О ТАЙНЕ ИСКУПЛЕНИЯ

Когда моя статья “Митрополит Филарет о тайне искупления” появилась в “Церковных Ведомостях”, я получил несколько писем, свидетельствующих, что этот догматический вопрос и в наше скудное верою время занимает умы многих верующих. Меня благодарили за освещение сего вопроса благоговейною мыслею великого богослова, столь благовременною в виду современных шатаний в области богословской мысли. Но нашелся один, впрочем трусливый, господин или отец — Бог его знает, который не имел мужества подписать свое имя, а все же хотел обличить меня едва ли не в богохульстве. Вероятно, для того, чтобы отвести мой взор от своей особы, он опустил свое письмо из деревенской глуши, откуда-то со станции Дольцы, Тульской губернии, и, укрывшись таким образом, отвел душу в довольно невежливом послании ко мне, которое привожу здесь целиком, чтобы читатели видели, до чего затуманены бывают мозги наших интеллигентов немецкими бреднями. Вот что он пишет:

“Архиепископ Никон! Никакого искупления не было да и быть не может. Пришествие на землю Спасителя есть только дело помощи праотцам в их успокоении после смерти. Распятие имеет только смысл вызванного необходимостью в мучениках и апостолах страдания за идею, также смысл помощи им в этом случае. Неужто так жесток Бог, как видно из вашей статьи? (Читатели знают, чьи мысли я излагал.) Разве вы забываете, что Он Бог? Да для чего все и заповеди-то, как не для самих людей? Христианство — монашество. Вы, епископы и русское монашество, спите!”

Вот и все письмо. Не буду останавливаться на последних фразах: в них не вижу ни смысла, ни связи с вопросом. При чем тут заповеди, монашество, какой-то сон епископов и монахов — не стоит говорить. Да и вообще, на анонимы я не отвечаю; но в этом письме так характерно отразился немецкий сумбур, коим заражаются наши даже духовные интеллигенты, что стоит отметить это явление. С какою самоуверенностью говорит этот якобы деревенский богослов! “Никакого, — видите ли, — искупления не было”. Мало того: “...И быть не может”. Что ему за дело, что и Сам Спаситель, и Его духоносные апостолы, и святые отцы, да и вся Церковь говорят об искуплении: господин аноним не хочет признавать сего догмата, и конец. “Помощь праотцам в их успокоении после смерти” — вот цель Пришествия Спасителя на землю. Выходит, что не нас ради человек, не нашего ради спасения сошел Господь с небес и воплотился. Не за нас распялся, как говорит вся Вселенская Церковь в своем Символе веры, — нет, а только... — заметьте: это слово “только” не мое, а автора письма: “только... помощи праотцам... после смерти”. О каких праотцах говорит автор, что разумеет под словом “помощь” — угадать трудно. “Распятие имеет только (опять только!) смысл вызванного необходимостью в мучениках и апостолах страдания за идею, также смысл помощи им в этом случае”. Это — еще туманнее... Что же: речь идет о том, что Господь Своими страданиями дал только пример им, что ли? Стало быть, они воодушевлялись только примером, а не благодатию Христовою? Видно, что автор слыхал о лжеучении Социна, Ричля и им подобных, впитывал в себя, как прогрессивный человек, их мудрования, но у него не дошло до ясного сознания даже и то, что он старался воспринять из их ереси. А уж о том, что все это старые ереси древних докетов, евеонитов и пелагеан — он, может быть, и не знает еще. А что он идет за Социном и Ричлем, это видно из его фразы: “...Неужто так жесток Бог?.. Разве вы забываете, что Он Бог?” Ну, что же, конечно, помню, что Бог есть Бог, и скажу вам, мой совопросник, что Бог есть Любовь, а из того, что говорит святитель Филарет о свойствах Божиих, вы должны были усмотреть, что и правосудие-то Божие есть само по себе только “одеяние любви”, проявление сей Божественной любви, как и все прочие свойства Божии. Да, Бог есть Любовь, и сия Любовь так возлюбила мир, что и Сына Своего дала для спасения мира. И о сей великой тайне любви поведала нам Сама же воплощенная Любовь — Сын Божий, давший Себя во искупление за всех, сей Агнец Божий, взявший на Себя грехи всего мира... Ведь вам же сказано, что не сухая юридическая правда человеческая лежит в основе теории искупления, принимаемой нашей Православною Церковию, а тайна Божественная, уму нашему недоступная, и только приемлемая верою и выражаемая словами Божественного Писания, как откровения Самого Господа, раскрытого Его апостолами. Или ваши Социны да Ричли мудрее Самого Христа Спасителя? И вы, господа анонимы с