ВЕЧЕР: Блажен муж, на "Господи, воззвах" стихиры мученицы на 4 и святителю на 4, глас 8.

Истинным избранием Божиим/ жезл святаго служения восприим/ добре люди твоя управил еси,/ ихже светом Священных Писаний просветив,/ благочестия ревнитель явился еси,/ темже и вопием ти похвальная,/ святителю Христов блаженне Геннадие,/ моли Христа Бога о спасении душ наших.

Истинным учением Христовым/ души гладныя напитал еси/ и во тьму и сень смертную ереси впадшия/ к свету заповедей Божиих возвратил еси,/ Церкви Русския красная похвале/ и земли Новгородския славное удобрение,/ Геннадие, святителю блаженне,/ молитвенниче о душах наших.

Истинною любовию исполнен,/ святителю Божий Геннадие,/ посреде лжебратий и отступников тайных,/ яко шипок благоуханен, в тернии процвел еси/ и ругателей нечестивых посрамил еси,/ пребыл еси верен даже до смерти,/ сего ради приемлеши венец жизни/ и молишися о душах наших.

СЛАВА, глас 6

Веру правую во оболгании зряще/ и святыню Господню в поругании/ ревностию Божественною препоясан,/ стал еси пред нечестивыми в дерзновении мнозе,/ якоже Илия на Кармил и яко Владыка твой на Голгофу,/ ты на горнее седалище возшел еси/ и врага невидимаго поразил еси,/ аще и торжества Истины на земли не узрел еси,/ но труды и страдании твоими Церковь украсися,/ и ней же и нам подаждь неотпадно пребыти/ и с тобою прославити в вышних Господа.

НА СТИХОВНЕ, глас 3 (или на литии).

Паки сбирается нечестивое соборище/ на Господа, и на Христа Его, и на Церковь Его/древним богоотступником подражающе,/ смерти Безгрешнаго паки ругающеся,/ но, яко же тает воск от лица огня,/ тако исчезает от слышания словес твоих,/ богомудре святителю Геннадие,/ воеводо Господень изрядный.

Паки сонмище богопротивное,/ хранящее суетная и ложная/ совещает злая на Невесту Господню/ и прельщает маловерныя воскресению не веровати,/ и Святым Тайнам ругатися,/ и учение Христово хулити,/ но на камени исповедания твоего,/яко волна свирепеющая, разбивается,/ пенящися всеми срамотами своими,/ и величие духа твоего неволею показующе,/ богомудре святителю Геннадие,/ воеводо Господень непобедимый.

Паки ученик неверный/ иудеям Христа предает/ и многое множество тайных отступник приводит./ Оле рыдания, оле посрамления!/ Оле безумия нечестивых,/ ведущих Христа и к жидовству приложившихся,/ но на страже поставлен Божественней/ о стаде Господнем словеснем/ от юга пришедшаго Бога/ и спасение наше устроившаго проповедал еси,/ богомудре святителю Геннадие/ воеводо Господень преславный.

СЛАВА, глас 4

Посрамляется днесь сонмище лукавнующих/ в памяти твоей досточудне,/ вернии же ликуют в веселии/ и играюще славят Господа,/ таковаго предстателя нам даровавшаго,/ и учителя, и пастыря, и исповедника неколебимаго,/ духом века сего не прельщеннаго,/ но за истину добльствовавшаго волею/ и венцем небесным от Владыки увязеннаго.

ТРОПАРЬ, глас 5

Уподобился еси древним отцем,/ святителю отче Геннадие,/ священныя книги собрав и еретики посрамив/ ревность по Бозе показуя, паству оградил еси,/ моли и ныне Христа Бога/ мир Церкви даровати/ и спастися душам нашим.

НА УТРЕНЕ: Седальны и полиелей мученицы.

Канон Богородицы на 6, и мученицы на 4, и святому на 4, глас 4.

ПЕСНЬ 1. Ирмос: Тристаты крепкия рождейся от Девы, безстрастия во глубине души тричастное потопи молюся, да Тебе яко в тимпане во умерщвлении телесе победное воспою пение.

Слово даруй мне, Спасе Всесильне, воспети дивнаго угодника Твоего, добрым подвигом подвизавшагося и венцем победным ныне светло украшеннаго.

Ополчишася всадники, и тристаты, и все воинство фараона мысленнаго на Невесту Христову, гнав постиже и раздели достояние Господне, якоже корысти, обаче словом твоим, святителю Геннадие, пучиною покрыл еси их, погрязоша во глубине, яко камень.

Тобою, святителю, яко десницею Своею, стерл еси Господь сопротивных, ты же ныне прославлен есн в крепости, и в славе небесной ликуеши, и сущих во обстояниих на земли призираеши.

Богородичен: Имущи Тя, Дево, скорую Заступницу и прибежище немощных, лукаваго не устрашимся, злочестивых шатания да избегнем, и небесных сокровищ прияти вседушно уповаем.

ПЕСНЬ 3. Ирмос: Лук сильных изнеможе, и немощствующии препоясашася силою, сего ради утвердися в Господе сердце мое.

Укрепишася отметницы нечестивии зело у престолов церковных и в чертозех царских, и в гордыни своей высокая и хульная глаголаша, ты же, святителю, словом твоим утверждение во Господе верным подаеши.

Изнеможе лук злоначальнаго, и тул льстиваго истощися в конец, тебе же силою Господь препояса на врази Своя, даде тебе молящуся молитву, аки огнь сопротивныя опаляющ, и благослови лета праведнаго угодника Своего.

Снизшедшаго с Небесе и возшедшаго воспроповедал еси, отче Геннадие, Иже имать судити концем земным в правде, аще и неведом час пришествия Его, темже и лет на осьмую тысячу Пасхалию исчисляеши, святителю, яко да не престанет служение Истины до пришествия Христова.

Богородичен: Неплодствие духовное наше разреши, Дево, и неведения мрак отжени от сердец страстьми обуреваемых, яко да принесем благочестия плод неистленный.

КОНДАК, глас 2

Велия исправления о церковном благолепии являя Православную веру.

СЕДАЛЕН, глас 4

В немощи человечестей Державствующему поползнувшуся и козньми льщения запятому, дерзость вражию добльственне отразил еси и Царю наставник ко спасению явился еси, Геннадие мудре, и тако спасеся Русь Святая, скиптром и жезлом архиерейским укрепляема, темже и ныне о нас молися, святителю, оставление нам грехов даровати, и мучительства горькаго от беззаконных властехитителей находящаго люди твоя ныне избавити.

СЛАВА, седален мученицы, И НЫНЕ: Богородичен его.

ПЕСНЬ 4. Ирмос: Любве ради, Щедре, Твоего образа на Кресте Твоем стал еси, и растаяшася языцы, Ты бо еси, Человеколюбче, крепость моя и хваление.

От юга пришедшаго и от Святыя Девы воплощшагося Бога исповедал еси пред верными и неверными, овех убо укрепляюще, овех же мечем слова Божия посекающе яко к смерти падших и болезнующих неисцельне.

На Божественней стражи о стаде овец Христовых стал еси, дондеже нечестивых посрамление узрел еси, святителю, паству твою призирая, принося во брани укрепльшему тя Богу хваление.

Оле лукавствия нечестивых, яве убо благочествующе, тайне же жидовствующе, всяку святыню церковную руганиями укоряюще, слуги сотворишася демоном, но якоже воск от лица огня, словесы твоими, отче, растаявахуся.

Богородичен: Ускори на помощь люте нам и напастьми погружаемым, Чистая Мати Господня, нечестивых шатания низложи, поющия же Тя заступи.

ПЕСНЬ 5. Ирмос: Просвещение Твое, Господи, низпосли нам и от мглы прегрешений разреши ны, Блаже, Твой мир даруяй.

От ноши утренева дух твой ко Господу о вере поругаемой богохульством лютым, темже и Писаний Божественных полный свод списал еси, Богомудре, имже вся Русь просветившеся, благодарственная тебе воспевает.

Росою словес твоих исцеление недугующим ересию и ум иждившим подаеши, святителю, земля же нечестивых падеся, неисповедующих Трисиятельнаго Богоначальнаго Света и отмешущихся воплощения Единороднаго.

Воистину паче мертвых воскресения велие и преславнейшее чудо есть, еже умершему зловерием хульньм паки на благочестие прейти и к благохвалению обратитеся, о тебе же, отче, сотворшем преславная возвеселяшася сущий на земли.

Богородичен: Света никтоже узрит, отметайся иконы Твоея поклонении, чести же образу не воздавый, како от первообразныя светлости осияние прияти возможет.

ПЕСНЬ 6. Ирмос: Приидох во глубины морския и потопила мя есть буря многих грехов: но яко Бог из глубины возведи живот мой, Многомилостиве.

Глубиною злобы и пучиною хуления поглощену зряще Церковь Русскую, возопил еси всем сердцем твоим ко Господу, и паче надежды услышан был еси отче, темже и ныне прибегаем к молитве твоей.

Низшел еси разумением твоим до самыя бездны тайных начинаний вражеских, да из истления возведеши души заблудшия, оле неистовства богопротивных.

Хранящий суетная и ложная Милостиваго и Праведнаго оставиша Господа, и на чтущия Того всею злобою языка льстиваго вооружишася, ты же, святителю, во гласе хваления и исповедания истинную жертву жряще, козни тех до конца низложил еси.

Богородичен: Не отврати лица Твоего от нас, Владычице, но призри милостивно на согрешшия люди Твоя, аще бо и падаем множицею лютыми грехи, но милости Твоея присно взыскуем и Тебе, яко Богородицу и Заступницу теплую славим.

КОНДАК, глас 4

Яко незлобивых наставника кроткаго/ и лживых обличителя дерзновеннаго/ Церковь почитает тя, святителю Геннадие,/ темже и вопием к тебе с любовию:/ простоты нам даруй, дух и умиления/ и во исповедании правом/ соблюди неврежденны души наша.

ИКОС. Приидите правды Божия алкателие, и небесных взыскателие, возвеселимся в памяти предстателя нашего крепкаго Геннадия, и наказанию его внемлем: яко львы рыкающи еретицы, ищущие, кого поглотити, первее к нерадивым и ленивым приражаются и сокровенныя и студныя дела нераскаянных удобь отпущают и разрешают, к себе же самем тем привязующе узами греховными, темже и припадем к пастырю доброму, яко да исходатаит нам от Господа сердце люботрудное во взыскание небесных и во исповедании правом соблюдает неврежденны души наша.

ПЕСНЬ 7. Ирмос: Авраамстии иногда в Вавилоне отроцы пещный пламень попраша песньми взывающе: отец наших Боже, благословен еси.

Христоубийц прельщение и неистовство во дни твоя пещи огненней уподобися, ныне же седмерицею на Церковь твою воспламенеся, ускори нам в помощь, святителю, да взываем с тобою: отец наших Боже, благословен еси.

Яко Даниил в рове львином посреде отступник тайных ходяще, тех уста лукавыя заградил еси, отче Геннадие, темже ныне ко свету изшед невечернему воспеваеши: отец наших Боже, благословен еси.

Пламень разженный безумия и буесловия человеча преложил еси на росу духовную Православия, и взывати научил еси: отец наших Боже, благословен еси.

Богородичен: Тя, Пречистую Владычицу, яко чаяние пророк древних исполнившую песньми немолчными воспеваем: воистину Бога плотию одеявшая и человеком Того даровавшая, благословенна еси.

ПЕСНЬ 8. Ирмос: Избавителю всех Всесильне, посреде пламени благочествовавшая, снизшед оросил еси, и научил еси пети: вся дела благословите, пойте Господа.

Татем и разбойником приступившим, на нетленное богатство мысленное благочестия догматов возбесившимся прещением запретил еси, святителю, верныя же научил еси пети: вся дела благословите, пойте Господа.

Аще не у прииде Мессия истинный, всуе ожидаете Того, врази и преступницы во гресех своих пребудете, дондеже пришед во огнь вас отслет несветимый, нам же не возбраните взывати присно: вся дела благословите, пойте Господа.

Троичен: Трисияет светлость едина: Безначальный и Безвиновный, со предвечно Рожденным и инообразно Исходящим и Животворящим всяческую тварь, принеси, о Благая, смолебника приими и угодника Твоего Геннадия, иже любовию Твоею подвигся, научает и нас благословити и пети Тя во вся веки.

ПЕСНЬ 9. Ирмос: Ева убо недугом преслушания клятву вселила есть, Ты же, Дево Богородице, прозябением чревоношения мирови благословение процвела еси, тем Тя вси величаем.

Во гресех своих никакоже да умрем, клятвы Евины наследницы, аще верою теплою и усердием всяческим Иже от тебе, святителю, Проповеданнаго приимем и Тому Единому поработаим, яко Избавителю и Просветителю и Помощнику крепку, и Мздовоздаятелю праведному, бездну щедрот имущему.

Предстатель теплый буди о нас, Геннадие, стадо твое от волков губящих е огради, паче же словом Божественным напитай души гладныя, да тя вси величаем.

Троичен: Иже Божество Едино ведети мнящий, Тройческаго же богочестия отвергающийся, не в небесных, но в преисподнейших земли отца себе обретоша, иже ни едину тварь сотвори, ни роди, точию всякую лжу от утробы изведе своея и всыновление свое дарова благоволившим к неправде.

Богородичен: Светом Сына Твоего души наша просвети и помыслы осияй, Благая Владычице, да чистым сердцем и мыслию высокою Тя вси величаем.

Светилен: Днесь великий Новограде, просветися, восплещи песньми духовными в памяти председателя твоего Геннадия в лике возсиявша святителей твоих, в нихже тебе похвала и утверждение.

НА ХВАЛИТЕХ, глас 4.

Хвалите Господа на силах Его,/ хвалите во угоднике Его чудеса Его,/ како противу сонма лукавнующих добре стояше,/ яко камень морский противу вод многих,/ и нам наследие благое оставил есть/ догматов отеческих богатство многоценное/ в просвещение и спасение душ наших.

Хвалите Господа во гласе трубнем,/ восхвалите в песнех благодарственных/ святителя Господня Геннадия,/ иже полный свод Писаний Божественных/ даровал есть в назидание людем своим,/ во отгнание клевет и злохулений еретических,/ в просвещение и спасение душ наших.

Хвалите Господа в тимпане и лице,/ воспойте же ныне и угодника Его,/ святителя Геннадия мудраго,/ похвалу пресветлую земли Новгородския/ и всея России наставника и предстателя,/ люди своя во благочестии укрепляюща/ и козни вражеския прозревати научающа/ в просвещение и спасение душ наших.

Хвалите Господа в кимвалех доброгласных/ и в светлыя дни Пасхальныя,/ егда всякое дыхание хвалит Содетеля,/ и угодника Его Геннадия помяните, людие,/ на осьмое тысячелетие Пасхалию нам составльшаго,/ темже и предания о ней держимся крепко,/ и летосчисления церковнаго,/ времена и лета в своей, а не в нашей власти положившаго,/ славяще непрестанно/ в просвещение и спасение душ наших.

Молитва

К тебе, дивный угодниче Христов, святителю Геннадие, прибегаем недостойнии, к тебе припадаем, яко предстателю и учителю нашему, яко служителю Господню непорочному, яко Православия поборнику изрядному и веры правые хранителю неусыпному! Наипаче кротости твоей и незлобию удивляемся, яко паче иных многих святых поношения и поругания терпиши не точию в жизни временней, но и ныне в славе небесней предстояще Господу, от земли злословия множицею слышиши. Приими же и от нас сие малое пение, от души благодарныя приносимое, и покрый Церковь нашу, и страну, и град твой, и верных остаток от беды и напасти горькия, с неюже от юности твоея на земли брався, одоления тоя телесныма очима узрети не сподобился еси. Мы же ныне паче в горшая приидохом, окрест себе и в себе самех отступление зряще, кривоверие же и двоедушие лукавое, и якоже ты рекл еси: яве благочествующе, отай же жидовствующе ходим, сего ради и имя твое зело презренно сотворися в человецех. Темже к тебе припадаем, святителю Христов и стада Его блюстителю, даруй нам вреда сего избежати, помыслов простоту подаждь нам, да престанем от непщевания вины о гресех, очисти сердца наша любогреховныя, укрепи произволение двоящееся и изнемогшее, и всея души нашея тричастное составление во страсе Божием, и безстрастия во глубине потопи, молимся, да с тобою, яко в тимпане, победное пение Пресвятой Троице сподобимся воспети во исходе от многотруднаго и сквернаго сего телесе и вечных благих не лишитися, еже присно хваление воздавати Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Благословен будь Отец, Сын и Дух Святый, Единый Бог наш, который хочет каждому человеку спастися и достичь познания истины.

...Так как Господь наш Иисус Христос сжалился над моим недостоинством и извел меня из мрака к свету Солнца, то в благодарственную жертву Божественному Спасителю и составил эту книгу, небольшую по размерам, но, надеюсь, весьма полезную для христиан. В ней в самом деле содержатся многие тайны жидов, которые со дня распятия Иисуса Христа до сего дня не были еще полностью разоблачены никем.

Тайное употребление крови, которую жиды собирают от зарезанных ими христиан, есть обряд, который они считают заповеданным самим Богом и указанным в таинственных выражениях в Писании.

Многие ученые писали сочинения с целью доказать при помощи Библии явление истинного Мессии, обещанного Богом отцам нашим, который есть Господь Иисус Христос, Сын пренепорочной Девы Марии. Бесчисленное количество сочинений было также составлено в опровержение суеверных верований иудеев и их лжеучений. Среди этих авторов много было прирожденных жидов, обратившихся в Христианскую веру. Между тем никто еще не обнародовал ничего серьезного относительно этой варварской тайны крови, которую сохраняет и применяет синагога. Если иногда попадает в руки христиан какая-нибудь книга, намекающая на эту тайну, и они делают на нее ссылку, то жиды никогда не отвечают на это иначе, как притворными насмешками или увертками, вроде следующей: "Как же убивали бы мы христиан, если закон запрещает нам есть кровь?"

По моему мнению, причина, препятствующая иудеям, даже обратившимся в Христианство, дать ясные разоблачения по этому поводу, кроется или в том, что они действительно не были посвящены в тайну, или в том, что, сохраняя безрассудную жалость к нашему несчастному народу, они боятся навлечь на него сильную месть христианских народов.

Я же, по милости Божией восприяв уже Святое крещение и монашеское посвящение, не побоюсь в интересах христиан открыто заявить все, что я знаю об этих обрядах, которые я сам усердно совершал и хранил в строжайшей тайне все время, пока был хахамом, или раввином.

Отцы семейств, посвященные в тайну, передают ее только тому из сыновей, скрытность которого испытали, и при этом настаивают на обязанности его передавать тайну не иначе, как при тех же условиях и в той же форме, и никогда не раскрывать христианину, даже при самых жестоких бедствиях, даже для спасения жизни. Это откровение сопровождается самыми ужасающими проклятиями на того, кто выдаст тайну. Вот, например, как был посвящен в нее я сам.

Когда мне исполнилось тринадцать лет — возраст, в котором жиды имеют обычай возлагать на голову своих сыновей венок, называемый венком силы, — отец мой уединился со мной и долго говорил мне, внедряя в меня как долг, завещанный Богом, ненависть к христианам, которая должна доходить до убийства их; затем он сообщил мне об обычае собирать кровь убитых и добавил, обнимая меня: "Вот, сын мой, таким образом сделал я тебя моим поверенным и как бы вторым моим я". Надев мне затем венок на голову, он объяснил мне с большими подробностями эту тайну крови как священнейшую из священных и самый важный обряд иудейской религии. "Сын мой, — продолжал он, — заклинаю тебя всеми стихиями неба и земли всегда хранить эту тайну в твоем сердце и не доверять ее ни братьям, ни сестре, ни матери, ни впоследствии жене никому из смертных, особенно же женщинам. Если Бог даст тебе даже одиннадцать взрослых сыновей, то не открывай тайну им всем, а только одному — тому, которого ты признаешь самым умным и наиболее способным сохранить тайну, так же, как теперь поступаю я с тобою. Ты должен внимательно следить за тем, чтобы этот сын твой был привержен и ревностен к нашей вере. Еще раз приказываю тебе: берегись довериться женщинам, даже дочерям твоим, жене, матери, но только сыну, которого ты сочтешь достойным доверия". "О сын мой, — воскликнул он наконец, — пусть вся земля откажется принять труп твой и изрыгнет его из недр своих, если ты когда-либо и при каких бы ни было обстоятельствах, даже при самой крайней необходимости, откроешь эту тайну крови кому-нибудь, кроме того, кому я сказал, даже в том случае, если ты станешь христианином ради выгоды или по другим побуждениям. Смотри же, не измени отцу своему, выдав эту божественную тайну, которую я тебе сегодня открыл. Иначе да постигнет тебя мое проклятие в тот же час, как ты согрешишь, и да сопутствует оно тебе всю твою жизнь до смерти и во веки веков".

Отец, Которого я приобрел на небе и Который есть Господь Иисус Христос, отвратит эти проклятия с головы того, кто пишет исключительно ради пользы Церкви и торжества Истины.

Основания этого варварского обычая следующие: 1) ненависть к христианам, 2) суеверие, 3) вера в духовную действительность христианской крови. Я объясню каждый из этих пунктов.

О первой причине, которая есть ненависть к христианам.

Жиды как бы с молоком матери внедряют в сыновей своих с самого раннего детства ненависть к Христианству. Получив те же убеждения от своих отцов на протяжении целого ряда поколений, они действительно искренне убеждены, что гнушаться христианами и даже убивать их дело весьма приятное Богу, оправдывая, таким образом, в точности слова Божественного искупления: "...всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу" (Ин. 16, 2).

О второй причине, которая есть суеверие.

Вторая причина основывается на суеверных верованиях, которых придерживаются жиды, относящихся к области магии, колдовства, каббалы и других таинственных обрядов; они именно верят, что для этих дьявольских операций необходима христианская кровь. Из всех этих суеверий я укажу только одно, касающееся Божия проклятия, постигшего несчастный народ израильский и предсказанного самим Моисеем в следующих выражениях: "Поразит тебя Господь проказою египетскою... злою проказою на коленях и голенях, от которой ты не возможешь исцелиться" (Втор. 28, 27, 35).

Эта ужасная болезнь всегда была и есть очень часто среди иудеев, гораздо чаще, чем думают... И вот, когда хахам посещает больных, пораженных ею, и дает им лекарства, он в то же время окропляет их христианской кровью, если имеет таковую в своем распоряжении, как единственным средством исцеления...

О третьей и главной причине, которая есть вера жидов в духовную действительность христианской крови.

Главное основание, которое заставляет жидов резать христиан и собирать их кровь, есть именно вера, тайно хранимая особенно хахамами, или равинами, в то, что Иисус Христос, Сын Марии из Назарета, присужденный нашими предками к смерти на Кресте, есть, по всей вероятности, истинный Мессия, столь долго ожидаемый и призываемый патриархами и пророками. Довольно им пророчеств для убеждения в том; особенно важно место из Иеремии: "Подивитесь сему, небеса, и содрогнитесь, и ужаснитесь, — говорит Господь, — ибо два зла сделал народ Мой: Меня, источник воды живой, оставили и высекли себе водоемы разбитые, которые не могут держать воды" (Иер. 2, 12, 13).

Это пророчество хорошо известно и понимается в истинном его значении многими раввинами, как было отлично известно Анне и Каиафе. Но, подобно им, из гордости и черствости сердца раввины не хотят признать его, и потому, прибегая к жалким толкованиям, они составили новые правила — истинную пародию на главнейшие таинства Церкви, чтобы спастись христианскою кровью, в которой они видят кровь Самого Мессии.

Вследствие убеждения, которое я только что указал, жиды пользуются христианской кровью при обрезании, представляющем крещение; при браке, соответствующем этому таинству у христиан; в опресноках Пасхи, представляющих Евхаристию; на покойниках, подражая елеосвящению; в своем плаче о разрушении Иерусалима, представляя таинство покаяния. Вот основание тайны, которые я знал и применял некогда с чрезвычайным рвением. Я остановлюсь на каждом из этих объяснений.

Брак. Когда между жидами заключается брак, то жених и невеста приготовляются к нему строгим постом в течение суток, воздерживаясь даже от воды до захода солнца. Тогда именно является раввин. Он берет только что испеченное яйцо, облупливает его и разделяет пополам. Затем он посыпает его не солью, а особым пеплом, о котором я скажу далее; так посыпанное он дает по половинке каждому из брачующихся.

Скажем теперь, что это за пепел. Он употребляется не вместо соли, а вместо свежей христианской крови, будучи на самом деле измененной христианской кровью. Именно кровью, оставшейся от совершенных для праздника опресноков жертвоприношений, чем больше, тем лучше, раввины пропитывают соответствующее количество льняной или хлопковой пряжи, затем они ее высушивают и сжигают. Пепел сохраняется в бутылках, тщательно запечатанных и вверяемых казначею синагоги. Последний распределяет его постепенно по раввинам, которые просят о том или для собственного употребления, или для отсылки в те страны, где нельзя достать христианской крови, потому ли что там нет христиан или же потому что там пробуждены уже бдительность полиции и осторожность христиан.

Во всяком случае свежая кровь всегда предпочтительнее, но необходима она только для опресноков, и в случае непреодолимых препятствий указанный мрачный пепел представляет достаточную замену.

Обрезание. К обрезанию детей на восьмой день по рождении также является раввин. Он берет в чашу немного лучшего, какого только можно достать, вина и вливает туда одну каплю христианской крови, собранную с истязанием, а при неимении таковой — немного вышеупомянутого пепла и туда же впускает каплю крови обрезанного младенца. Когда это хорошо смешается с вином, раввин погружает мизинец ребенка в чашу, говоря: "Я заявил тебе, дитя: жизнь твоя в твоей крови". И он дважды повторяет этот обряд и эти слова.

Вот суеверное объяснение, которое между собою дают раввины этой церемонии. Пророк Иезекииль говорит дважды: <..."в кровях твоих живи!" Так, Я сказал тебе: "в кровях твоих живи!"> (Иез. 16, 6). Этими словами пророк, может быть, хотел указать на кровь Иисуса Христа, который освободил от уз души Святых отцов, не получивших крещения водою; и в таком случае души жидов, хотя и лишенные сами по себе водного крещения, будут спасены кровью христианина, крещенного водою. А одна из причин, по которым кровь эта должна собираться среди жестоких страданий жертвы, есть именно необходимость представить тем Страсти Христовы. Наоборот, если пророк Иезекииль хотел сказать только о крови обрезания каждого, то жидовский ребенок будет спасен силою капли собственной крови, смешанной раввином в вине с христианской кровью. Жалкий народ!..

Годовщина взятия Иерусалима. Жиды употребляют еще пепел, о котором я говорил, в девятый день июля, когда они оплакивают разрушение Иерусалима Титом. В эту годовщину они употребляют его двояко: во-первых, натирают им себе виски, что сочли бы неуместным делать свежею кровью, и, во-вторых, посыпают им яйцо, и в этот день каждый сын Израиля без исключения должен съесть крутое яйцо, посыпанное этим пеплом. Это кушанье называется ими scido amafreikes (сцидо амафрейкес).

Смерть. Хахам немедленно отправляется в жилище того, о чьей кончине узнал. Он берет белок яйца, подмешивает в него немного христианской крови и немного пепла и кладет эту смесь на грудь трупа, произнося как бы слова Иезекииля: "И окроплю вас чистою кровью и вы очиститесь от всех скверн ваших" (Иез. 36, 25). Иезекииль, правда, говорит не "чистой кровью", а "чистой водою"... Но в силу такого искажения текста жиды убеждают себя, что покойник несомненно будет допущен в рай.

Праздники Пасхи и Пурима. Эти два праздника требуют того же кровавого обряда.

В пасхальные дни жиды должны есть опресноки, а именно маленькие хлебцы, приготовленные одними хахамами, в которые влита христианская кровь. Все, знатные и простые, старые и молодые, даже не имеющие еще зубов, должны вкусить этого хлеба, хотя бы кусочек величиной с маслину. Этот обряд именуется aufichuoimen (офихюоймен).

Праздник Пурима установлен в память избавления от владычества Амана при посредстве Эсфири и Мардохея, как это рассказано в книге Эсфири. Как известно, этот праздник приходится в феврале. Посвященные жиды занимаются тогда везде, где только могут, похищением возможно большего числа христиан, особенно детей. Однако в эту ночь они приносят в жертву только одного, воспроизводя мучение Амана. Но по этой же причине, пока висит тело, все присутствующие осыпают его тысячью оскорблений, как будто обращаясь к самому Аману. Собранная кровь вливается раввином в растворенное уже на меду тесто, из которого он затем делает малые хлебцы в виде треугольника ради осмеяния таинства Святой Троицы. Эти хлебцы предназначены не для жидов, но по неизмеримой коварности раздаются знатнейшим семействам, которые должны подарить их — и подарки эти считаются высшей любезностью — своим приятелям из христиан. Этот обряд называется Хлеб Пурима.

Следует заметить, что этот обряд не требует применения к жертве слишком тягостных мучений потому именно, что собранная кровь не имеет другого назначения, как то, которое я указал.

Остальные похищенные христиане, напротив, сохраняются в тайных убежищах до дня Пасхи, который следует вскоре после Пурима. В это время их всех приносят в жертву самым жестоким и варварским образом и собирают их кровь частью для опресноков, частью для других надобностей, предстоящих в течение года и указанных выше. Эти мучения на Пасху имеют определенную цель — возобновить страсти Христовы, и по этой причине они должны производиться главным образом над детьми, которые по невинности своей и девственности лучше символизируют Спасителя.

Во всех этих удручающих пролитиях крови оправдываются слова Иеремии, пророчествовавшего о жидах: "Даже на полах одежды твоей находится кровь людей бедных, невинных" (Иер. 2, 34), и еще лучше Иезекииля: "Вы едите с кровью... и проливаете кровь" (Иез. 33, 25). Вследствие этих-то бесчисленных убийств Израиль был изгнан из разных государств, в частности из Испании, оправдывая тем другое пророчество Иезекииля: "Кровь позовет тебя на суд" (Иез. 30, 6).

20 марта 1911 года на окраине города Киева, в покрытой зарослями усадьбе Бернера, выходящей неогороженной стороной на Нагорную улицу, вдали от построек, в одной из находящихся там неглубоких пещер, на расстоянии 150 сажен от этой улицы, был обнаружен труп мальчика. Труп находился в сидячем положении, упираясь спиною и головою в одну и раздвинутыми в коленях ногами в другую, противоположную стенку одной из ниш пещеры. Руки были подогнуты за спину и в кистях туго связаны бечевкою. На трупе оказались только рубаха, кальсоны и один чулок. Там, в пещере, на некотором расстоянии от трупа, лежал другой чулок, такого же цвета и вида, как и первый, а также фуражка и куртка. У ног трупа, концами под ступнями, находился кожаный кушак, а над головой были воткнуты в небольшое углубление в стене пещеры свернутые в трубку пять тетрадей. На кушаке и тетрадях имелись надписи: "Ученика пр. класса Андрея Ющинского", а на одной из тетрадей было напечатано: "Киево-Софийское духовное училище". На голове и теле трупа оказались поранения, но следов крови в пещере обнаружено не было. (Л. д. 15, 258, 4, 147, 201, 262, 266 — т. I.)

Личность покойного вскоре была установлена. Он оказался тринадцатилетним внебрачным сыном мещанки Александры Приходько Андреем Ющинским, учеником приготовительного класса Киево-Софийского духовного училища. (Л. д. 127, 248, 168 — т. I; 346 — т. II.)

При судебно-медицинском исследовании и вскрытии трупа Ющинского на теле его были обнаружены следующие повреждения: на коже рук в тех местах, где они были перевязаны бечевкой, оказались борозды с точечными кровоизлияниями под кожу. Такого же рода кровоизлияния были на соединительной оболочке век глаз, а на внутренней поверхности губ заметны были следы от надавливания зубов со ссадинами слизистой оболочки. Кроме ссадин на голове, лице и туловище, на голове — в теменной и затылочной областях, оказались семь колотых ран, пять из которых проникли в черепные кости, причем два из этих повреждений прошли глубже: одно — в твердую мозговую оболочку и другое в пазуху ее, вызвав кровоизлияние в левом полушарии мозга, под мягкую мозговую оболочку. На висках оказались такого же вида раны, на левом — одна и на правом — тринадцать. Шесть ран из числа имевшихся на правом виске, и одна на левом проникли в кости. На правой стороне шеи обнаружено семь ран, на кадыке две и под нижней челюстью одна рана. На правом боку, по подмышечной линии, оказалось четыре раны; на правой половине спины, по лопаточной линии, между подреберьем и тазом — также четыре раны; на левой половине груди, ниже соска — семь ран и на мочеводном отростке — одна рана.

Соответственно ранам на теле обнаружены повреждения внутренних органов. На правом легком и на печени — по три ранения; на левом легком и на правой почке — по одной ране и на сердце — четыре раны, из которых одна была нанесена через легкое. Вокруг одной из ран, проникших в сердце, на коже осталось ссаднение кольцевидной формы.

Раны на теле частью были в виде уколов, частью — щелевидной, овальной и треугольной формы, от двух до девяти миллиметров длиной. Также щелевидные повреждения оказались на костях черепа в тех местах, где не было прободения кости, сквозные же повреждения имели ромбовидную форму. Раны на голове, левом виске и шее дали обильное кровотечение. Потеря крови от полученных повреждений была столь значительна, что тело оказалось почти обескровленным. (Л. д. 13, 31-44, т. I; 327 — т. III.)

Находившиеся на трупе рубаха и кальсоны, а также найденные в пещере куртка и фуражка, оказавшиеся принадлежащими Ющинскому, были замараны кровью. На левой половине рубахи видны были следы потеков крови, идущих от плеча вниз, слегка в косвенном направлении влево, причем один поток дал извилистое ответвление в правую сторону. На подкладке фуражки были кровяные помарки; снаружи и изнутри кожаной подшивки, под околышком, оказались кровяные пятна со следами потеков. Помарки и пятна крови на куртке были покрыты глиной. Кальсоны в верхней части оказались пропитанными кровью. Пояс их был выворочен наружу складками, в которых, так же как и в седалищной части кальсон, было значительное количество глины с приставшими сухими листьями. На кальсонах и куртке нарушений целости тканей не было. На рубахе оказалось три разрыва до семи миллиметров длиной. Края одного разрыва были чистые, а остальные, находившиеся в области кровяных пятен на рубахе, — запачканные кровью, причем на одном из этих разрывов был замаран только один край. На фуражке оказалось четыре сквозных разрыва щелевидной формы. На краях их обнаружены были следы крови. (Л. д. 147 — т. I; ЗЗ6об., 76, 228 — т. II.)

Основываясь на данных вскрытия в связи с результатами осмотра белья, куртки и фуражки Ющинского, а также и пещеры, где был найден труп, врачи-эксперты — профессор Киевского университета по кафедре судебной медицины Оболонский и прозектор по той же кафедре Туфанов — пришли к следующим выводам. Из числа оказавшихся на теле Ющинского повреждений раны на голове и на шее были причинены при полной, а остальные ранения при значительно ослабленной деятельности сердца. При жизни Ющинского были связаны у него руки и зажимался с надавлением на зубы рот его. Во время нанесения ему повреждений он находился в вертикальном, склоненном несколько влево положении, был в одном белье и, по-видимому, в фуражке, обращенной козырьком к затылку, так как только при таком положении фуражки получается соответствие всех разрывов на ней четырем повреждениям из числа имеющихся на черепе. Орудием причинения повреждений был колющий предмет, вроде швайки или стилета, сплющенно-четырехугольной формы с долотообразно отшлифованным с двух сторон концом. Первые удары Ющинскому были нанесены в голову и шею и последние — в сердце. При одном из ударов в сердце клинок орудия вошел в тело по рукоятку, оставившую отпечаток на коже. Повреждения были нанесены несколькими лицами. Характер орудия и множественность поранении, частью поверхностных, в виде уколов, служат указанием на то, что одной из целей нанесения их было стремление причинить Ющинскому возможно сильные мучения. В теле его осталось не более трети всего количества крови; на белье и одежде имеется ничтожная часть ее, а остальная кровь вытекла, главным образом через мозговую вену, артерию у левого виска и вены на шее. Ближайшей причиной смерти Ющинского послужило острое малокровие от полученных повреждений с присоединением явлений асфиксии вследствие воспрепятствования доступа к воздухоносным путям. Отсутствие следов крови в пещере, где был обнаружен труп Ющинского, положение его тела, а также нахождение па внутренней поверхности кальсон, сзади, значительного количества глины и сухих листьев, имеющихся в этой пещере, указывают на то, что Ющинский был убит в другом месте и затем втащен в эту пещеру головой вперед в состоянии трупного окоченения, в каковом положении был поставлен у стены и постепенно оседал, когда окоченение стало проходить. (Л. д. 166, 147 — т. I; т. III.)

Допрошенный по тем же вопросам член медицинского совета Косоротов, разделяя мнение названных выше экспертов относительно причины смерти Андрея Ющинского и орудий, коими были причинены ему повреждения, и со своей стороны признавая все эти повреждения прижизненными и причиненными во всяком случае не одним лицом, а по крайней мере двумя или, наиболее вероятно, несколькими лицами, пришел при этом к следующим выводам: хотя повреждения Ющинскому сопровождались невообразимо мучительными ощущениями, тем не менее расположение этих повреждений не дает оснований предполагать, что главной целью было причинение мучений; так, с одной стороны, Ющинскому не было нанесено хотя бы и тем же орудием уколов по всему телу без разбора, куда придется, а также не имеется следов применения других, кроме уколов, приемов, например щипков, ударов тупыми орудиями и т.п., и даже не оказывается уколов в общеизвестные, особенно чувствительные к ним места, например чрезмерно болезненных уколов под ногти и т.п.; с другой стороны, ясно бросается в глаза то обстоятельство, что повреждения сгруппированы главным образом в тех местах, где можно прощупать биение больших артерий, например на шее, в подмышке, или где ясно видны, особенно у детей, синие полосы вен (на виске), а также в области сердца. Наконец, тело было в высшей степени обескровлено, что совсем не являлось необходимостью при намерении причинить мучения. Все это приводит к убеждению, что повреждения нанесены с намерением получить возможно большее количество крови для каких-либо целей. (Л. д. 100, 101 — т. VIII.)

На предварительном следствии по этому делу были установлены следующие обстоятельства.

В течение нескольких лет до мая месяца 1910 г. Ющинский жил с матерью и отчимом Лукой Приходько в Киеве, в части города, именуемой Лукьяновкой, где находится и усадьба Бернера. Затем он переселился с ними в Предмостную Слободку Черниговской губернии, расположенную у Киева. Туда же переехали на жительство, также с Лукьяновки, его бабушка и тетка по матери, Олимпиада Нежинская и Наталия Ющинская, у которых он бывал почти ежедневно. В августе того же года благодаря стараниям тетки Ющинский был определен в Киево-Софийское духовное училище, которое стал посещать из Слободки, выходя из дому рано утром. Живя в Слободке, Ющинский заходил иногда на Лукьяновку увидеться и поиграть со своими прежними приятелями-сверстниками, из числа которых он был особенно дружен с Женей Чеберяковым. (Л. д. 127, 172, 248, 159, 58, 239 — т. I; 87 — т. II; 282 — т. V.)

12 марта утром, встав по обыкновению очень рано, Ющинский позавтракал оставшимся от обеда накануне постным борщом и, взяв книги и тетради, вышел из дому около шести часов утра, направляясь в Киев. Когда он шел по Слободке, в одном месте его видел Павел Пушка, и в другом — он подходил к мосту через Днепр, по которому ему лежал путь в Киев, — его видела Мария Пушка. В этот день, однако, Ющинский в училище не был и домой не возвратился. Предполагая вначале, что он пошел ночевать к Наталии Ющинской, как это бывало часто и ранее, мать его не была обеспокоена его отсутствием, но, когда на другой день рано утром выяснилось, что его нет у тетки, Александра Приходько стала разыскивать его у своих родных и знакомых, к которым он мог зайти. Принимая всевозможные меры к розыску, она заявила полиции и начальству духовного училища об исчезновении сына, а также, зайдя вместе с мужем в контору издающейся в Киеве газеты "Киевская мысль", просила напечатать о том заметку. Продолжавшиеся в течение нескольких дней поиски оказались безуспешными, и наконец был обнаружен труп Ющинского. При вскрытии трупа в находившейся в желудке пищевой смеси были найдены кусочки картофеля и свеклы — по-видимому, остатки борща, не успевшие еще перевариться. Это обстоятельство указывает, по мнению врачей-экспертов, на то, что Ющинский умер спустя три-четыре часа после принятия пищи. (Л. д. 127, 248, 195, 187, 172, 58, 9, 13, 166 — т. I; 76 — т.II.)

При самом возникновении предварительного следствия, еще до допроса свидетелей, к судебному следователю явился 22 марта без вызова сотрудник вышеупомянутой газеты "Киевская мысль" еврей Борщевский и, рассказав о посещении конторы названной газеты матерью Ющинского, заявил, что странное поведение ее в то время обратило на себя его внимание. По его словам, мать Ющинского, заявляя об исчезновении сына, не была расстроена и ничем не выражала горестной утраты, как это обыкновенно бывает в подобных случаях, а относилась к сообщаемому ею факту крайне равнодушно, и даже как она, так и явившийся с ней мужчина улыбались, отвечая на предложение указать, по какому адресу следует сообщить о нахождении ребенка. (Л. д. 11 — т. I.)

Заявление Борщевского о равнодушном отношении Александры Приходько к исчезновению ее сына было впоследствии опровергнуто рядом лиц, удостоверивших, что Александра Приходько, рассказывая им о тщетных розысках пропавшего сына, была очень удручена и горько плакала. (Л. д. 60, 177, 179, 189, 198, 199, 294 — т. I.)

Приведенное обстоятельство было установлено на предварительном следствии. Деятельность же полиции в начале производства розысков находилась в соответствии с высказанным Борщевским подозрением. По распоряжению начальника Киевского сыскного отделения Мищука Александра и Лука Приходько были арестованы 24 марта, а 25 и 26 марта в квартире их был произведен чинами сыскного отделения обыск. Со стен было отделено семь кусков штукатурки с темно-бурыми пятнами, а также были взяты по тем же основаниям юбка и кофта Александры Приходько, рабочая блуза Луки Приходько и найденные в их квартире две тряпки. Тем не менее улик против Приходько добыто не было и 5 апреля они были освобождены. По химико-микроскопическому исследованию пятен на вышеозначенных предметах оказалось, что следов крови на них нет. Было также установлено, что Лука Приходько с 7-го до вечера 12 марта безотлучно днем и ночью находился в переплетной мастерской Колбасова в Киеве, у которого он работал. (Л. д. 334, 6671, 45, 54, 299, 308об. — т. I; 91, 91об., 224 — т. II.)

В то же время в Киеве стало распространяться мнение, что Ющинский убит евреями по религиозным побуждениям, но версия об убийстве его матерью и отчимом поддерживалась в течение дальнейшего хода следствия. Между прочим, в мае месяце того же 1911 года к судебному следователю явился по собственной инициативе другой сотрудник той же газеты "Киевская мысль" — Ордынский и заявил, что он в доме своей знакомой Трайны Клейн слышал, как работавшая у нее прачка Ольга Симоненкова рассказывала, что еще до обнаружения трупа Ющинского сестра ее встретила однажды на улице брата матери Ющинского, который сказал ей: "Пропал мальчик, никак нельзя найти" — и эту фразу сопровождал улыбкой. Точно так же мать Ющинского в разговоре с той же сестрой ее, Симоненковой, "с улыбкой" сообщала ей об исчезновении сына. Продолжая рассказ, Симоненкова, по словам Ордынского, сказала, что через день или два после исчезновения Ющинского в Киеве на набережной Днепра мужчина и женщина, имея при себе мешок с тяжелым, по-видимому, предметом, наняли извозчика отвезти их к Кирилловской больнице и дорогой на вопрос извозчика сказали, что везут "больного" мальчика. Трайна Клейн более определенно показала, что Симоненкова, рассказывая об убийстве Ющинского, говорила, что Ющинского убила мать вместе с мужем и братом с целью воспользоваться деньгами, которые были положены на имя покойного. Убийство совершено было в Слободке, а затем труп был перевезен в мешке в усадьбу Бернера. (Л. д. 49, 62, 114, 116, 117, 122, 219, 215 — т. I; 34-60, 95 — т. II.)

Опрошенная судебным следователем Ольга Симоненкова объяснила, что она слышала на базаре среди торговок разговор о том, что родные Ющинского знают, кто его убил, и что труп Ющинского был перевезен в мешке на извозчике. Об этих слухах она передала еврейке, у которой мыла белье, но ничего не говорила ей относительно происходившей якобы беседы ее сестры с дядей покойного Ющинского. (Л. д. 172об. — т. II.)

Из показаний Александры Приходько и ее матери Олимпиады Нежинской, а также Василия Симака выяснилось, что Андрей Ющинский был сыном Феодосия Чиркова, состоявшего в течение около двух лет в сожительстве с Александрой Приходько, носившей тогда фамилию Ющинской. Уезжая из Киева для отбытия воинской повинности, Чирков оставил Александру и более к ней не возвращался. Перед отправлением на военную службу Чирков располагал деньгами свыше 2000 рублей, вырученными от продажи в 1897 году принадлежавшего ему дома Симаку, и дал из них последнему под вексель 300 рублей. Вскоре Чирков стал покучивать и месяцев через шесть после продажи говорил Симаку, что денег у него уже не осталось. Отправляясь затем для отбытия воинской повинности и расставаясь с Александрой Ющинской, Чирков не обеспечил ни ее, ни сына Андрея, которому никаких средств не оставил. В счет уплаты по векселю в 300 рублей Симак дал 75 рублей Александре Приходько, а остальные деньги выслал разновременно Чиркову. (Л. д. 237, 248, 310, 313 — т. I.)

Кроме версии об убийстве Ющинского матерью и родственниками во время хода следствия возникла и стала распространяться другая версия о том же преступлении.

Убийство Ющинского приписывалось лицам из преступного мира и объяснялось стремлением нескольких определенных преступников избавиться от Ющинского, который якобы был осведомлен о преступной деятельности их и представлял для них опасность в смысле возможности разоблачения совершенных ими преступлений. В качестве участницы убийства называлась мать вышеупомянутого Жени Чеберякова, имевшая знакомства и постоянные общения с преступным миром. (Л. д. 54, 99об., 103, 105, 309, 328, 242об., 249 — т. II.)

Однако никаких серьезных данных в подтверждение справедливости предположения о таком характере убийства Ющинского следствием добыто не было и выяснившиеся обстоятельства дела дали основание для вывода об участии в убийстве Ющинского еврея Менделя Бейлиса по мотивам религиозного свойства, вследствие чего Бейлис был привлечен к следствию в качестве обвиняемого. После этого появилось видоизменение приведенной выше версии. Убийство по-прежнему приписывалось лицам из преступной среды, но побудительная причина указывалась уже иная, именно желание путем убийства мальчика, которое можно было бы приписать евреям, вызвать еврейский погром, чтобы иметь возможность воспользоваться чужим имуществом. И при этой версии Чеберяковой отводилась роль участницы преступления. Допрос на следствии Бейлиса и заключение его под стражу состоялись 3 августа 1911 года, а 25-го того же августа судебному следователю были предоставлены вещественные доказательства, подтверждающие последнюю версию об убийстве Ющинского. В этот день начальник сыскного отделения Мищук, производивший вначале розыски по делу и затем отстраненный от исполнения этих обязанностей, сообщил судебным властям об обнаружении им в Юрковской горе на Лукьяновке зарытого в землю свертка с вещами, принадлежавшими, по-видимому, Ющинскому. Из одежды, бывшей на Ющинском 12 марта при отправлении его в училище, не были найдены брюки, пальто и ботинки, а также недоставало подтяжек, которые он в последнее время, впрочем, не носил, и книг, с которыми он вышел в последний раз из дому. В свертке, найденном Мищуком, в рогоже на подстилке из коленкорового мешка оказалась куча угля, в которой находились кусочки обгоревшей материи и бумаги, пуговица, крючок от брюк, подтяжки, а также два железных стержня с заостренными концами в виде шваек и внутри мешка — не поврежденные огнем клочки конверта и записок. В обрывках записок был обозначен адрес Романюка и упоминались фамилии Кучеренко, (Ц)Упенко, а также имена Миша и Вера.

Хотя восстановить полностью текст записок нельзя было, но из содержания отдельных фраз следовало, что "Миша" и "(Ц)Упенко" приглашают Кучеренко прийти к "Вере" по очень важному делу. (Л. д. 156162, 205, 206, 207, 210, 212, 209, 209об. — т. II; 195 — т. V; 127, 172 т. I; 103 — т. III.)

По объяснению Мищука, о нахождении в горе свертка с вещами ему сообщил некий Кушнир, который в средних числах того же августа заявил ему, что, по добытым сведениям, убийство Ющинского совершено ворами, которые, "симулируя его ритуальным", преследовали этим цель вызвать еврейский погром, и что в убийстве участвовали Кучеренко, Цюпенко, Романюк и Вера Чеберякова. Из представленного Мищуком письма Кушнира видно, что последний, называя в письме тех же лиц в качестве убийц, сообщает, что они решили убить перед еврейской пасхой какого-нибудь мальчика, что и исполнили в доме Романюка на Лукьяновке, причем по указанию Чеберяковой выбор их пал на Ющинского, вещи которого после убийства они зарыли в Юрковской горе. (Л. д. 207, 216 — т. II.)

Сверток с вещами, видимо, в земле находился в течение очень непродолжительного времени, так как, хотя уголь и находившиеся среди него предметы, а также прилегающая часть мешка и были сильно влажны, как бы смочены водой, другие части мешка были суховаты и следов плесени на ткани нигде не было. Оказавшиеся в свертке железные стержни были предъявлены судебным следователем прозектору Туфанову, производившему вскрытие трупа Ющинского, а подтяжки — матери и тетке покойного — Александре Приходько и Наталии Ющинской. Туфанов объяснил, что обнаруженные стержни ни по размерам, ни по характеру заостренных концов не могли быть теми орудиями, которыми были причинены повреждения Ющинскому, а Приходько и Ющинская заявили, что найденные подтяжки не принадлежали Ющинскому. (Л. д. 206, 209, 290об., 231 — т. II; 195, 200 — т. V.)

Предварительное следствие по делу Ющинского было закончено 5 января 1912 года и вместе с составленным 10 января обвинительным актом о Бейлисе получило дальнейшее движение, а 18-го того же января к прокурору Киевского окружного суда поступило заявление по этому делу от сотрудника газеты "Русское Слово" Бразуля-Брушковского, состоящего также сотрудником вышеупомянутой газеты "Киевская мысль". В этом заявлении Бразуль-Брушковский говорит, что, следя за делом Ющинского с момента его возникновения, он пришел к убеждению, что убийство Ющинского — "дело рук шайки преступников", о деятельности которых многое было известно Ющинскому, что и побудило их убить мальчика, являвшегося для них постоянной угрозой, причем "для сокрытия следов преступления и направления следственных властей в другую сторону" имелось в виду "инсценировать ритуальное убийство".

Ссылаясь на Чеберякову и Петрова, Бразуль-Брушковский указывает в заявлении ряд обстоятельств, свидетельствующих, по его мнению, о том, что убийство Ющинского совершено было его отчимом — Приходько, дядей покойного — Нежинским, двумя братьями — Мифле, Назаренковым и еще какими-то неизвестными лицами. В заявлении излагались и некоторые подробности убийства. Указывалось, что убийство совершено было вблизи пещеры, в которой затем был найден труп Ющинского, и что к месту убийства Ющинский был приведен Назаренковым, а первый удар был ему нанесен Нежинским. О добытых данных Бразуль-Брушковский счел необходимым, по его словам, довести до сведения властей, "все еще не теряя веры в то", как он заявил, "что следствие возвратится на верный путь". (Л. д. 370 — т. II; 6 произвол, суда, 2 т. VII.)

Впоследствии Бразуль-Брушковский признал, что, подавая это заявление, он не доверял сообщаемым им же сведениям, а опубликовал их "с тактической целью" внести тем раздор в преступную среду и таким образом создать благоприятную почву для разъяснения дела. Вместе с тем Бразуль-Брушковский, вопреки высказанному им мнению, заявил, что лично он уверен в том, что убивавшие Ющинского не думали "о ритуальном убийстве и подделке под него". (Л. д. 238, 277 — т. IV.)

Заявление Бразуля-Брушковского не имело последствий для дальнейшего хода дела о Бейлисе. Дело не было обращено к производству дополнительного следствия и было первоначально назначено к слушанию на 17 мая 1912 года, но с 6-го того же мая к заведующему производством розысков об убийстве Ющинского помощнику начальника Киевского губернского жандармского управления подполковнику Иванову поступило от Бразуля-Брушковского новое заявление, в котором Бразуль-Брушковский, повторяя, что Ющинский убит лицами, принадлежащими к шайке профессиональных воров, по подозрению в том, что он выдает полиции членов шайки, назвал в качестве убийц уже других лиц: Сингаевского, Рудзинского и Латышева. В заявлении говорится, что убийство совершено было с ведома Веры Чеберяковой в квартире последней, а способ причинения повреждений объясняется тем, что Ющинского пытали с целью добиться от него сознания в сообщении полиции о совершенных членами шайки преступлениях. Далее Бразуль-Брушковский говорит, что уколы Ющинскому наносились "швайкой" и "это орудие убийства было применено в целях наименьшего пролития крови, что было желательно во избежание оставления следов преступления. Тем не менее кровяные помарки остались на полу, на стене и ковре Чеберяковой". В подтверждение изложенных обстоятельств Бразуль-Брушковский сослался на "имеющееся в деле" показание Малицкой, а также заявил, что может указать "двух свидетельниц, которые зашли в квартиру Чеберяковой непосредственно после совершения убийства", и двух свидетелей, "которым Сингаевский доверился и сделал полупризнание о своем участии в убийстве". На произведенном затем дознании Бразуль-Брушковский указал этих свидетелей, сказав, что после убийства в квартиру Чеберяковой заходили сестры Дьяконовы, а сознался Сингаевский Караеву в присутствии Михалина". (Произвол, окр. суда; Л. д. 163 — т. VII.)

Ввиду приведенных в заявлении данных дело Ющинского было возвращено к доследованию, при котором выяснились следующие обстоятельства. Сведения по делу собирались Бразулем-Брушковским при содействии Выгранова, Красовского, Махалина и Караева. Красовский одновременно заведовал киевским сыскным отделением, а затем был становым приставом. После устранения начальника Киевского сыскного отделения Мищука от производства по делу Ющинского эта задача была возложена на подполковника Иванова, а в помощь ему был командирован Красовский, бывший в то время приставом, который и занимался розысками с мая до сентября 1911 года. Затем он был освобожден от этого поручения и возвратился к месту своей службы, а в январе 1912 года был устранен от должности пристава. Во время производства им в качестве полицейского чиновника розысков одним из помощников его состоял Выгранов, бывший агент сыскного отделения, но потом он устранен от дела самим Красовским. По показанию Бразуля-Брушковского, Выгранов "стал работать" у него с августа или сентября 1911 года. Вместе с ним добывал сведения, которые вошли в его первое заявление по делу и которым он, по его же признанию, не доверял. Красовский предложил ему "работать сообща" в начале апреля 1912 года, а еще в феврале того же года с предложением услуг по розыску обратился к нему слушатель сельскохозяйственных курсов Махалин, который для успеха розысков пригласил своего знакомого Караева, отбывавшего по делу о государственном преступлении в течение трех с половиной лет наказание в киевской тюрьме и вследствие этого знакомого с преступным миром. По объяснению Красовского, он принял участие в розысках потому, что "задался целью реабилитировать себя как в глазах общества, так и в глазах тех лиц, которыми вследствие инсинуации Мищука и нападок отдельных лиц правых организаций был устранен от должности", а Караев шел на работу потому, что "ему нужно было себя реабилитировать этим делом в глазах своих партийных единомышленников, которые подозревали в нем провокатора". (Л. д. 187, 188, 202-204 — произвол, суда; 154 т. I; 238, 277, 60, 135, 122, 193 — т. IV; 61, 195, 210 — т. V.)

Бразуль-Брушковский и его сотрудники, исходя, по их словам, из положения, что Чеберякова причастна к убийству Ющинского, решили попытаться добыть сведения от лиц, близко к ней стоявших. С этой целью Красовский и Выгранов завели знакомство с сестрами Дьяконовыми, посещавшими Чеберякову, а Караев поставил своей задачей войти в доверие к брату Чеберяковой Сингаевскому. По показанию Красовского, беседуя с Дьяконовым, он узнал от Екатерины Дьяконовой, что 11 марта при ней в квартиру Чеберяковой заходил Ющинский и вел разговор с Женей Чеберяковым о порохе. На другой день она, Дьяконова, опять зашла к Череберяковой около 12 час. дня и, войдя в переднюю, увидела, как из одной комнаты в другую перебежали Латышев, Сингаевский и Рудзинский. Тогда же она заметила, что ковер, обычно лежавший в той комнате разостланным на полу, оказался свернутым в виде объемистой трубки и находился под диваном.

Однажды Екатерина Дьяконова сказала ему, Краевскому, что, когда начали колоть Ющинского и он пытался кричать, Чеберякова распорядилась сорвать с подушки наволочку и заткнуть ею рот Ющинского, а в другой раз сообщила, что "Ющинского кололи швайкой для того, чтобы как-нибудь нечаянно не разбрызгать кровь, и в то время, когда один колол, другой подставлял тряпку и вымакивал кровь". На вопрос об источнике таких сведений Дьяконова ответила ему, Красовскому, что об этом "по-дружески ей рассказала сама Верка" (Чеберякова). (Л. д. 60, 75 — т. IV.)

Караев показал, что, сведя знакомство с Сингаевским, он при свидании с ним стал заводить речь об убийстве Ющинского.

Во время одной из бесед Сннгаевский сказал, что дело Ющинского "шьют" (приписывают) ему, Латышеву и "Верке" (Чеберяковой), в квартире которой будто бы был убит Ющинский. Желая вызвать Сингаевского на откровенность, он, Караев, однажды сказал ему, что получил верные сведения о том, что по делу Ющинского предстоит вскоре арест его, Сингаевского, и Чеберяковой. Это известие взволновало Сингаевского, и он высказал намерение немедля убить Дьяконовых, говоря, что они "подсеивают" (выдают). Караев предложил Сингаевскому обсудить сообща с Махалиным, успевшим также познакомиться с Сингаевским, создавшееся положение для принятия мер к отвращению грозившей опасности. В присутствии Махалина он, Караев, сказал, указывая на Сингаевского:

"Вот настоящий убийца Ющинского, и вместе с ним участововали Вера Чеберякова, Рудзинский и Латышев", — и затем спросил Сингаевского, так ли это было? Сингаевский ответил: "Да, это наше дело" — и на предложение Махалина рассказать сущность дела сказал, что 12 марта утром "они сделали дело", после чего уехали в Москву, а на вопрос, почему они так "нечисто работали", что обнаружились следы, ответил: "Все это министерская голова Рудзинского расписала так". (Л. д. 122 — т. IV.)

Махалин, подтверждая показание Караева, добавил, что Сингаевский, сознаваясь тогда в убийстве Ющинского, рассказал, что убийство совершено было ими, Рудзинским и Латышевым, в квартире Чеберяковой и что вскоре после того, как они убили Ющинского, в квартиру Чеберяковой вошли Дьяконовы, но они успели перебежать в другую комнату, а труп прикрыли пальто, и Дьяконовы ни их, ни трупа не видели. (Л. д. 135 — т. IV.)

Допрошенная на следствии Екатерина Дьяконова показала, что она часто посещала Чеберякову. 11 марта она пришла к ней около 12 час. дня, а между 12 и часом туда же пришел Ющинский к Жене Чеберякову за порохом. Мальчики собирались идти гулять, но, когда она уходила около трех часов дня, Ющинский еще оставался в квартире Чеберяковой. На другой день она опять пришла к Чеберяковой после 12 часов дня. Сопровождала ли ее сестра Ксения, она не помнит. Войдя в переднюю, она увидела в одной из комнат четыре лица — Сингаренского, Рудзинского, Латышева, а также и Лисунова, которые, заметив ее, быстро ушли в другую комнату. Находившийся в этой комнате ковер был завернут наполовину, но вид завернутой части ковра не вызывал у нее предположения, что под ковром был прикрыт какой-либо предмет. Впоследствии ей снилось, что мертвый Ющинский лежал на том ковре.

О таком сне она рассказала Красовскому. 13 марта вечером она со своей знакомой, Еленой Черняковой, ходила ночевать к Чеберяковой по просьбе последней, но на них всех напал непонятный страх, под влиянием которого они втроем ушли оттуда к ней, Дьяконовой, где Чеберякова и переночевала. Однажды, перед Пасхой 1912 года, часов в 8 вечера к ней подошел на улице какой-то человек, лицо которого было закрыто маской. Этот человек, назвав ее по имени, сказал, что знает ее, и они, стоя на улице, пробеседовали часа три. После этого она встречалась с тем же человеком еще два раза на улице. Он также был в маске и себя не называл. При последнем свидании неизвестный завел речь об убийстве Ющинского и сказал, что его убили Сингаревский, Рудзинский и Латышев в квартире Чеберяковой и сделали это "под жидов", чтобы вызвать погром, "во время которого можно было бы поживиться", причем когда Ющинского кололи швайками, то затыкали ему рот сорванной с подушки наволочкой, а тряпками "вымакивали кровь". Эти сведения со слов неизвестного в маске она сообщила своей сестре Ксении, а также и Красовскому, но никогда не передавала ему, будто ей о том "по-дружески рассказывала сама Верка", так как Вера Чеберякова ей этого не говорила. Но впоследствии, при дополнительном допросе, Екатерина Дьяконова заявила судебному следователю, что Чеберякова ей рассказывала, что убийцы Ющинского заботились о том, чтобы кровь не попала на пол, стены и одежду, и потому вымакивали ее тряпками. При этом Чеберякова сказала, что убийство происходило в квартире Приходько, но откуда у нее были такие сведения, она не объяснила. Кроме того, Екатерина Дьяконова показала, что дочь Чеберяковой Людмила (10 лет) рассказала ей, что "ее мама не убивала Ющинского, а была в то время на лестнице". В другой раз Людмила Чеберякова сказала ей, что Ющинского убивали швайками, принадлежавшими им, Чеберяковым, и Мифле, но затем эти швайки выбросили, "чтобы не было подозрения, что убивали Ющинского у нас", объяснила она. (Л. д. 143об., 151 об., 163, 259 — т. IV.)

Как указано выше, Екатерина Дьяконова показала, что 11 марта Ющинский пришел в квартиру Чеберяковой между 12 и часом дня и оставался там, когда она, Дьяконова, уходила от Чеберяковой около трех часов дня. Между тем по делу установлено, что в этот день Ющинский был в училище на уроках, окончившихся в 12 часов дня, после чего вместе с товарищем по училищу Невеном пошел не на Лукьяновку, где жили Чеберяковы, а по Владимирской ул., расставшись с Невеном около городского театра.

Ющинскому нужно было по поручению тетки Наталии Ющинской, имевшей коробочную мастерскую, купить специальных кнопок на Бессарабском базаре, куда он, видимо, и отправился прямым путем из училища. Домой в Слободку, находящуюся от училища и Бессарабского базара на расстоянии нескольких верст, и притом в стороне, противоположной Лукьяновке, Ющинский пришел, по показанию его матери, часа в два дня, а по словам Наталии Ющинской, он принес ей кнопки около 3 час. дня, причем сказал, что, придя из училища, он заигрался с братьями, забыв отдать ей кнопки сейчас же по приходе домой. (Л. д. 168, 58, 291, 127, 172 — т. I; 275, 285 — т. III.)

Утверждение Екатерины Дьяконовой о том, что 12 марта она видела в квартире Чеберяковой 4 лица, находится в противоречии как с показаниями Красовского и Выгранова, которым она говорила, что видела тогда только 3 лица — Сингаревского, Рудзинского и Латышева, так и с показанием самой Дьяконовой, данным ею на дознании подполковнику Иванову, которому она, называя те же 3 лица, о Лисунове не упоминала. Кроме того, по собранным на следствии сведениям, оказалось, что с 28 февраля по 17 марта 1911 года Лисунов содержался под стражей. (Л. д. 60, 64об., 210, 16... — т. IV; 165 — т. V.)

Ксения Дьяконова опровергла сделанную на нее Екатериной Дьяконовой ссылку, показав, что последняя никогда ей об убийстве Ющинского ничего не рассказывала и у них не было разговора о том, кто мог убить его. Равным образом и Елена Чернякова, вопреки утверждению Екатерины Дьяконовой, заявила, что никогда не было такого случая, чтобы она с Екатериной Дьяконовой ходила по приглашению Чеберяковой ночевать к последней и затем они ушли бы оттуда под влиянием страха. По ее словам, она прекратила знакомство с Чеберяковой еще в 1910 году, так как между ними произошла ссора и Чеберякова даже побила ее. (Л. д. 87, 289 — т. IV.)

До подачи Бразулем-Брушковским последнего заявления Екатерина Дьяконова допрашивалась чинами полиции по делу Ющинского, но ничего существенного не показала. Это обстоятельство Дьяконова объяснила на следствии тем, что с нею обошлись тогда грубо и она не нашла возможным дать подробное показание. По удостоверению производившего розыски подполковника Иванова, он в течение около полугода до подачи Бразулем-Брушковским упомянутого заявления пользовался услугами Екатерины Дьяконовой для собирания сведений по делу, но никаких серьезных указаний от нее не получил, тогда как при допросе ее по заявлению Бразуля-Брушковского она дала "одно другого сенсационнее сведения". При расспросах Екатерины Дьяконовой на дознании подполковник Иванов обратил внимание на то, что, давая первоначально туманные и сбивчивые ответы на задаваемые ей вопросы, впоследствии она давала уже на те же вопросы ясные и определенные ответы, затрудняясь в то же время ответить таким же образом на новые вопросы. Вследствие такого поведения Дьяконовой у подполковника Иванова сложилось впечатление, что ясность ответов появилась у нее извне как результат того, что ее кто-то подучивал давать такие ответы. (Л. д. 195 — т. III; 163 т. IV; 335 — т. V.)

Показание Малицкой, на которое сделана ссылка в заявлении Бразуля-Брушковского, заключается в следующем: 23 ноября 1911 года Малицкая при допросе ее судебным следователем показала, что однажды, в марте месяце того же года, незадолго до обнаружения трупа Ющинского, находясь в своей квартире, помещающейся в нижнем этаже дома под квартирой, в которой жили тогда Чеберяковы, она услышала около 11 часов утра раздававшиеся в квартире Чеберяковой звуки шагов одного человека — как ей показалось Веры Чеберяковой. Затем слышно было, как пробежал ребенок, и в том же направлении раздался топот шагов двух взрослых людей. После этого она услышала детский плач, писк и, наконец, какую-то возню. В тот же день немного позже она узнала от какой-то женщины, что детей Чеберяковой дома тогда не было. Через несколько дней, проходя по двору, она слышала, как какие-то дети, разговаривая между собой, говорили, что в помойной яме валяются окровавленные тряпки, но сама она их не видела. (Л. д. 116 — т. III.)

При последующем допросе в декабре того же года Малицкая добавила, что спустя некоторое время после того, как в квартире Чеберяковой раздавался детский писк, она ясно услышала, что несколько человек переносили какую-то неудобную ношу, которую положили на пол и протащили по комнате. Тогда же раздавался недовольный крик Чеберяковой. (Л. д. 282 — т. III.)

Малицкая была допрошена на следствии несколько раз. Давая приведенные выше показания, она заявила, что, услышав детский плач и возню, она поняла, что в квартире Чеберяковой происходит "что-то необыкновенное и очень страшное" и ей ясно стало, что там "ребенка схватили и что-то с ним делали", ввиду чего она не сомневается в том, что "убийство Ющинского было совершено в квартире Чеберяковой". Между тем, будучи допрошена на следствии в первый раз 8 июля 1911 года, Малицкая, скверно отзываясь о Чеберяковой, не сообщила, однако, о том, что она слышала в квартире последней столь подозрительную для нее возню, сопровождавшуюся детским плачем, и закончила свое показание утверждением, что по делу Ющинского ей "решительно" ничего не известно. На заданный Малицкой судебным следователем вопрос, почему она не рассказала о таких обстоятельствах при первом допросе ее, Малицкая ответила, что она опасалась Чеберяковой и, кроме того, "была очень занята и не раздумывала над описанным случаем". (Л. д. 98об. — т. II; 116, 282 — т. III.)

О происходившей в квартире Чеберяковой возне Малицкая первоначально довела до сведения властей только 10 ноября 1911 года, рассказав о том околоточному надзирателю Кириченко. Но при этом Малицкая говорила ему, что подозрительную возню и детский писк она слышала в 7 или 8 часов вечера, тогда как на следствии она относила это событие к 11 часам утра. По поводу такого разноречия Малицкая объяснила, что Кириченко неправильно понял ее. (Л. д. 235, 282 — т. Ill; 42 — т. VIII.)

О тех же обстоятельствах Малицкая рассказывала в декабре 1911 года своей знакомой Ситниченковой, а на обращенный последней к Малицкой вопрос, почему она никому не говорила об этом раньше, Малицкая ответила, что она молчала бы, если бы Чеберякова ее не оскорбила, а "теперь она ей отомстит". Из первого показания Малицкой, между прочим, видно, что она как-то поссорилась с Чеберяковой и последняя ударила ее по физиономии. О таком же случае рассказал на следствии Захарченко, в доме которого жили Чеберякова и Малицкая. По его словам, первоначально они были очень дружны, но затем, уже после убийства Ющинского, поссорились и Чеберякова в присутствии его дала Малицкой пощечину. (Л. д. 282, 17об., — т. V; 96об. — т. II.)

В том же ноябре околоточный надзиратель Кириченко, осмотрев квартиру, в которой жила в марте Чеберякова, заметил на обоях пятна и помарки, похожие на кровяные. В целях проверки этого обстоятельства, а также сделанных Малицкой указаний относительно нахождения в выгребной яме пропитанных кровью тряпок, судебный следователь произвел в том же месяце в присутствии судебного врача осмотр содержимого ямы и отделил для исследования со стен квартиры Чеберяковой, по указаниям врача, семь кусков обоев с подозрительными помарками. Окровавленных тряпок в яме обнаружено не было, и на ковре Чеберяковой, о котором упоминал в своем заявлении Бразуль-Брушковский, по тщательном химико-микроскопическом исследовании следов крови найдено не было. (Л. д. 83-87, 97, 272 — т. Ill; 12, 17об., 24об., 311 — т. V.)

По показанию Бразуль-Брушковского, изложенные в его первом заявлении данные были почерпнуты от Чеберяковой и Петрова. Во время происходивших бесед по делу Ющинского Петров сказал, что в убийстве участвовали Нежинский и Приходько. Источники таких сведений Петров не указывал, говоря, что это его предположение. Затем Петров и Чеберякова назвали Мифля и Назаренко и сообщили те обстоятельства, которые вошли в поданное им заявление прокурору. (Л. д. 238 — т. IV.)

Опрошенная судебным следователем относительно сведений, сообщенных Бразулю-Брушковскому, Чеберякова показала, что Бразуль-Брушковский, познакомившись с ней через посредство Выгранова, стал часто посещать ее, причем просил сообщать ему все, что она узнает об убийстве Ющинского, и как он, так и Выгранов дали ей поручения собирать разные сведения, что она и исполняла. Во время бесед их упоминались фамилии Приходько, Нежинского и Мифле. При разговорах, которые они вели, Бразуль-Брушковский и Выгранов изредка забрасывали вопрос, не согласилась ли бы она "взять на себя" убийство Ющинского, говоря, что она могла бы на этом "заработать". Она отвечала отказом. Однажды, после такого ответа с ее стороны, Бразуль сказал: "Ну, тогда будем продолжать, что начали, ахнем на Мифле". В то время у Бразуля был черновик заявления на имя прокурора с указанием на Мифле и других лиц как на убийц Ющинского. Ознакомив ее и Петрова с содержанием заявления, Бразуль предложил им подтвердить впоследствии это заявление, причем сказал, что она может "разукрашивать" свое показание как ей угодно. Она и Петров согласились на это предложение, но Петров сказал, что ему придется потерять рабочий день. Бразуль ответил, что он заплатит и за 30 дней, и дал ему 50 рублей, а ей 25 рублей, после чего они отправились с Бразулем в камеру прокурора. При допросе затем ее по этому заявлению подполковником Ивановым она показала отчасти правду, но "многое и прибавила", подтверждая изложенные в заявлении обстоятельства, часть которых являлась измышлением Бразуля и Выгранова. Кроме данных ей Бразулем 25 рублей, она получила впоследствии еще 30 рублей: от него лично 10 рублей и через Выгранова 20 рублей. Деньги даны ей потому, что она нуждалась тогда в средствах. (Л. д. 15, 28, 36 — т. IV.)

По показанию Петрова, Бразуль-Брушковский и Выгранов говорили ему, что Ющинский убит не Бейлисом и что нужно принимать меры к освобождению его, доказав, что Ющинского убили другие лица. По их словам, у них имелись проверенные сведения, что убийство совершено Мифле, Назаренко, Приходько, Нежинским и еще каким-то неизвестным.

Однажды Бразуль-Брушковский прочел ему и Чеберяковой заявление на имя прокурора, и как он, так и Выгранов предложили ему и Чеберяковой удостоверить изложенные в заявлении факты, причем говорили ему, что при допросе нужно высказываться только в форме предположений. На замечание его, что вызовы для допросов лишают его заработка, Бразуль сказал, что они — Петров и Чеберякова — будут вознаграждены. Бразуль говорил, что уполномочен дать вознаграждение, но кем — не сказал. Они согласились и при допросе их подтвердили заявление Бразуля-Брушковского. Вознаграждение он получил в сумме 50 рублей, переданных ему Выграновым от имени Бразуля. Кроме этих денег и полученных ранее от Выгранова 15 рублей на расходы по собиранию сведений по делу он неоднократно получал от Выгранова мелкими по 3-5 рублей также от имени Бразуля. (Л. д. 185 — т. IV.)

По объяснению Бразуля-Брушковского, он давал несколько раз Чеберяковой деньги по ее просьбе мелкими суммами — от 2 до 5 рублей, зная, что она сильно нуждается. Деньги эти Чеберякова получала от него лично, через Выгранова же он никогда денег ей не давал. Что касается Петрова, то никакой материальной помощи он ему не оказывал. Однако, вопреки такому утверждению, Выгранов показал, что он давал деньги мелкими суммами как Чеберяковой, так и Петрову и делал это по поручению Бразуля. (Л. д. 277, 200 — т. IV; 79 — т. V.)

По делу установлено, что в декабре 1911 года Бразуль-Брушковский и Выгранов совершили с Чеберяковой поездку из Киева в Харьков для свидания ее с каким-то "важным господином", как, по словам Чеберяковой, объяснил ей Бразуль-Брушковский. Этим господином оказался живущий в Киеве присяжный поверенный Марголин, с января месяца 1912 года выступавший по делу Бейлиса в качестве его защитника. (Л. д. 15, 97об., 101 — т. VI; 8, 29 — произвол, суда.)

По показанию Чеберяковой, 5 декабря Бразуль предупредил ее, что на другой день предстоит поездка — куда, не сказал — для свидания с "важным господином", которого он назвал, насколько она помнит, членом Государственной Думы. Бразуль объяснил ей, что "тому господину она может рассказать об увольнении ее мужа от должности и других неприятностях, перенесенных ею в связи с делом Ющинского. Она согласилась, и на другой день к ней пришли Выгранов и Перехрист (служащий в редакции газеты "Киевская мысль") и предложили ей отправиться на вокзал. Только по пути к вокзалу Выгранов сказал ей, что они поедут в Харьков. Ехала она с Бразулем и Выграновым во втором классе скорого поезда. В Харькове они остановились в гостинице, откуда отправились затем на свидание. Они пришли в другую, богато обставленную гостиницу и здесь, в одном из номеров, застали какого-то господина, которому Бразуль назвал ее. Этот господин предложил ей несколько вопросов по делу Ющинского и потом обратился к ней с просьбой оказать помощь по этому делу.

На вопрос ее, что ей нужно сделать, предложил ей "взять на себя" убийство Ющинского, обещая ей за это "большие деньги". В это время из-за портьеры, скрывающей двери в другую комнату, вышли три какихто человека и один из них сказал, обращаясь к ней: "Ну, что ж, Чеберякова, берите, тысяч сорок получите". Она отказалась. Тогда первый убеждал ее не бояться, говоря, что ей дадут документ, с которым ее "днем с огнем не найдут", а в "случае чего" ее будут защищать самые лучшие защитники, и просил подумать. Они возвратились в свою гостиницу, и здесь Бразуль продолжал убеждать ее согласиться на сделанное предложение, но она отказалась и на другой день уехала с Бразулем и Выграновым обратно в Киев. Расходов по поездке она никаких не несла, так как за все платил Бразуль, который ей говорил, что поездка совершена на счет того господина, с которым у нее было свидание. При этом Бразуль сказал ей, что тот господин имеет в своем распоряжении большие деньги от "Общества", какого — не объяснил, а сказал только: "Это наш круг" — и добавил, что он не имеет таких средств, чтобы разъезжать, возить других и производить розыски, а когда ему нужны деньги по делу, то их дает ему тот господин. (Л. д. 15, 28 — т. IV.)

Опрошенный на следствии относительно поездки в Харьков Бразуль-Брушковский показал, что эта поездка совершена была потому, что Чеберякова находила нужным собрать сведения по делу в Харькове. Еще ранее, желая проверить впечатление, которое на него производила Чеберякова, он решил устроить встречу ее со "своим человеком". Выбор его пал на прис. пов. Марголина, как адвоката, интересующегося общественной жизнью. После колебания Марголин ответил согласием, и они решили устроить свидание в Харькове, подогнав предстоящую поездку туда с Чеберяковой ко времени деловой поездки в Харьков Марголина. Фамилии Марголина он Чеберяковой не назвал и выдавал его за гласного Харьковской думы, не желая компрометировать Марголина знакомством с Чеберяковой. Кроме него и Выгранова, с ними поехал Перехрист, которого он, Бразуль, взял для наблюдения за Чеберяковой в Харькове. Последний ехал в другом вагоне, тайно от нее. Вся поездка состоялась на счет его, Бразуля, расходы по поездке не смущали его, так как он "по этому делу", как журналист, занимает исключительное положение. В Харьков они приехали вечером и вскоре отправились втроем в гостиницу к Марголину. По предложению его, Бразуля, Чеберякова рассказала Марголину о том, что она ранее говорила ему самому об убийстве Ющинского. Кроме него и Выгранова, никого более при этом свидании не было, и Марголин не склонял Чеберякову принять на себя вину в убийстве Ющинского, а также не предлагал ей вознаграждения за розыски по делу. Затем они возвратились в гостиницу, в которой остановились, а на другой день утром вновь были у Марголина. При этом кратковременном визите опять-таки никого постороннего не было, и на этот раз Марголин никаких предложений Чеберяковой не делал. В тот же день он, Бразуль-Брушковский, Выгранов и Чеберякова уехали обратно в Киев. Однако перед отъездом ни он, ни Выгранов не спрашивали Чеберякову, добыла ли она какие-либо сведения по делу, и поступили так "в целях конспирации". Не виделись они также до отъезда с Перехристом, и только в поезде Выгранов узнал от последнего, что Чеберякова никуда в Харькове не ходила. (Л. д. 238, 277 — т. IV.)

Кроме Марголина, Бразуль-Брушковский, по его словам, показывал Чеберякову в Киеве с той же целью проверки своих впечатлений сотрудникам газеты "Киевская мысль" Яблоновскому и Ордынскому. Свидание состоялось в кабинете ресторана, и там Чеберякова повторила все то, что говорила в Харькове Марголину. (Л. д. 277 — т. IV.)

По показанию Чеберяковой, когда через некоторое время после поездки в Харьков Бразуль и Выгранов пригласили ее в ресторан, то там, в отдельном кабинете, она застала тех трех мужчин, которые присутствовали при свидании ее в Харькове с "важным господином", выйдя из-за портьеры. Тот из них, который назвал тогда сумму вознаграждения 40 тысяч, сказал ей, между прочим, что ей следовало соглашаться на сделанное предложение. (Л. д. 28 — т. IV.)

Выгранов и Марголин подтвердили показание Бразуля-Брушковского. (Л. д. 200, 290 — т. IV; 26 — т. V.)

По словам Бразуля-Брушковского и Выгранова, целью поездки их с Чеберяковой в Харьков было желание собрать там сведения по делу Ющинского через Чеберякову, которая передавала им, что ей нужно для этого увидеться с Лисуновым, содержащимся тогда в Харьковской тюрьме. Однако справок о том, находился ли Лисунов в то время в Харькове, они не собирали. Из имеющихся же в деле сведений видно, что в 1911 году Лисунов в Харьковской тюрьме не содержался. (Л. д. 23... 277, 20... 290, 255 — т. IV.)

Рассказывая Красовскому о поездке в Харьков, Бразуль-Брушковский передавал ему, между прочим, что он счел необходимым посвятить в ожидаемые от Чеберяковой разоблачения по делу Ющинского присяжного поверенного Марголина, который, по словам Красовского, как видный деятель еврейского общества в Киеве, был заинтересован в том, чтобы разъяснить дело и рассеять создавшуюся версию о ритуальном убийстве Ющинского. (Л. д. 60 — т. IV.)

Особая обстановка убийства Ющинского, исключительно своеобразный способ лишения его жизни в связи с распространившимся мнением, что Ющинский убит евреями из религиозных побуждении, послужили на следствии основанием обратиться к специальной экспертизе для разъяснения ряда возникающих по делу вопросов. О возможности предположения, что убийство Ющинского совершено было душевнобольным, а также о том, не имеется ли в данных делах каких-либо указаний на цель и намерения, которыми руководились убийцы, и на принадлежность их к той или другой профессии или народности, было предложено вы- сказаться известному своими трудами в области психологии врачу-психиатру, профессору Киевского университета Сикорскому, а по вопросу о допустимости предположения, что Ющинский пал жертвой религиозного фанатизма со стороны изуверской части еврейства, были допрошены профессор Киевской Духовной Академии по кафедре еврейского языка священник Глаголев, профессор С.-Петербургской Духовной Академии по кафедре еврейского языка и библейской археологии Троицкий и магистр богословия католический священник Пранайтис.

На первый из поставленных вопросов профессор Сикорский дал отрицательный ответ, признавая несомненным, что убийство Ющинского учинено не одним, а несколькими лицами, тщательно обдумавшими и планомерно выполнившими с техническим совершенством задуманное злое дело, Сикорский приходит к выводу, что помешанные не могли совершить такое убийство, как потому что по различию бреда и душевного состояния каждого из них у них не могло быть соглашения для одной общей цели, и притом душевнобольные не сохранили бы в тайне содеянного ими, так и вследствие того, что сложность этого убийства и техника его недоступны помешанному по самому свойству его болезни. Опираясь на данные вскрытия трупа Ющинского, профессор Сикорский различает в процедуре убийства отчетливо выступающие три особенности: обильное вьшущение крови, причинение мучений и затем умерщвление жертвы. Последним из этих актов, из которых каждый имеет самостоятельный характер, явилось нанесение сквозной раны в сердце в то время, когда жертва была использована для первых двух целей и когда близкоь наступление смерти мальчика было очевидно для убийц. Первыми ударами Ющинскому были причинены поранения большой пазухи твердой мозговой оболочки и шейных вен, давшие обильное кровотечение. Эти поранения являлись безусловно смертельными, и с момента нанесения их участь Ющинского была решена. Однако вызвать очень скорое наступление смерти такие повреждения не могли. Убийцы же не тотчас приступили к поранению сердца, а отдаляли этот момент, поступая так, очевидно, для того, чтобы иметь возможность выполнить промежуточную часть намеченной программы действий — истечение крови и причинение мучительных раздражении. Последняя цель была достигнута нанесением уколов в голову и других ран, в том числе ранения печени, вызвавших сильные страдания. Находя далее, что все обнаруженные на теле Ющинского повреждения были нанесены умеренной и спокойной рукой, не дрожавшей от страха и не преувеличивавшей размер и силу движений под влиянием гнева, — быть может, рукой лица, привыкшего к убою животных, профессор Сикорский в самой технике совершения преступления видит указания на то, что возможность такой точной, бездушной и неторопливой работы обеспечивалась для убийц соответственным образом.

Наконец, относительно указаний на принадлежность убийц к той или другой профессии и народности профессор Сикорский, исходя из соображений исторического и антропологического характера, считает убийство Ющинского по его основным и последовательным признакам — медленному обескровливанию, мучительству и затем умерщвлению жертвы — типичным в ряду подобных убийств, время от времени повторяющихся как в России, так и в других государствах. Психологической основой типа такого рода убийства является, по мнению профессора Сикорского, "расовое мщение, или вендетта, сынов Иакова к субъектам другой расы, причем типическое сходство в проявлении этого мщения во всех странах объясняется тем, что народность, поставляющая это злодеяние, будучи вкраплена среди других народностей, вносит в них с собою и черты своей расовой психологии". Преступления, подобные убийству Ющинского, говорит далее профессор Сикорский, не могут быть полностью объяснены только расовой мстительностью. С этой точки зрения представляется понятным причинение мучений и лишение жизни, но факт избрания жертвой детей и вообще субъектов юных, а также обескровливание убиваемых, по мнению профессора Сикорского, вытекают из других оснований, которые, быть может, имеют для убийц значение религиозного акта. (Л. д. 232 — т. I.)

Экспертиза по вопросам об обрядовой стороне еврейского вероучения дала такие результаты.

Профессор Глаголев и Троицкий, имея в виду основы еврейского вероучения, заключающегося в Библии и Талмуде, высказались отрицательно относительно возможности с точки зрения основанного на указанных источниках религиозного закона употребления евреями с ритуальными целями крови человеческой, и в частности христианской.

По мнению профессора Глаголева, заключающееся в законе Моисеевом запрещение пролития человеческой крови и употребления в пищу всякой крови вообще, насколько ему известно, не отменено и не смягчено ни Талмудом, ни другими родственными произведениями раввинов-талмудистов. Вследствие этого на основании известных науке источников еврейского вероучения употребление евреями христианской крови констатировать нет возможности. Это шло бы вразрез со строем еврейского вероучения по официальным его источникам, и если бы факты пролития крови евреями с ритуальными целями бывали, то источником их было бы не упорядоченное официально известное учение, а злостное суеверие и изуверство отдельных лиц. (Л. д. 13 — т. II.)

Давая разъяснения по отдельным вопросам, профессор Троицкий, между прочим, объяснил, что употребление всякой крови в пищу запрещено евреям их писаным законом, устный же закон разрешает употребление крови рыб и саранчи, а также крови вообще с целебной целью, по предписанию врача, значение которого в вопросах здоровья и жизни, с точки зрения евреев, одинаково с положением раввина. Убийство человека, еврея или иноплеменника, запрещено евреям, за исключением случаев лишения жизни на войне или в виде наказания за преступление, и только устный закон еврейский запрещает спасать от смерти иноплеменников, хотя бы они не находились в районе с евреями.

По поводу двух текстов из источников, идущих, по-видимому, вразрез с таким мнением: "Гой (нееврей), изучающий закон, повинен смерти" и "Лучшего из гоев умертви", профессор Троицкий заявил, что он признает существование их в еврейской литературе, но затрудняется сказать о степени их влияния на образ действий евреев по отношению к неевреям.

Высказываясь в предположительном смысле по вопросу об употреблении евреями человеческой крови с ритуальной целью, профессор Троицкий заявил, что такой ответ он дает только с точки зрения религиозного закона евреев-талмудистов. Определенно же высказаться по тому же вопросу с точки зрения религиозного учения еврейских мистиков он не может, так как с этим учением он очень мало знаком. (Л. д. 191, 197, 231 — т. VI.)

Эксперт Пранайтис разошелся в своих выводах с профессорами Глаголевым и Троицким. Основываясь на изучении всех источников еврейского вероучения, он пришел к заключению, что у евреев существует так называемый "догмат крови". Такой вывод ксендз Пранайтис обосновал следующими положениями.

Все раввинские школы, несмотря на их разногласие по разным вопросам, объединены между собой ненавистью к неевреям, которые, по Талмуду, даже считаются не людьми, но лишь "животными в образе человека". Чувство злобы и ненависти, питаемое евреями с точки зрения их религиозного закона к людям другой народности или религии, достигает наибольшей остроты по отношению к христианам. Из такого чувства вытекает даваемое Талмудом разрешение и даже повеление убивать неевреев. Запрет лишать другого жизни, выраженный в заповеди "не убий", относится, по толкованию раввинов, только к убийству евреев, но не лиц другой народности.

Чувство ненависти является, однако, не единственным основанием указанного отношения евреев к иноплеменникам. Истреблению неевреев придается характер религиозного подвига, предписываемого законом, и в частности, по мистическому учению еврейства, убийство нееврея ускоряет время пришествия мессии, к чему должен стремиться каждый еврей. Убийство нееврея имеет также значение жертвенного акта, являвшегося одним из самых важных обрядов еврейского религиозного культа. Со времени разрушения Иерусалимского храма, когда за отсутствием жертвенника прекратилась возможность кровавых жертвоприношений, на смену им явилось избиение неевреев, и в частности христиан.

Убийство нееврея рекомендуется совершать определенным, каббалистическим способом. Оно должно происходить "при заткнутом рте (убиваемого), как животного, которое умирает без голоса и речи", и притом "как при убиении скота двенадцатью испытаниями ножа и ножом, что составляет тринадцать". Приводя этот текст из мистического сочинения "Зогар", в котором имеется такое описание способа убийства, эксперт Пранайтис обратил внимание судебного следователя на то, что, по данным вскрытия трупа Ющинского, при убийстве у него зажимался рот и в область правого виска ему нанесена группа колотых ран, в числе именно тринадцати.

По вопросу об отношении еврейского вероучения к крови ксендз Пранайтис ответил, что в источниках ей придается громадное значение. Крови приписываются, между прочим, лекарственные свойства. Если еврею требуется кровь, то при добывании ее он не должен резать, а может "колоть и отщемлять". Существующее мнение о том, что употребление крови в пищу запрещено евреям, является не вполне правильным, так как в Талмуде имеются противоположные указания. В одном из трактатов кровь отнесена к числу таких же напитков, как вода, молоко и др. Там же говорится как о напитке об особом виде крови — "рудометной", полученной при прокалывании кровеносного сосуда. Употребление этой крови, по мнению некоторых толкователей еврейского вероучения, делается с лечебной целью. Наконец, в литературе по еврейскому вопросу высказывается мнение, что евреям разрешается употреблять в пищу кровь в сваренном виде.

Относительно причин и целей пролития евреями крови человеческой Пранайтис сослался на книги Неофита, бывшего еврейского раввина, принявшего Христианство, который дает объяснения, для чего евреям нужна христианская кровь, и в частности указывает, что они примешивают ее к пасхальным опреснокам. По поводу такого утверждения Неофита Пранайтис заметил, что оно находится в соответствиии с мнением, что евреям разрешена в пищу кровь в сваренном виде.

Изложенные данные в связи с известными истории случаями убийства евреями христиан дали основание эксперту Пранайтису высказать заключение, что убийства евреями христиан по религиозным побуждениям существуют в действительности, являясь результатом доведения до крайних и уродливых выводов из всего еврейского вероучения, и что убийство Ющинского по своей обстановке, способу нанесения повреждений, расположению их, обескровливанию тела и времени совершения его носит отличительные и характерные черты типичного ритуального убийства. (Л. д. 234 — т. VI.)

Вышеуказанное сочинение монаха Неофита, экземпляр которого оказался в фундаментальной библиотеке С.-Петербурге кой Духовной Академии, было переведено на следствии с греческого языка в избранных местах через эксперта, профессора Троицкого.

В этом сочинении Неофит утверждает, что еврейство хранит страшную тайну, не записанную в их книгах и заключающуюся в том, что евреи убивают христиан для того, чтобы добыть кровь, необходимую им для разных целей.

По его словам, совершаемые евреями убийства христиан обуславливаются тремя причинами. Прежде всего — чрезвычайной ненавистью, которую они питают к христианам, предполагая в то же время, что, совершая такое убийство, они приносят Богу жертву. Вторая причина кроется в суеверии, благодаря которому они приписывают крови магические свойства, и, наконец, эти убийства объясняются тем, что равнины, колеблясь в своем утверждении, что Иисус Христос не был Мессией, полагают, что они спасутся, окропляясь христианской кровью.

Добываемая евреями кровь христиан употребляется ими с разными целями. Ей придаются целебные свойства — раввины считают ее лекарственным средством от кожных и глазных болезней, которыми обычно страдают евреи. Кровь употребляется ими при обрядах бракосочетания, обрезании, при напутствии умершего, при изготовлении пасхальных опресноков. Для достижения последней цели евреи перед праздником своей пасхи похищают детей, держат их взаперти и затем убивают, чтобы добыть кровь. Убийство производится мучительным способом: евреи колют детей, как бы замучивая их вместо Иисуса Христа.

Употребление христианской крови составляет строжайшую тайну, известную не всем евреям, а только раввинам, книжникам и фарисеям. Эта тайна словесно передается под великой клятвой сохранения ее отцом одному из своих сыновей. При этом Неофит заявляет, что такая тайна была ему самому открыта его отцом, который взял с него клятву не объявлять о ней никому, даже братьям своим, но, приняв Святое крещение, он не счел возможным умолчать о том, что ему известно по этому вопросу. (Л. д. 170 — т. VI.)

Обстоятельства дела, давшие основание для вывода об участии Менделя Бейлиса в убийстве Ющинского, заключаются в следующих установленных предварительным следствием данных.

Как указано выше, Ющинский вышел в последний раз из дому 12 марта рано утром. Уходя, он взял с собой книги и тетради, но, однако, в училище в этот день не был. Так как накануне Ющинский издержал порох, которым он стрелял из имевшегося у него игрушечного ружья, а несколькими днями раньше говорил своей бабушке Олимпиаде Нежинской, что ему нужно добыть порох у кого-то в Киеве, то, по предположению Нежинской, 12 марта утром, перед тем как идти на занятия, он пошел за порохом. (Л. д. 189, 195, 237, 248, 290 — т. I; 71 — т. II.)

Впоследствии оказалось, что, вместо того чтобы отправиться в этот день в училище, находящееся в центре города, Ющинский пошел на Лукьяновку. Вышеупомянутый Женя Чеберяков рассказывал в апреле месяце студенту Владимиру Голубеву, что 12 марта утром Ющинский зашел к нему и они ходили гулять в усадьбу Бернера, откуда возвратились на Верхне-Юрковскую улицу. При последующих разговорах с Голубевым Чеберяков стал отрицать уже, что виделся в этот день с Ющинским. Однако первоначальное сообщение Чеберякова Голубеву нашло себе подтверждение в показаниях свидетелей Казимира и Ульяны Шаховских, удостоверивших, что в этот именно день, в 9-м часу утра, они видели Ющинского с Чеберяковым. Сначала мальчиков видела Ульяна Шаховская. Они стояли на углу Верхне-Юрковской и Половецкой улиц и ели конфеты, а немного позднее, когда они находились на Верхне-Юрковской улице, у дома, где была квартира Чеберякова, их видел Казимир Шаховский. В то время в руках Ющинского была баночка с черным порошком — по предположению Шаховского, порохом, данным ему Женей Чеберяковым. (Л. д. 219, 224 — т. I; 150, 107, 129, 139 — т. II.)

Усадьба, в которой жил с родителями Женя Чеберяков, примыкает одной стороной к обширной, площадью до 10 десятин, усадьбе кирпичного завода Зайцева, выходящей на Кирилловскую, Верхне-Юрковскую и Нагорную улицы и расположенной вблизи усадьбы Бернера, где был обнаружен труп Ющинского. В усадьбе Зайцева жил приказчик завода Менахил-Мендель-Тевьев-Бейлис, и там же имелась для нужд завода шорная мастерская, в которой были швайки. Окружающий усадьбу завода забор не во всех местах был исправен, и из усадьбы, где жил Чеберяков, можно было проникнуть в усадьбу завода. В эту усадьбу заходили играть мальчики. (Л. д. 329, 290об., 152, 322, 126об. — т.II; 231 — т. V.)

По словам Казимира Шаховского, дня через три, приблизительно после 12 марта, он встретил на улице Женю Чеберякова и спросил его о том, как он погулял с Андрюшей Ющинским в тот день, когда он, Шаховский, видел их вместе. Женя ответил, что им не удалось тогда хорошо поиграть, так как, когда они были в усадьбе завода Зайцева, их спугнул недалеко от кирпично-обжигательной печи какой-то мужчина с черной бородой. Давая такое показание судебному следователю, Казимир Шаховский заявил, что, по его мнению, мужчина с черной бородой был приказчик завода "Мендель", и при этом высказал предположение, что Мендель принимал участие в убийстве Ющинского, а Женя Чеберяков заманил Андрюшу в усадьбу этого завода. (Л. д. 125, 128 — т. II.)

По указанию Ульяны Шаховской, ее знакомая Анна, по прозвищу "Волкивна", в разговоре об убийстве Ющинского, между прочим, рассказала ей в присутствии мальчика Николая Калюжного, что, когда Женя Чеберяков, Андрюша Ющинский и какой-то третий мальчик играли в усадьбе Зайцева, живущий там мужчина с черной бородой схватил на ее глазах Ющинского и потащил его в обжигательную печь. "Волкивна" затем назвала того мужчину, сказав, что это был приказчик завода "Мендель". Анна — "Волкивна", оказавшаяся по фамилии Захаровой, ссылку на нее Шаховской не подтвердила, отрицая на следствии, что она вела вышеприведенный разговор. Точно так же и Николай Калюжный отрицал сначала, что слышал такой разговор с Захаровой, но впоследствии он признал, что в присутствии его Захарова в разговоре с Шаховской сказала, что видела, как мужчина с черной бородой тащил к печи мальчика. (Л. д. 129, 133, 141, 144, 140, 145об. — т. II.)

Ульяна Шаховская в пьяном виде рассказала производившему розыски по делу Адаму Полищуку, что муж ее Казимир Шаховский 12 марта лично видел, как Мендель Бейлис тащил к печи Ющинского. Спрошенная судебным следователем по поводу такого сообщения Полищука Ульяна Шаховская заявила, что не помнит того, что она говорила, будучи пьяной, а утверждала, что муж не передавал ей о том, будто видел, как Бейлис тащил Ющинского. Последнее обстоятельство отрицал и Казимир Шаховский. Шаховские были допрошены несколько раз и изменяли свои показания. Так, Ульяна Шаховская заявила, что Захарова не сказала ей, кто был тот мужчина, который тащил Ющинского к печи, а Казимир Шаховский показал, что Женя Чеберяков, передавая ему о том, что его и Андрюшу Ющинского спугнули на заводе, не говорил, что испугал их мужчина с черной бородой. На такие приметы спугнувшего указал якобы сам он, Шаховский, так как предположил, что мальчиков мог испугать только Мендель Бейлис. Однако в последнем своем показании Казимир Шаховский вновь заявил, что Женя Чеберяков действительно говорил ему, что его и Ющинского спугнул в усадьбе завода Зайцева мужчина с черной бородой. (Л. д. 131, 133, 134, 139, 144, 145, 143 — т. II; 21об. — т. V.)

Женя Чеберяков при допросе его судебным следователем объяснил, что последний раз он видел Андрюшу Ющинского дней за 10 до обнаружения трупа его. По показанию Жени, Андрюша зашел тогда к нему часа в два дня и пригласил его идти гулять, но он отказался, и Андрюша ушел. Впоследствии Женя несколько изменил свое показание, говоря, что Андрюша тогда заходил к нему попросить у него пороху. Исполнить просьбу Андрюши он не мог, так как пороху у него не было, и Андрюша куда-то ушел один. (Л. д. 239 — т. I; 62 — т. II.)

Привлеченный к следствию в качестве обвиняемого в участии по соглашению с другими лицами в убийстве Ющинского Мендель Бейлис виновным себя не признал, отрицая совершение им приписываемого ему преступления. (Л. д. 156-162 — т. II.)

Содержась в тюрьме, Бейлис находился в течение некоторого времени в одной камере с арестантом Казаченко, который в ноябре 1911 года был освобожден из тюрьмы. Перед освобождением Казаченко тюремный надзиратель Омельяновский, желая удостовериться, нет ли при Казаченко записки от кого-либо из арестованных, обратился к нему с требованием предъявить такую записку, если она имеется у него. После некоторого колебания Казаченко показал письмо от Бейлиса на имя его жены. "Дорогая жена, человека, который отдаст тебе эту записку, — сообщает в письме Бейлис, — прими как своего... Он может тебе помочь в деле моем, скажи ему, кто на меня еще показывает ложно. Почему никто не хлопочет... Я чувствую, что не выдержу в тюрьме, если мне придется еще сидеть... Если этот человек попросит от тебя денег, ты ему дай на расход, который нужен будет... Это враги мои, которые на меня показывают ложно..." Письмо было подписано Бейлисом с собственноручно сделанной им припиской: "На этого человека можно надеяться так, как и сам". (Л. д. 139, 129, 120 — т. III.)

Означенная записка в день освобождения Казаченко из тюрьмы была прислана судебному следователю, который немедленно допросил его об обстоятельствах получения им этой записки. Казаченко объяснил, что несколько раз разговаривал в тюрьме с Бейлисом о деле Ющинского. Обращаясь к нему с просьбой об оказании помощи по делу, Бейлис предложил ему отравить за денежное вознаграждение двух свидетелей и подкупить третьего. Последнего Бейлис назвал только по имени и сказал, что он живет в местечке Обухове или же родом оттуда, отравить же он просил "Лягушку" и "Фонарщика". О том, что известно "Лягушке", Бейлис не сказал, а о "Фонарщике" пояснил, что последний "видел, будто бы он шел с покойным Ющинским". Перед освобождением его, Казаченко, Бейлис передал ему записку к жене, написанную под диктовку Бейлиса арестантом Пухальским и подписанную Бейлисом, и сказал, что по этой записке жена передает ему собранные еврейской нацией, заинтересованной исходом дела, деньги, необходимые на расходы по розыску свидетелей, которых нужно устранить вышеуказанным способом. От евреев он получит и яд — стрихнин — для выполнения сделанного ему предложения. Определенную сумму вознаграждения Бейлис не называл, но говорил, что на расходы дадут ему, Казаченко, до 500 рублей, а если бы он удачно исполнил данное поручение, ему дали бы "столько денег, что хватило бы на всю жизнь" его. (Л. д. 122 т. III.)

Указывая на "Лягушку" и "Фонарщика", Бейлис не назвал ни имени, ни фамилии их. Из допрошенных по делу свидетелей прозвище "Лягушка" носит Михаил Наконечный, "Фонарщик" — Казимир Шаховский, служащий у подрядчика по освещению керосином города и зажигающий фонари на нескольких улицах, в число которых входит и Верхне-Юрковская улица. Наконечный был допрошен на следствии несколько раз и дал показания, благоприятные для Бейлиса. В одном из своих показаний Наконечный заявил, что Казимир Шаховский, идя на допрос, сказал, что "пришьет" к делу "Менделя" за то, что последний говорил сыщикам, что он, Шаховский, воровал дрова на заводе Зайцева. Такое показание дано было Наконечным, явившимся к судебному следователю без особого вызова. Показание Шаховского приведено выше. (Л. д. 122 — т. III; 112, I... 6об., 129; 107, 135, 103 — т. II.)

Как уже изложено, Шаховский, между прочим, передавал о своем разговоре с Женей Чеберяковым относительно того, как его и Андрюшу Ющинского испугал в усадьбе завода мужчина с черной бородой. По словам отца Жени Василия Чеберякова, Женя сообщал ему, что за несколько дней до обнаружения трупа Ющинского он играл с Ющинским в усадьбе завода Зайцева, но за ними погнался Мендель Бейлис, и они разбежались. Кроме того, Василий Чеберяков показал, что однажды, за неделю приблизительно до того дня, когда был найден труп Ющинского, Женя, придя домой из усадьбы Зайцева, рассказывал ему, что к Бейлису приехали два каких-то еврея в необычных костюмах. Этих евреев Женя видел молящимися. Сейчас же после того, когда стало известно об обнаружении трупа Ющинского, евреи те, как сообщил Женя, оставили квартиру Бейлиса. (Л. д. 287 — т. III.)

Допросить Женю Чеберякова относительно виденных им в квартире Бейлиса двух евреев не представлялось возможным, так как эти сведения были получены судебным следователем уже после смерти Жени, внезапно заболевшего дизентерией и умершего 8 августа 1911 года. Сестра же Жени 9-летняя Людмила подтвердила на следствии рассказ его об упомянутых евреях. По ее словам, она и Женя отправились за молоком к Бейлису, увидели в квартире его двух евреев, которых очень испугались. Она заметила, что на одном из них была черная накидка и высокая шляпа из черной материи на голове. Кроме того, Людмила Чеберякова показала судебному следователю, что Андрюшу Ющинского она видела в последний раз за неделю до обнаружения его трупа. Ющинский пришел тогда к ним в 8 часов утра и пригласил Женю отправиться в усадьбу завода Зайцева кататься на "мяле" (сооружение для растирания глины). С Ющинским и Женей пошла также она, Людмила, ее младшая сестра Валентина и несколько знакомых детей, из которых она помнит Евдокию Наконечную. Проникнув в усадьбу завода через дыру в заборе, они стали кататься на "мяле", как вдруг увидели, что к ним бежит Мендель Бейлис с двумя евреями. Они, дети, соскочив с "мяла", бросились убегать. Ей, Людмиле, и тем детям, которые находились ближе к забору, удалось скрыться. Ющинский же и Женя были настигнуты и схвачены Бейлисом. Однако Женя как-то вывернулся и также убежал а Ющинского, как она заметила, Бейлис тащил за руку по направлению к заводской печи. Сестра ее Валя, которая не могла так быстро бежать, как она, Людмила, и потому дольше пробыла в усадьбе Зайцева, передавала ей, что видела, как Ющинского потащил к печи Бейлис, а также те два еврея, которые вместе с ним гнались за мальчиками. (Л. д. 263 — т. II; 13 — т. V.)

Евдокия Наконечная, заявляя, что она неоднократно каталась на "мяле" с другими детьми и, между прочим, с Ющинским и что на них часто кричали тогда заводские рабочие, показала, что она не помнит случая, чтобы их согнал с "мяла" Бейлис. (Л. д. 19 — т. V.)

Валентина Чеберякова осталась на следствии недопрошенной. Заболев внезапно почти одновременно с Женей дизентерией, она также умерла через несколько дней после смерти брата. (Л. д. 271, 273об., 276 — т. II.)

Данные Менделем Бейлисом на следствии объяснения сводятся к тому, что ни Андрюши Ющинского, ни Жени Чеберякова он не знал, с матерью же последнего был знаком. Он служил приказчиком на заводе Зайцева, и иногда приходилось ему выгонять из усадьбы завода мальчиков, которые затевали там игры. Евреи в необычных костюмах к нему не приезжали. Отец его был хасидом, однако сам он человек нерелигиозный и работает по субботам. Лет пять тому назад он ездил из Киева в имение Зайцева наблюдать, как пекут "мацу", и затем доставлял ее в Киев, где по поручению Зайцева развозил ее с "пейсаховым" вином родным Зайцева. Письмо на имя жены он передал Казаченко, но не просил его отравить или подкупить кого-либо из свидетелей. Казаченко говорил, что он может помочь ему и передавал, что ему известно из газет о показаниях "Лягушки" и "Фонарщика". Письмо писал от его имени Александр Пухальский, и в этом письме он, Бейлис, хотел попросить жену дать Казаченко деньги за доставку письма, а не на расходы по розыску свидетелей. (Л. д. 160 — т. II; 368 — т. II; 378 — т. V.)

На основании изложенного мещанин города Василькова Киевской губернии Менахиль-Мендель-Тевьев-Бейлис, 39 лет, обвиняется в том, что по предварительному соглашению с другими лицами, с обдуманным заранее намерением, из побуждения религиозного изуверства для обрядовых целей лишить жизни мальчика Андрея Ющинского 12 лет 12 марта 1911 года в городе Киеве, в расположенной по Верхне-Юрковской улице усадьбе кирпичного завода Зайцева, схватил игравшего там с другими детьми названного Ющинского и увлек его в помещение завода, где затем сообщники его, Бейлиса, с ведома его и согласия, связав Ющинскому руки и зажимая ему рот, умертвили его, нанеся ему колющим орудием 47 ран на голове, шее и туловище, причинив поранения мозговой вены, шейных вен, артерии и левого виска, а также поранения твердой мозговой оболочки, печени, правой почки, легких и сердца, каковые повреждения сопровождались тяжкими и продолжительными страданиями, вызвали почти полное обескровление тела Ющинского, т.е. обвиняется в преступлении, предусмотренном п. 13 и 2 1453-й ст. Улож. о наказаниях.

Вследствие этого и согласно 201-й ст. Устава уголовного суда мещанин Менахиль-Мендель-Тевьев-Бейлис подлежит суду Киевского окружного суда с участием присяжных заседателей.

В.В. РОЗАНОВ

Мне однажды пришлось присутствовать на еврейской бойне и видеть убой скота по правилам еврейского ритуала. Передаю голый факт во всей его наготе.

Случилось это так.

Лет шесть тому назад я, связанный службою, проживал в крупном центре Юго-Западного края, на три четверти населенном евреями.

Во время частых загородных прогулок мое внимание привлекло странного вида здание с длинными фабричного типа корпусами, обнесенными высоким плотным частоколом, каким принято обносить остроги и места заключения. Вскоре я узнал, что это городская бойня и бездействующий альбуминный завод. Интересуясь вопросами городского благоустройства и будучи знаком с постановкой столичных боен, я решил осмотреть местную городскую бойню, совершенно упустив из виду, что город населен преимущественно евреями, что вся торговля находится в руках евреев, а следовательно, и городская бойня должна быть еврейской.

Еврей-привратник на мой вопрос: "Можно ли осмотреть бойню?", замялся и, по-видимому, намеревался обратиться к авторитету своего начальства в небольшом флигельке у ворот. В это время из флигелька выскочил юркий, свирепого вида еврей и набросился на привратника. Понимая несколько еврейский жаргон, я мог разобрать следующую фразу: "Что же ты долго разговариваешь? Ты видишь, что это не еврей. Ведь тебе приказано пропускать только одних евреев".

"В таком случае надо будет во что бы то ни стало проникнуть на бойню", — подумал я и решил продолжать прогулку. Возвращаясь домой опять мимо бойни, я заметил, что привратника сменили, и решил вторично попытать счастья. Для большей убедительности я заявил привратнику, что я причастен к ветеринарному надзору, что мне по делу необходимо пройти в контору, ввиду чего я прошу провести меня в контору.

Привратник помялся, но затем объяснил, как мне пройти... Старика еврея во флигеле, по-видимому, не оказалось, и я благополучно добрался до конторы. В конторе меня встретил интеллигентного вида еврей. Я отрекомендовался ветеринаром, не называя, впрочем, фамилии, и просил провести меня на бойню.

Заведующий начал подробно распространяться об устройстве бойни, при которой имеются бездействующий альбуминный завод, водопровод и также все новейшие приспособления. Наконец, заведующий начал сообщать, откуда преимущественно доставляют скот, какой породы, в каком количестве и пр. Когда я перебил его и вторично попросил провести на бойню, он после короткой паузы заявил мне, что провести на бойню не может. Впрочем, так как меня "интересует техническая часть дела", то, пожалуй, он "может показать мне разделку мяса".

В это время заведующего вызвали, и, уходя, он крикнул мне: "Сейчас пришлю вам провожатого". Я решил, что проводника дожидаться не следует, так как он, очевидно, покажет мне лишь то, что меня не интересует. Без особых приключений мне удалось добраться до помещения бойни. Она представляла ряд длинных каменных сараев, в которых происходила разделка мясных туш. Единственное, что бросилось в глаза, это крайне антисанитарное состояние помещения. Один из рабочих объяснил мне, что убой уже кончен, что лишь в последнем корпусе оканчивают убой телят и мелкого скота. Вот в этом-то помещении я увидел наконец интересовавшую меня картину убоя скота по еврейскому обряду.

Третьи собирали кровь в жертвенные сосуды и выливали ее на пол при чтении установленных молитв; наконец, четвертые держали священные книги, по которым читались молитвы и производилось ритуальное священнодействие. Наконец, были и просто мясники, которым передавался битый скот по окончании ритуала. На обязанности последних лежало сдирание шкур и разделка мяса.

Убой скота поражал чрезвычайной жестокостью и изуверством. Жертвенному животному слегка ослабляли путы, давая возможность стоять на ногах; в этом положении его все время поддерживали трое прислужников, не давая упасть, когда оно ослабевало от потери крови. При этом резник, вооруженный в одной руке длинным — в пол-аршина ножом с узким лезвием, заостренным на конце, и в другой руке длинным, вершков шести, шилом спокойно, медленно, рассчитанно наносил животному глубокие колющие раны, действуя попеременно названными орудиями.