ИВАН СОЛОНЕВИЧ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
(продолжение)

Скатившись шагов тридцать с тропки в обрыв, вниз, в тайгу, кустарники, чащу, Стёпка сейчас же круто под прямым углом свернул направо, это пусть дураки бегают по прямой. Другие дураки тоже по прямой стрелять будут. Действительно, сверху раздалось несколько выстрелов, но Стёпка не обращал на них никакого внимания. С истинно четвероногим проворством он перебежал шагов двести-триста и только тогда остановился и прислушался, не было слышно ничего, и Стёпка прошёл ещё шагов триста и решил, что теперь можно и подумать, так что же делать дальше? Для него было ясно, что как-то нужно спасать отца Петра. Несколько менее ясна была угроза Еремеевской заимке, куда эти пограничные черти нацеливались? Вступать с ними в какую бы то ни было борьбу, Стёпка считал безнадёжным, их человек пятнадцать, он один, а кто ещё за ними идёт, тоже неизвестно. Оставался ещё спасшийся вот от этого генерала китаец, он-то куда девался? И что он станет делать? Нет. Нужно, как можно скорее на заимку, за выручкой, отца Петра эти черти могут пристрелить тут же на месте, если он, Стёпка, не успеет организовать выручки.

В общем, всё было совершенно непонятно, откуда и зачем взялся этот генерал, куда и зачем припёрли эти пограничники, что это за китайцы, сопровождавшие этого генерала... Всё было путано и непонятно.

Тропка на заимку шла, по-видимому, рядом с распадком, в который нырнул Стёпка, по таким местам тропки всегда вьются рядом с распадками или речками, иначе не проберёшься. До заимки должно быть недалеко. А, может быть, всё-таки пограничные черти именно на заимку и нацеливаются?

Стёпка прислушался ещё раз. Нет, ничего такого не слыхать. С очень большой осторожностью он начал карабкаться вкось и вверх, к тропе. На мокром мху, местами покрытом не растаявшим снегом, он увидал следы — широкие шаги, огромные подошвы, очень тяжёлый и крупный человек, вероятно, ещё и с каким-то грузом на спине. Конечно, это и есть тот китаец, который успел сбежать от пистолета генерала Буланина. Но куда теперь он идёт?

Стёпка карабкался всё выше по обрыву. Следы китайца становились всё яснее. Вот он схватился рукой за ветку и обломал её, ветка была здоровая. Вот, наконец, тропка, на которой следы были видны менее ясно. Из этих следов Стёпка умозаключил, что китаец и сам не знал, что ему делать, топтался, топтался на месте, а потом повернул дальше в направлении к заимке. Чего ему там нужно?

Вскарабкавшись на тропку, Стёпка констатировал, что он всё-таки сильно выдохся, рана не прошла совсем даром, а потом путь, разведка, драка с этим генералом, бегство... Дыхания не хватало, кровь в висках стучала молотками, мысли как-то разбегались. Но, во всяком случае, оставалось одно — как можно скорее на заимку, за выручкой для отца Петра, а, может быть, и с предупреждением о надвигающейся опасности.

Стёпка пошёл дальше по следу китайца. Вот, тот опять остановился, вероятно, то ли передумывал, что делать, то ли прислушивался к тому, что делается. Тропка круто подымалась вверх, на тропке, шагах десятках в двух, белел какой-то клочок бумаги, совсем маленький клочок.

Стёпка понимал, что нужно торопиться, а для этого сил становилось всё меньше и меньше. Вот, сейчас тропка пошла в гору, и уже дыхание перехватывает. Но торопиться всё-таки нужно.

Стёпка дошёл до белевшей на тропке бумажки и прежде, чем её поднять, стал старательно осматривать место, на котором она лежала. Ничего на этом месте установить было нельзя. Стёпка поднял бумажку, это был обрывок какой-то советской газеты. Насчёт грамоты Стёпка был не очень силен, а мелкий шрифт обрывка делал его и вовсе непонятным. Стёпка переворачивал обрывок с одной стороны на другую, как что-то с силой схватило его за левую руку, в которой Стёпка держал свою винтовку.

Посмотрев, Стёпка увидел огромного китайца, который снизу, с земли, показался Стёпке размером в железнодорожную водокачку. У китайца было грубое, жестокое лицо и совершенно непроницаемый взгляд раскосых глаз.

— Куда идешь? — спросил китаец кратко. Все эти последние часы Стёпке вовсе некогда было думать, и только сейчас он сообразил — опростоволосился! Китаец подбросил бумажку, вернулся назад рядом с тропой и своими следами, и сам спрятался за дерево. От усталости, торопливости и слабости, Стёпка шагал, вероятно, слишком уж шумно. Может быть, там на тропке китаец прислушивался вовсе не к происшествиям на полянке, а к шагам Стёпки?

Но теперь обо всём этом думать было поздно. Китаец спокойно отобрал винтовку, поставил Стёпку на ноги, как котёнка, и ещё раз спросил:

— Куда идешь?

Времени для размышлений и изобретений было слишком мало.

— На заимку, — сказал Стёпка неопределённо.

— На какую заимку?

— Там, — Стёпка так же неопределённо ткнул рукой, куда попало.

— Почему идёшь? Почему морда в крови?

Стёпка постарался собрать все свои силы и рассмотрел китайца повнимательнее. Даже самый поверхностный осмотр не давал ничего утешительного: рожа китайца была совсем разбойничьей, а о единоборстве нечего было и думать: “Этот хунхуз,” — подумал Стёпка, — “пожалуй, и Еремею не уступит”. Но для выигрыша времени Стёпка решил перейти в наступление.

— А тебе какое дело? А ты чего до людей цепляешься? Я тебя трогаю?

— Не говори дурацкий. Я тебя спрашиваю, а не ты меня. Видал?

Китаец сжал свой кулак и поднёс его к Стёпкиному носу. Кулак мог вызвать чьё угодно уважение.

— Ага, — сказал Стёпка, — только спрашиваешь ты, брат, ерунду, тебе-то какое дело ⁷. И, вот, я тебе скажу, тебя там, — Стёпка показал рукой назад по тропке, — тебя там чуть не подстрелили, а товарищ твой, тот и вовсе мёртвый лежит. Видал?

7) — Относящийся к обвинительному материалу.

— Ага, — сказал китаец. — А ты почему знаешь?

— Потому знаю, что в меня этот генерал тоже стрелял. А? Ну? Что ты на это скажешь? Видал? А мы, так, и не такие виды, как ты, видывали! Давай сюда мою винтовку!

— Ага, — сказал китаец ещё раз, и лёгким движением своей руки, как соломинку, отбросил Стёпкину руку, протянувшуюся было к винтовке. — Ага. А в тебя он чего стрелял?

— Деньги нашёл, делиться не хотел, — сказал Стёпка.

Китаец ещё раз сказал: “Ага”. Стёпкины мысли начали приобретать некоторый разгон и кураж. Хватить бы этого китайца ногой в живот! Да разве его прошибёшь? Да ещё и после болезни. И откуда он взялся вместе с этим генералом? Всё это было совершенно непонятно. Но нужно было удержать инициативу в своих руках.

— Ясное дело, — сказал Стёпка — этого священника ограбил, а свидетели ему ни к чему.

— Священника? — перебил китаец. — Ты его знаешь?

— Как не знать! Тут все знают, отец Пётр. Святой жизни человек. Я, это, иду по тропе, вижу, костёр, люди, подошёл — лежат два убитых, третий сидит связанный. Ругаются промежду собою. Один говорит, ты, вот, не генерал, а сволочь. Другой, а ты, говорит, не поп, а пустосвят. Подошёл я, это, ближе, а тот, который генерал, за пистолет и в меня. А мне какое тут дело? Сколько их там ещё, разве я знаю? Ну, я вниз в распадок. Ты вот, тоже по этому распадку бежал, видал твои следы.

Китаец стал о чём-то размышлять. Он перекинул через плечо и свою берданку и Стёпкин автомат, не усматривая, очевидно, в Стёпке решительно никакой опасности.

— А ты кто? — спросил он повелительным тоном.

— Я? — переспросил Стёпка, — я-то?

— Ты.

— Я? Старатель я. Иду и вижу, на тропке дым вьётся, костёр, значит, горит, я это к костру, и вижу...

— Брось, — сказал китаец мрачно. — Какой ты старатель. Почему у тебя автомат? Чего ты сюда попал? Жулик ты...

— Ну, это своим порядком, — охотно согласился Стёпка. — А ты не жулик? Где это видано, кинулся, как волк, на человека, что я тебе сделал? Разве я тебя трогаю?

— Брось! — ещё мрачнее сказал китаец. — Ты правду говори. Смотри! — Китаец снова сжал свой кулак и снова поднёс его к Стёпкиному носу.

Стёпка решительно не знал, в какую именно сторону следует ему врать. Можно, конечно, выиграть время, да тут нужно бы от этого китайца отделаться возможно скорее. Если не успеть, заберут пограничники отца Петра, и там поминай, как звали. А то ещё и на заимку нападут. По внешности своего принудительного собеседника Стёпка старался вывести хоть какие-нибудь умозаключения, но никаких вывести было нельзя, китаец, как китаец, только очень уж огромный. Похож на контрабандиста. Как он сошёлся с этим генералом? Случайно по дороге? Был нанят в качестве проводника? Или был приставлен проводником? Ничего этого разобрать было нельзя, китаец стоял этакой железнодорожной водокачкой, на лице его не выражалось решительно ничего, кроме, может быть, некоторого размышления. О контрабандистах же Стёпка знал всё: бывают “вольные”, работающие сами по себе, и бывают советские, подсылаемые Советами под видом контрабандистов. Иди и разбери тут.

— Гад этот генерал, гад и больше ничего. Отцу Петру хотел глаза головней выжечь. А? Ну, разве не гад?

Сообщение о проектировавшихся зверствах генерала Буланина не произвело на китайца никакого впечатления, по всем данным, он видывал и не такие виды. Его узкие глазки сузились еще больше:

— Ты не болтай. Кто ты?

— Я же тебе сказал, старатель.

— Врёшь ты. Никакого золота тут нет, никакой ты не старатель.

— Золота нет? — возмутился Стёпка, — это как для кого! Для тебя, может, и нет, а для меня, вот посмотри на самородок...

В кармане у Стёпки был ещё пистолет. Может быть, удастся его вытащить и из него выстрелить, пока эта водокачка не даст по зубам, если даст — тогда уж поминай, как звали.

— Нет, говоришь? Вот я тебе покажу, какие здесь самородки, — Стёпка полез, было, в карман. Китаец железной своей хваткой сразу схватил Стёпку за руку.

— Постой. Я сам.

Китаец полез в Стёпкин карман и вытащил оттуда пистолет. Пистолет этот он с презрительным видом показал Стёпке:

— А? Самородок? Старатель? А зачем у тебя пистолет?

— Тут ты не один такой умный по тайге шатаешься, чтобы людей грабить...

Китаец, видимо, вспомнил о третьем осёдланном коне и сообразил, что Стёпка — один из двух провожатых этого то ли попа, то ли, кто его знает... Он положил пистолет к себе за пазуху и с угрожающим видом схватил Стёпку за плечо.

— Ты не ври. Ты с попом был? Третий конь твой или не твой?

— Пошел к чёртовой матери, — сказал Стёпка, — ничего этого я не знаю, и никакого коня у меня не было.

— Ты врёшь, — сказал китаец твердо. — Ты — жулик. Идём назад на поляну.

Стёпке стало нехорошо под ложечкой. Вернуться на поляну — это значило попасть в руки пограничникам, а из этих рук — прямо в Неёлово, на этот раз вырваться уже не удастся. Отделаться от этого китайца не было, видимо, никакой возможности. Стёпка всё-таки попробовал рискнуть.

— На полянку? Спасибо. Туда сейчас целый патруль пришёл.

— Какой патруль?

— Пограничный, какой же ещё?

— Так ты чего бежал?

— А мне что за охота? Ограбят и всё.

Китаец посмотрел на Стёпку мрачным и не выражающим никакого доверия взглядом.

— Иди вперёд. На полянку. Пошел. Айда. И смотри... — Китаец снял с плеча свою берданку, она, видимо, была ему привычнее, чем автомат или пистолет, и повторил ещё раз:

— Ну, пошёл, айда!

Стёпка понимал, что если он пойдет вперёд, то шансов на спасение не будет уже никаких. Китаец, видимо, был старым таёжником, а не таким ротозеем, какими оказались солдаты на мосту. От него уж не сбежишь. Тут уж нужно, пан или пропал. Если бы Стёпкин план описать подробно, он потребовал бы много слов. Стёпка попытался привести его в исполнение без единого слова, он рухнул в ноги китайцу, китаец свалился на землю и Стёпка попытался, перепрыгнуть через него, снова броситься вниз в обрыв, но китаец успел поймать его за полу его куртки. Стёпка попытался сбросить курку, она, кстати, была расстёгнута, но китаец, кошкой вскочив на ноги, всё теми же железными клещищами схватил Стёпку за плечо. Стёпка попытался, было, укусить эту руку, как откуда-то раздался знакомый и весёлый голос:

— Эй, ты, ходя, чего ты к нашим пристаёшь?

По тропинке, шагах в пяти-шести, мирно подвигался Еремей Павлович, с винтовкой за плечами и с видом полнейшего благодушия во всём своём облике.

— Ты чего это, ходя, порядки тут наводишь? — сказал он, подойдя ещё ближе.

Китаец обернулся, с быстротой хищного зверя бросился вперёд и схватил Еремея Павловича за горло. Стёпка долгое время после этого никак не мог забыть и рассказывал всем, кому попало, какое при этом было лицо у Еремея Павловича. В среднем этот рассказ звучал так:

— То есть, просто удивился человек. Его-то — и за глотку? А? Разве ж видано? Ну, удивился, удивился и как взял этого ходю в переплёт!

Дальнейшие подробности Стёпка передавал в сильно преувеличенном виде. Но, действительно, в первый момент Еремей Павлович был просто удивлён: его, Еремея Павловича Дубина, кто-то рискует схватить за горло!

Вероятно, именно вследствие этого обстоятельства Еремей Павлович очутился на земле, а огромный китаец, налегая на него всей своей тушей, обеими руками вцепился ему в горло.

Стёпку одолел страх, ещё передавит сонную жилу, и тогда пропало. Стёпка бросился было к китайцу, но сообразил. что оружия у него нет никакого и что он тут, как комар между двумя медведями. Потом вспомнил о ноже за голенищем, вытащил его, но к этому моменту борющаяся пара стала принимать вращательное движение и какая-то нога из этой пары хватила Стёпку в бок так, что он свалился на землю, дыхание у него перехватило и перед глазами пошли кровавые круги. Но это длилось очень недолго. Стёпка с ножом в руках всё-таки кое-как поднялся, нацеливаясь на спину китайца, но вращательное движение было слишком быстрым и кончилось так же быстро, китаец отлетел в сторону, и Еремей Павлович вскочил на ноги. Вскочил и китаец и снова бросился к Еремею Павловичу. Стёпкин взор не успел уловить, как именно это случилось, но китаец, по-видимому, получил страшный удар кулаком в то место, которое в русской анатомии обозначается несколько неопределенно: под микитки. Китаец как-то странно ахнул и свалился на спину. Еремей Павлович нагнулся над ним, отнимая у него и его берданку, и Стёпкин автомат.

— Дяденька, — прохрипел Стёпка, — а, дяденька, у него там, за пазухой ещё и пистолет, мой пистолет...

— Ага, — сказал Еремей Павлович удовлетворенным тоном, — ещё и пистолет? Пистолет тоже пригодится, — и, пошарив у китайца за пазухой, извлёк оттуда инкриминируемый пистолет.

Китаец с трудом принял сидячее положение, опираясь обеими руками на землю и выражая на своём бронзовом лице больше удивления, чем каких-либо иных чувств. Дышать ему, видимо, всё-таки было очень трудно.

— Вот, чудак человек, — весёлым тоном сказал Еремей Павлович, — прямо за горло. Я тебя, во-первых, не трогал, а, во-вторых, сломал бы тебе обе руки, что бы ты в тайге со сломанными руками делал? А? Вот, тоже, балда выискалась!

Китаец не отвечал ничего и, видимо, ничего ещё ответить не мог. Стёпка поспешил с разъяснениями.

— Это тот китаец, который проводником у этого генерала был.

— Буланина? — переспросил Еремей Павлович.

— А вы откуда знаете?

— Знаю, — торжественно заявил Еремей Павлович. — А откуда — не твоё дело.

— Двое их было, проводников, — продолжал Стёпка, — одного генерал пристрелил, другой, вот этот, успел смыться. Я тоже. Там вот, отец Пётр остался. И пограничники пришли. Много. Десятка полтора. Я на заимку торопился, что я один с ними сделаю?

Еремей Павлович свистнул. Из чащи, из распадка, вылез Федя с винтовкой в руке и одобрительным взглядом осмотрел место происшествия.

— Как будто потасовкой пахло?

Китаец отлепил одну руку от земли и пощупал свою грудь, как бы желая убедиться, все ли кости целы. Почти рядом с Федей появился ещё один заимщик, а за ним вынырнул Валерий Михайлович, с менее одобрительным выражением лица, чем у Феди. Он молча осмотрел Еремея Павловича, Стёпку, Федю и китайца.

— Столкновение произошло, — пояснил Еремей Павлович. — А из-за чего, неизвестно.

Стёпка от слабости снова усевшись на землю, судорожно пытался в нескольких словах объяснить всю ту путаницу, которая с ним и с отцом Петром произошла за последние часа два. Объяснение получилась ещё более путанное, тем более, что, сидя на земле, Стёпка не мог жестикулировать с достаточной наглядностью.

— Там пограничники, человек пятнадцать, а этот чуть меня не задавил. И отец Пётр тоже там. Генерал какой-то. Хотел отцу Петру глаза выжечь головнёй, разве это виданное дело? А я сбежал, и тут вот этот китаец, мне только ногой в бок попало. В горле совсем пересохши. На разведку ещё ходил, а там медведь чуть не задрал, совсем из сил выбимшись, а если глотнуть, так и вовсе нечего, пересохши...

— Ну, и везёт же тебе, курилка, — ласково сказал Еремей Павлович, — ты и в воде не тонешь, и в огне не горишь, хороший ты, брат, парень, хотя и жулик.

— Вот, все говорят, жулик, и отец Пётр тоже, а я, спрашивается, кого я обжулил?

— Ничего, Стёпушка, вот тебе на засуху в твоём горле, а сейчас придёт Федот Федотыч, так он нам всё доложит.

— Какой такой Федотыч? — спросил Стёпка, без всякого видимого интереса, его интерес был прикован к фляжке, которую Еремей Павлович отстёгивал от своего мешка.

— Федотыч? Это наш самый главный разведчик, всё насквозь видит, мы его вперёд послали, — Еремей Павлович отстегнул, наконец, фляжку, на которую Стёпка смотрел необузданно-жадными глазами. На тебе кружку, а больше — ни-ни. Вернёмся на заимку, там пей, чёрт с тобой.

— А когда мы вернёмся? — спросил Стёпка, протягивая руку к кружке.

Валерий Михайлович стоял молча, опираясь на винтовку. Огромный китаец всё ещё сидел на земле. Ощупав рукой свои кости и удостоверившись, что они все целы, китаец сказал:

— Сильный мужик.

В его тоне было что-то вроде профессиональной гордости.

— Так чего ты, спрашивается, лез? — спросил Еремей Павлович, оборачиваясь к нему.

В тоне Еремея Павловича тоже не было никакой враждебности. Китаец пожал плечами и неопределённо ответил:

— Тайга, разве я знаю?

— А парень, действительно, здоровый, — сказал Еремей Павлович, обращаясь к Валерию Михайловичу, — только вот, кто он такой?

Стёпка хотел что-то объяснить, но его губы были заняты кружкой. На тропинку быстрыми, по-звериному эластичными шагами вышел мужичёнко, во внешности которого не было ничего примечательного: среднего роста, чрезвычайно сухощавый и жилистый, одетый и вооруженный, как и остальные заимщики, он, может быть, мог заинтересовать наблюдателя только своим взглядом, в одно и то же время и бегающим, и внимательным, как будто этот взгляд хотел сразу всё осмотреть до мельчайших подробностей.

— Ну что, Федотыч? — спросил Еремей Павлович.

— Уходят, так, через полчаса. Четырнадцать пограничников, командир — в чине майора. Какой-то штатский, не сибиряк, не наш, рассейский, бывший военный, ходить не привык, рожа разбита. Отец Пётр там же. Тут не понять, то ли его забирают, то ли он сам с ними. Кажется, сам. А тебя я, Дылда, знаю, — обратился он к огромному китайцу.

Китаец не ответил ничего. Валерий Михайлович вопросительно посмотрел на Федотыча.

— Этого я знаю, — подтвердил тот. — Занимается контрабандой от советов. Таскает к китайским коммунистам шкурки, деньги, бумаги.

— Не к коммунистам, — сказал огромный китаец, — ты откуда меня знаешь?

— Слухом тайга полнится. А тебя уж спрятать трудновато. Звать тебя Чжо-Мин. Что, не правду я говорю?

— Правду. Только не к коммунистам, к китайцам.

— Ну, к китайским коммунистам. У Советов на службе состоит, — сказал Федотыч, обращаясь к Валерию Михайловичу.

— Это тоже неправда, — сказал Чжо-Мин.

— То есть, как это неправда?

— Не у Советов, у русских.

— Пустое ты брешешь, Дылда.

— Не пустое. Для русский человек китайский человек — человек. Для английский человек китайский человек — не человек.

— Гм, — сказал Валерий Михайлович, — так что, ты действуешь для освобождения Китая?

— Китайский человек хочет жить сам по себе.

— Действуй, действуй, — сказал Валерий Михайлович, — а вот, как приедут к вам Медведевы и Берманы, так ты и об англичанах пожалеешь.

Китаец пожал своими огромными плечами и не ответил ничего. Один из заимщиков вытащил из чащи на тропу огромный спинной мешок.

— А это, видимо, евонный багаж, тут в кустах лежал.

— Мой, — подтвердил китаец.

— Просмотрите, — сказал Валерий Михайлович.

— Смотреть не надо, — сказал китаец, — сам покажу. Он попытался встать на ноги, но, шатаясь, снова опустился на землю.

— Очень сильный мужик, — сказал он, — меня чуть не убил.

— А ты чего лез? — ещё раз спросил Еремей Павлович.

— Так я же всё рассказал, — вмешался Стёпка, который уже, вылакав свою кружку, мог свободно стоять на ногах и ещё свободнее размахивать руками, — так я же всё рассказал. У него, у этого китайца, ещё товарищ был, тот генерал его пристрелил и отцу Петру глаза выжечь хотел. И сойота убил, сойот с нами был, то есть с отцом Петром и мной. А почему? Деньги у отца Петра нашёл, не знаю какие, иностранные, заграничные, что ли. Сволочь! Такую сволочь повесить мало.

— Нужно повесить, — мрачно сказал китаец. — Сойота убил, моего товарища убил. Меня убить хотел, а кто он, не знаю.

— Я знаю, кто, — сказал Валерий Михайлович. — Но ты всё-таки, Стёпка, расскажи толком.

— Так разве ж я без толку? Когда у человека в горле пересохши.

— Ты своё горло пока что брось, вот вернёмся на заимку …

— На заимку! — разочарованным тоном сказал Стёпка. — На заимку вот уже целый месяц никак не можем дойти...

— Ну, положим, не месяц.

— А если и не месяц, так что же, так и жить пересохши?

— Ты раньше расскажи, как было дело.

— Так я же и рассказываю, пошли мы с отцом Петром на заимку. И проводник был, сойот какой-то. Видим, следы. Отец Пётр и говорит, а как бы сзади не было ещё кого. Следы-то, были этих трёх — генерала и двух китайцев. Ну, пошёл я назад, на тропу, напрямки, засел у тропы, а тут медведь.

— Какой медведь?

— Обыкновенный. Медведь. Я, это, в яме притулился, а он тут, а по тропе пограничники. Я ему, пошёл ты к чёртовой матери! А он на меня р-р-р-р. Так мне ни туды, ни сюды. То ли пограничники застрелят, то ли медведь задерёт. А ты, Еремей Павлович, говоришь, подожди до заимки. Хоть бы ты мне с полкружки налил. А уж на заимке дашь мне на полкружки меньше.

— А я тебе, как ты медведю, пошёл ты к чёртовой матери! Ни глотка больше не дам. Мели дальше.

— Вот видите, Валерий Михайлович, — жалобно обратился Стёпка к Светлову. — Тут мне и грудь прострелили, и медведь меня чуть не задрал. И, вот тут на меня эта образина напала... А ему и полкружки жалко, чужой-де, человек, ни отца, ни матери ...

— Тьфу, — плюнул Еремей, — а кто тебя на шее таскал? А?

— Что на шее, ежели в горле пересохши, вот тоже, если всё рассказывать, так совсем без голоса останусь.

— Ну, хорошо, Стёпка, — сжалившись, засмеялся Валерий Михайлович, — получишь и до заимки, но только не сейчас, вот сейчас ты уже до папы и мамы договорился. На обратном пути получишь. А теперь ни капли.

— А что, разве неправда, что можно сказать, один как перст. А когда это обратный путь?

— Думаю, скоро.

— И где вы этого забулдыгу подцепили? — спросил Федотыч.

— Это я-то — забулдыга? — Стёпка возмущенно замахал руками перед самым носом Федотыча, — это я-то — забулдыга? Ты, вот, спроси, как я там, на мосту, с цельным автомобилем чекистов оправился! Вот, ты бы попробовал... Я, вот, тебе забулдыгу покажу!

— Ты, паря; брось руками размахивать, — сказал Федотыч совершенно спокойно. — Тут нам, может, придётся перестрелку иметь, а ты всё к водке присасываешься, вы уж ему, Валерий Михайлович, больше не давайте. Налижется, всех нас подведёт, а дело опасное.

— Нет, он не подведёт, — сказал Валерий Михайлович. — А, кроме того, мы ему больше не дадим...

Стёпка обнаружил создавшийся против него единый фронт и примирился со своей участью.

— Тут не в водке дело, а в том, что в горле пересохши. Раненый я. А тут ещё пришлось и на разведку бегать, и отца Петра спасать, и от пограничников драпать, да ещё вот этот медведь на меня навалился. А тайгу, брат, я знаю, не хуже тебя, так что ты тут тоже не задавайся!

Огромный китаец всё ещё сидел на земле, ощупывая руками свою грудь, цела всё-таки или поломана? И посматривал на Еремея Павловича с видом уважения.

— Так что ты, как тебе звать? Дылда?

— Нет, не Дылда, а Чжо-Мин.

— Так что ты, Чжо-Мин, работаешь и на русских, и на китайских большевиков? — спросил Валерий Михайлович.

— Нет, не на большевиков. На китайцев.

— Тебя и твоего товарища назначили проводниками к этому генералу?

— Нет, не товарища. Это был мой сын.

Еремей Павлович протяжно свистнул.

— Так это, значит, твоего сына этот генерал ухлопал?

— Сына. Генерал или не генерал, этого я не знаю.

— Нужно обыскать и его, и его мешок, — приказал Валерий Михайлович.

Китаец безразлично пожал плечами. Федотыч с Федей опорожнили на землю мешок. В нём, кроме продовольствия и ещё кое-каких дорожных вещей, были звериные шкурки, почти исключительно соболиные, представляющие собою большую ценность, и среди шкурок оказался пакет, довольно объёмистый, запечатанный пятью сургучными печатями. Федя передал этот пакет Валерию Михайловичу. В пакете оказалось какое-то послание на китайском языке и пачка акций какой-то голландско-индонезийской компании, тоже на очень большую сумму. Стёпка просунул свою голову через плечо Валерия Михайловича.

— А это, должно быть, по-китайски, — констатировал он почему-то довольным тоном, — ну, по-китайски нам отец Пётр прочтёт.

— А он знает китайский язык? — спросил Валерий Михайлович.

— Отец Пётр знает всё, как полагается, — ответил Стёпка, обдавая Валерия Михайловича спиртным духом. — А что эти бумаги значут, так про это даже и я не знаю.

— Еще пакет, — сказал китаец, доставая откуда-то из-за пазухи маленький, оклеенный плотной клеенкой конвертик. Валерий Михайлович осмотрел его со всех сторон, взял нож и распорол конверт. Внутри его оказалась ещё какая-то нарисованная разноцветной тушью карта местности, в которой Валерий Михайлович ничего не мог разобрать. На карте были какие-то стрелки и кружки, какие-то иероглифы, вообще, карта очень походила на те таинственные издания пиратского картографического искусства, на которых всякими символическими способами обозначали зарытые клады. Стёпка пришёл в состояние крайнего возбуждения:

— Эти места обязательно нужно найти. Это тут неспроста. Может, золото зарыто.

— А тебе к чему это золото? — спросил его Еремей Павлович.

— Как к чему? Дом построю, жену заведу, довольно уж мне по тайге беспризорником шататься.

— Ты бы, Стёпка, сколько бы золота ни получил, пропьёшь всё, да и сам сопьёшься.

— Я-то? Сопьюсь? Ты не смотри, что ты такой медведь, а я — человек, как человек, выпить я могу не меньше твоего. А кто на Троицком мосту цельный автомобиль с чекистами ликвидировал? Кто, я тебя спрашиваю?

Валерий Михайлович прервал этот спор.

— А что у тебя ещё есть? — спросил он китайца.

— Больше ничего. Можно смотреть. Сына тоже нет. Генерал убил. В меня тоже стрелял.

— Действительно, — подтвердил Федя, — вот тут в мешке две дырки. Одну пулю мы нашли, вот она! — он протянул Валерию Михайловичу блестящую никелированную пистолетную пулю, которая, врезавшись в пачку мехов, никак не деформировалась в ней.

Валерий Михайлович осмотрел эту пулю и положил её себе в карман.

— Дурак ты, ходя, — сказал он китайцу.

— Не ходя, а Чжо-Мин. А почему дурак?

— Потому, что твоим китайцам ещё хуже будет, чем нашим русским. У нас хоть тайга есть, а у вас человек на человеке сидит. Вот придут такие Медведевы или генералы, они вам покажут!

— Генерала нужно повесить, — упорно повторил китаец.

— Так что же нам с ним-то делать, с этим Дылдой? — спросил Федотыч.

— Вместе пойдём, — заявил китаец само собою разумеющимся тоном. — Мой сын там лежит.

— Ну, на этот привал нам идти сейчас нечего. Нужно эту банду по дороге перехватить.

— А я знаю, как, — вмешался Стёпка, — я такое место знаю, вот там, где я разведку делал.

Федотыч посмотрел на Стёпку с явным пренебрежением.

— А ты думаешь, я здесь ничего не знаю? Где ты был на разведке?

— Вот так, — начал разглагольствовать Стёпка, размахивая руками во все стороны, — если от привала вниз, да потом по распадку вправо, да потом через ручей, так будет слева такая скала, а на самой скале кедр, а потом через скалу, и вниз, там река, а напротив, через реку, тропка идёт каменистая...

— А за тропой стена, и тропа заворачивает вот так, — тут Федотыч показал рукой, как заворачивает тропа, — а на повороте такая глыба, красный камень, и на камне расщелина.

— Правильно, — подтвердил Стёпка.

— А как ты это место нашёл?

— А я на гору смотрел, как она идет. И на реку смотрел, и как тропка идти может, а потом мы по этой тропе тоже шли ...

— Ну, ты не такой уж дурак, кажется, — снисходительно сказал Федотыч.

— Я-то?

— Ну да, ты.

— Совсем дурак. Вот отец Пётр мне самострел дал, а я, дурак, его там, по над тропкой оставил. Будь самострел, я бы этого медведя ухлопал и пограничников перебил бы, как рябков. А потом я к отцу Петру торопился, что-то неладное чуял, опять, самострел забыл.

— Как далеко до этого места? — спросил Валерий Михайлович.

— Пора уже идти, — неопределённо сказал Федотыч. — Пока мы дойдём, пока мы там заляжем, время пройдёт, а тут больше делать нечего.

Чжо-Мин, никого ни о чём не спрашивая, поднялся с земли, тяжело вздохнул, как бы проверяя целость своей грудной клетки, и поднял свого берданку.

— А ты, — обратился он к Еремею Павловичу, — сильный мужик. Очень сильный мужик.

— Так чего же ты лез? — ещё раз спросил Еремей Павлович.

— Хотел на привал вернуться, генерала застрелить, а этот, — китаец показал на Стёпку, — этот по дороге... Разве я знаю?

Валерий Михайлович посмотрел несколько скептически и на китайца, и на его берданку.

— Слушай, Чжо-Мин, ты, может быть, честный китаец... Ты не обманешь?

Чжо-Мин повернул к Валерию Михайловичу свое мрачное и злобное лицо.

— Чжо-Мин никого не обманывал. Чжо-Мина все обманывали. Теперь сказали этого старика провожать, свой человек. Старик убил сойота, убил моего сына, хотел убить меня. А другого сына у меня нет. Все обманывали. А ты не обманешь?

— Так ты, ведь, мне ни для чего не нужен, — зачем я тебя буду обманывать? Можно, ведь, здесь пристрелить, и кончено дело.

— Можно пристрелить, — согласился китаец. — Вот, старик пристрелил. А Чжо-Мин будет тебе нужен. Я знаю, ты — Светлов!

— Откуда ты знаешь?

— Все знают. Светлова искали. У Чжо-Мина уши есть и глаза есть. Я знаю, ты — Светлов. Старик шёл тебя искать, разведку делать. Я знаю. Чжо-Мин будет нужен. Этот, — китаец ткнул свободной от берданки рукой в сторону Еремея Павловича, — это сильный человек. Чжо-Мин тоже сильный человек. Чжо-Мин ходит туда, ходит сюда, Чжо-Мин знает много. Чжо-Мин не обманет. Один был сын у Чжо-Мина, и его нет. Там убивают, тут убивают. Семья была, японцы убили. Сын был, русские убили. Думал, русские будут японцев бить. Теперь и сына нет.

— Ну, русские тут не причём, — сказал Валерий Михайлович.

— Одни русские такие, другие русские другие. Ты не обманешь. Пойдём.

Чжо-Мин перекинул берданку через плечо и круто повернулся по тропе.

—А ты всё-таки, Дылда, тут не очень командуй, — остановил его Федотыч, — сами знаем, куда и когда идти.

— Нужно скоро идти, — ответил китаец. — Они там ждать не будут. Нужно здесь людей оставить, может быть, они на заимку пойдут.

— Почему на заимку, что им делать на заимке?

— Старик на заимку шёл. На разведку. Почему, я не знаю. Могут и сейчас пойти. Людей много, оружия много. Могут пойти.

— Это всё мы сейчас доподлинно узнаем, — сказал спокойным тоном Федотыч. — А торопиться некуда, перехватить их мы всё равно успеем.

Валерий Михайлович, по-видимому, не хотел вмешиваться в чисто местные соображения, всем своим видом и всеми своими повадками Федотыч внушал ему безусловное доверие. Но, действительно, отряд пограничников мог двинуться и к заимке.

— Что этот старик хотел делать на заимке?

— Разведку делать. Тебя искать. Так мне было сказано.

— А что ещё было сказано?

— Было сказано довести до заимки, а потом, что старик скажет.

— А как же твой тюк и вот эти пакеты?

— Если обратно, должен был сын провожать. Теперь сына нету.

— Это всё мало понятно, — сказал Валерий Михайлович.

Еремей Павлович казался в некотором смущении:

— А что, Валерий Михайлович, если они и в самом деле на заимку двинут? Там почти никого из мужчин не осталось... Да и никто их ждать не будет. Мы им наперерез, а они просто на заимку.

— Сейчас всё это мы узнаем. На заимку они не пойдут, это уж устроено, — сказал Федотыч.

— Как устроено? — спросил Валерий Михайлович.

Со стороны привала донеслось несколько выстрелов.

— Вот так и устроено, — повторил Федотыч, — там осталось ещё двое наших для наблюдения над привалом, значит. Сказано им: пустить несколько пуль, чтобы люди не думали, что нас врасплох застанут. А не врасплох, какой дурак пойдет? Сейчас всё досконально узнаем.

Федотыч с самым решительным видом уселся на вновь запакованный тюк китайца.

— А, может, и вы, Валерий Михайлович, присесть хотите? — спросил он с этого тюка.

— Нет, спасибо. А кто тебя к этому старику приставил? — спросил Валерий Михайлович китайца. — Медведев?

— Не, не сам, Иванов. Майор Иванов там такой есть.

— А ты знаешь, что этим отрядом командует именно он?

Китаец изумлённо поднял брови:

— Не знаю. А ты откуда можешь знать?

— Ну, это другое дело. Знаю. Ну, мы с тобой потом поговорим. А ты почему так хорошо по-русски говоришь?

— В Чите жил. В Хабаровске жил. В Шанхае жил. Я и по-английски тоже.

— Ого. Так ты вот какой! Ну, мы ещё поговорим. Пока ты, на всякий случай, свой тюк спрячь в кусты.

— Я спрячу, — сказал Федя, несколько предостерегающим тоном. Китаец не обнаружил никакого интереса к этой теме.

— Майор Иванов давно здесь работает. С ним опасно... Он тоже тайгу знает.

— Знает ли, не знает ли, — сказал Федотыч, — а другой тропы на озеро нет. Мы там его и перехватим. Китаец пожал плечами:

— С нашей стороны разведку пошлёт, а пробираться станет ночью, как перехватить?

— Так в другом месте перехватим, всё равно никуда он со своей бандой не уйдет.

По тропе от привала бегом прибежал юноша, почти мальчишка, лет девятнадцати, с сияющим от удовольствия и возбуждения лицом.

— Ушли! — доложил он. — Все, как есть, ушли. И старика с отцом Петром забрали. Не как арестованных, видимо.

— А кто там стрелял?

— А это мы. Одному красноармейцу нос отстрелили...

Еремей Павлович крепко выругался:

— Ну, и хулиганье, пороть надо бы! Парню, может, жениться будет надо, а вы ему нос отстрелили.

— Да я, дяденька, только самый кончик.

— Ну, и чёрт с ним, и с носом, и с кончиком, — сказал Федотыч, — идти надо. А это я сказал, чтобы пострелять. А нос? Мало ли они голов перестреляли... Пошли.

Товарищ Иванов снова очутился в несколько затруднительном положении. Генерал Буланин был, конечно, начальством и очень большим начальством, однако, это он убил одного из проводников НКВД и это он пытался ограбить неизвестного дядю, который козыряет и связями с Берманом и какими-то таинственными поручениями. И держит себя совершенно спокойно. Генерал Буланин мог приказать двигаться дальше на заимку Дубина, и ослушаться его майор Иванов не имел возможности. Таинственный дядя с валютой, видимо, только и ждал, что возвращения в Неёлово. Некоторая ведомственная интуиция, которую выработали в товарище Иванове годы службы в НКВД и предшествовавших ему учреждениях, подсказывала крайнее недоверие и к генералу, и к таинственному дяде. Во всяком случае, самое лучшее, что можно было сделать — это как можно скорее возвращаться назад, пусть уж там разбираются. Довольно поверхностный осмотр места происшествия не оставил у товарища Иванова никаких сомнений в том, что генерал Буланин и сойота, и проводника убил собственноручно, а таинственного дядю пытался ограбить. Самое простое и самое разумное объяснение, которое всему этому мог дать товарищ Иванов, сводилось всё к тому же — к попытке генерала Буланина сбежать заграницу, с деньгами чем он мог рисковать? На всю жизнь хватило бы.

Отец Пётр сидел на земле с видом полнейшего равнодушия. Систематические занятия тибетским оккультизмом приучили его и к некоторой доле фатализма, но были и соображения более веские, чем фатализм: Стёпка удрал, ноги у него волчьи, и он успеет информировать и Светлова, и Дубина. А те уж постараются. Оставался, конечно, ещё и шанс сбежать так же, как сбежал Стёпка, но этот шанс сейчас равнялся почти нулю, пограничники, встревоженные побегом Стёпки, держались начеку.

Генерал Буланин подобрал свой пистолет, который лежал на земле около костра, товарищ Иванов не рискнул помещать ему в этом.

— Нужно, всё-таки, дойти до заимки, — сказал генерал Буланин. Это не было приказом, но это и не было только советом. Товарищ Иванов не знал, как реагировать на слова генерала Буланина.

— До зажимки часа три-четыре ходьбы, — сказал спокойно отец; Пётр. — Я думаю, товарищ майор, что вы там сможете обнаружить сообщников вот этого субъекта. У него, видите ли, кроме денег, вот тех, которые он пытался украсть у меня, был ещё платиновый портсигар. Так что в конце концов неважно, где и как был убит проводник. Если бы одного из них генерал Буланин не убил бы здесь, оба были бы убиты на заимке. Я её знаю, белогвардейское гнездо.

— Вот, придём на заимку, и узнаем, какое там гнездо, — прохрипел генерал Буланин. От всего пережитого он соображал ещё до вольно туго, но всё-таки понимал, что обстановка складывается не в его пользу. А вдруг этот пустосвят и в самом деле доверенный агент НКВД? Что-то, конечно, можно будет выдумать дороге, но что бы он ни выдумал, всё будет звучать плохо и может кончиться совсем плохо. В конце концов, генерал Буланин отдавал себе достаточно ясный отчет в том, что никаких симпатий он в советских кругах не вызывал, да и сам с трудом подавлял проявления своей собственной антипатии. Ему и до сих пор не было окончательно ясное, так зачем же его держат, да ещё и на таком посту? Возвращение в Неёлово могло грозить очень крупными неприятностям. Экспедиция на заимку могла дать какой-то выход — будет какая-то перестрелка, от неё можно будет как-то укрыться, пистолет у него есть, портсигар тоже, этого пустосвята, может быть, как-нибудь удастся пристрелить… Но, в общем голова, генерала Буланина работала с трудом и с перебоями.

Отец Пётр продолжал сохранять истинно тибетское спокойствие.

— Видите ли, товарищ майор, — сказал он совершенно спокойным тоном, — приказывать вам я, конечно, ничего не могу, дело ваше, а вы меня не знаете. Однако, товарищу Берману я буду обязан доложить всё, что произошло. В том числе и предложение вот этого господина идти на заимку. Если вы на неё не пойдёте, вас, конечно, за это не похвалят. Но если вы решитесь идти, я вам посоветую выслать вперёд опытных, очень опытных разведчиков, если они у вас есть. Иначе нас могут перестрелять, как воробьёв. В этого господина, может быть, стрелять не будут, потому он так и рвётся на заимку

— Вашего мнения никто не спрашивает, — прохрипел генерал Буланин.

— Товарищ Берман наверняка спросит. Так что я ничего не советую, я только предупреждаю. И, кроме того, очень желательно, чтобы вы, товарищ майор, повнимательнее осмотрели место происшествия.

— Я уже осмотрел, — сказал товарищ Иванов решительно ничего не выражающим тоном. — Вы говорите, до заимки часа три?

— Да, в этом роде. Может быть, четыре, но не больше.

Старшина взвода, плотный и коренастый парнишка лет двадцати двух, слушал все эти разговоры с видом крайнего неодобрения.

— Разрешите доложить, товарищ майор, двое уже сбежало, китаец и вот тот бродяга. Больше, как на заимку, им некуда. Так что там и без наших разведчиков будут всё знать. А нас мало, да ещё и двое арестованных.

— Ты что это чушь городишь? — закричал генерал Буланин и выругался крепко, — никаких арестованных тут нет. Вот я тебе в Неёлове в подвал посажу, так ты узнаешь!

На деревянном лице товарища Иванова внутренняя борьба не проявлялась ничем. Конечно, нужно бы двинуть на заимку, тем более, что и генерал Буланин это приказывает, и неизвестный дядя это советует. Однако, китаец сбежал уже час тому назад, а бродяга, по меньшей мере, полчаса. Конечно, ни этот дядя, ни генерал Буланин, официально не могли рассматриваться, как арестованные, но, само собою разумеется, без охраны их оставить было нельзя. Лично товарищу Иванову хотелось возможно скорее вернуться в Неёлово, ни в тайге, ни на заимке он ничего хорошего не ожидал. Но и отказаться было трудно.

Его размышления были прерваны сухим выстрелом из чащи и пронзительной руганью одного из пограничников. Кто-то из них выпустил наугад в тайгу несколько выстрелов.

— Ложись все, — приказал товарищ Иванов и сам бросился на землю. Но из тайги не было слышно ничего. Лёжа на земле, товарищ Иванов осведомился:

— Что, ранен кто-нибудь?

— Наполовину, — ответил один из пограничников, — нос, сволочи, отстрелили. Не нос, а самый кончик.

— Ах вот как, ну, давайте вставать.

Теперь у товарища Иванова вид был самостоятельный и решительный. Он, прежде всего, подошёл к раненому пограничнику и самолично убедился в том, что у того оцарапан пулей самый кончик носа.

— Ну, ничего, до свадьбы заживёт, — сказал он успокоительным тоном. — Но, разрешите доложить, товарищ генерал, что дальше мы идти не можем, мы уже открыты.

— А почему это? — возмущенно спросил генерал Буланин. — Причём здесь нос?

— Значит, не хотели стрелять всерьёз, если бы хотели, то уж не промахнулись бы. Значит, предупреждают, идите назад... А из такой чащи человек пять нас перестреляют враз. Старшина был прав, туда уже дано знать, даже и трёх часов не потребовалось.

Пограничники стали подыматься с земли, не без опасений, но с видом некоторого облегчения, они уж знали, чем пахнет всякое проникновение в эту таёжную охотницкую глушь. Несколько удивительно было то, что их не перестреляли сразу, но, может быть, не хотели навлекать на себя репрессий, чёрт их там разберет. Отец Пётр тщательно искал доводов в пользу дальнейшего путешествия на заимку, но не находил ничего. Ничего не мог найти и генерал Буланин. В самом деле, и китаец, и бродяга уже давно сбежали, может быть, встретили кого-то из заимки по дороге, а заимщики будут стрелять, никак не учитывая дальнейших планов генерала Буланина на дальнейший побег.

— Если так, — сказал он всё ещё хриплым голосом, — если так, нужно возвращаться.

У отца Петра несколько просветлело на душе. Значит, на заимке уже знают, значит, его не оставят в распоряжении этого майора и этого генерала. Отец Пётр не без труда поднялся на ноги.

— Это ещё от ремней, — пояснил он товарищу Иванову, — кровообращение не восстановилось.

Генерал Буланин, ничего не говоря, взобрался на седло отца Петра.

— Нет, это уж вы, дорогой мой, оставьте, — сказал отец Пётр, — это мой конь. Если хотите, можете сесть на коня убитого вами проводника, там вам, вероятно, удобнее будет сидеть. И воспоминания будут приятнее.

Генерал Буланин не ответил ничего и молча пересел на коня убитого им сойота. Здесь, может быть, еще более, чем в Москве или Неёлове, он чувствовал враждебную атмосферу, окружавшую его со всех сторон. Здесь, ещё больше, чем в Москве или Неёлове, он знал, что находится во власти случая, и что этот случай может возникнуть при любой перестрелке, когда его могут и свои подстрелить. Он решил не тратить больше никаких духовных сил и всю дорогу назад посвятить сооружению наиболее правдоподобного варианта всего того, что произошло на этом роковом привале. Правда, во все мыслимые соображения вторгались такие неизвестные величины, как этот огромный китаец, который успел сбежать, и этот таинственный пустосвят, который и в самом деле, может быть, является старым агентом Кремля и которому поверят, может быть, больше, чем перебежчику из вражеского стана. Всё это было очень туманно.

Отец Пётр влез в седло, как в свое собственное кресло и, казалось, не заботился больше решительно ни о чём. Товарищ Иванов сел верхом на Стёпкиного коня, и весь небольшой отряд двинулся обратно по тропе. Беспокоиться, по мнению товарища Иванова, было нечего. Во-первых, по той же тропе отряд только что прошёл в южном направлении, и, во-вторых, таинственный выстрел из чащи достаточно ясно показывал, что перестрелки всерьёз таёжники предпринимать не хотят. Тем не менее, на одеревеневшей душе товарища Иванова было очень скверно. Надоело. И даже в тайге никакой передышки не было. Лезли в голову довольно сумбурные мысли о том, что нескольких красноармейцев можно было бы послать вперёд, потом разделаться с оставшимися, а за одно и с этим генералом и с этим дядей, захватить деньги и всё прочее и двинуться куда-нибудь совсем на край света, например, на Огненную Землю, дальше Огненной Земли, кажется, нет больше уже ничего. Но всё это, конечно, было совершеннейшим вздором. Таким же вздором были и туманные мечты о том, как бы отравить востроносенькую супругу, иначе от неё нельзя было отделаться никак, а в данном положении она могла представлять очень большую опасность. В специальной аптеке учреждения были кое-какие яды... но всё это было совершеннейшим вздором. Словом, выхода видно не было.

Тропа вилась то прямо по тайге, то жалась к каменным стенам, то висла над расщелинами, на дне которых ревели горные потоки. Местами она была опасной для всадников. Впрочем, кони были привычные.

В одном месте тропа судорожно лепилась к почти отвесной скале, которая подымалась справа на неведомую глазу вышину, а слева шёл такой же отвесный обрыв в глубине которого, метрах в пятнадцати-двадцати кипела и ревела горная речка. За речкой шёл крутой откос, поросший всяким кустарником.

И вот именно из этого кустарника раздался гулкий и весёлый голос, который показался товарищу Иванову как-то странно знакомым.

— А, ну, ребята, скидывай оружие, не бойсь, не тронем! Только штаны снимем, шагайте дальше без штанов, только живо! Вот, к тому камню, что позади вас.

Товарищ Иванов мельком оглянулся и сразу понял, что какое бы то ни было сопротивление абсолютно безнадежно. Из кустарников противоположного берега горной речки выглядывало что-то около десятка винтовок, считать их у товарища Иванова времени, конечно, не было. Владельцы этих винтовок были укрыты за камнями, а пограничный отряд стоял на совершенно открытом месте, из которого просто некуда было деться. Пограничники по своему служебному опыту оценивали положение точно так же, как оценивал его и их командир, дело совсем безнадёжное, недаром пограничники с такой неохотой пускались во всякие предприятия, в которых грозила встреча с таёжниками. Не ожидая никаких приказаний, крайние из пограничников стали складывать своё оружие у только что пройденного куста. Сделали это и остальные, в том числе и сам товарищ Иванов. Отец Пётр с видом полного равнодушия сидел на своём коне и также равнодушно заметил генералу Буланину:

— Ну что, ваше высокопревосходительство, положение, по-видимому, опять меняется?

Генерал Буланин не ответил ничего. Положение, конечно, изменялось, но, в сущности, совершенно неизвестно, в какую сторону. Красноармейцы, сложив своё оружие, вернулись на прежние места и кучкой уселись у стены, раз сейчас не стреляли, то, видимо, больше трогать не станут, разве, действительно, снимут штаны и прочее, в тайге сильно не хватало мануфактуры. Но и этот вопрос беспокоил пограничников очень мало.

Из чащи кустарников, перепрыгивая с камня на камень, через истерически ревущую горную речку, и потом карабкаясь по склону обрыва, появился прежде всего Еремей Павлович, за ним Валерий Михайлович, Стёпка и огромный китаец. Остальные таёжники остались в кустах, не меняя прицела своих винтовок. Товарищ Иванов относился ко всей этой истории почти с таким же равнодушием, как и его подчинённые. Но, кроме того, в его голове мелькали всякие соображения по поводу бывшего Степаныча, таинственного Светлова и некоторой, правда, очень туманной возможности куда-то удрать и от дома №13 и от своей востроносенькой супруги.

Еремей Павлович начал с того, что перекидал всё сложенное оружие на противоположный берег речки, там его почти налету подхватывал Федя. Валерий Михайлович подошёл к отцу Петру:

— Так что мы с вами опять встретились!

Отец Пётр пожал протянутую руку:

— Да и, главное, в самый нужный для этой встречи момент. Если бы не вы ...

Но дальнейший разговор был прерван Стёпкиным визгом:

— А вот этот самый генерал, который сойота убил, китайца убил и отцу Петру глаза выжечь собирался! Держитесь, Валерий Михайлович, у него ещё пистолет...

Стёпка ринулся к генералу Буланину. Тот стремительно вытянул из-за пазухи пистолет, но не успел протянуть его вперед, Стёпка обхватил его крест на крест, стащил с коня, оба упали на землю, и возможная борьба была прекращена могущественным вмешательством оргомного китайца. Его железные пальцы сжали генерала Буланина за затылок, другая рука отобрала пистолет. Стёпка, задыхаясь от усилия, не без труда поднялся на ноги. Генерал Буланин остался сидеть на земле, всё ещё очень туго соображая, что дело принимает совсем скверный оборот.

— Если бы не я, — сказал Стёпка, — так он бы вас из вот этого пистолета... Как сойота или китайца. Ему что? Бандит и больше ничего.

— Его надо повесить, — веско сказал огромный китаец. — Моего сына убил, сойота убил, меня убить хотел.

— К сожалению, — сказал Валерий Михайлович, отрываясь от разговора с отцом Петром, — Чжо-Мин или как его там, совершенно прав, мы вас сейчас повесим.

Генерал Буланин поднял своё ассиметричное лицо. На этом лице было что-то такое, что заставило Валерия Михайловича как-то запнуться.

— Можно у вас, всё-таки, попросить стакан коньяку, моего коньяку, но ведь здесь право собственности, кажется, не в очень большом почете.

— Что вы только что и доказали с деньгами отца Петра.

— Это другое дело. Это совсем другое дело. Вы, вот, обвиняете меня в убийстве и в предательстве, и я хочу вам ответить. Так, пожалуйста, распорядитесь, стакан коньяку, только стакан.

Валерий Михайлович кивнул Стёпке. Стёпка проявил чрезвычайную стремительность, полез во вьюк достал флягу с коньяком, откупорил её, понюхал и основательно попробовал:

— Действительно, водка, а то можно человеку заместо водки керосину дать. Это со мною раз так случилось, цельный стакан хлопнул сразу. Еле выжил, пришлось потом литра два выпить, ну не керосину, конечно, а где бы достать стакан?

Валерий Михайлович сухо оглянулся на Стёпку.

— Водку твою ты потом получишь. Дай сюда фляжку. Стёпка очень сожалел, что проба вышла недостаточно глубокой, но протянул фляжку Валерию Михайловичу. Тот передал эту фляжку генералу Буланину. Генерал Буланин опрокинул флягу дном вверх и стал булькать. Но не так долго, как это предполагал Валерий Михайлович. Потом он поставил флягу на землю между колен и снова поднял своё перекошенное лицо.

— Так вот-с, молодой человек. Я, по-видимому, нахожусь вполне в вашей власти. По существу, это меня интересует мало, в загробный мир я, как и вы, не верю ни на копейку...

— Говорите в единственном числе, — прервал его Валерий Михайлович.

— Хорошо, давайте в единственном. Допустим, что вы верите. Или, ещё проще, допустим, что стали верить, я не знаю, когда. Так вот, я вам хочу ответить, и пусть эти чумазые слушают и меня, и вас. Разговаривать с чумазыми у меня большого опыта нет. И желания тоже. Но вы слушайте. Такого вы не услышите больше никогда.

В тоне генерала Буланина было что-то настолько внушительное, почти гипнотизирующее, что даже пленные пограничники затихли и уставились в генерала Буланина. Отец Пётр недоумевающе поднял брови, Валерий Михайлович продолжал стоять перед генералом Буланиным, Еремей Павлович уселся на землю, как-то даже не подгибая ног, а Стёпка соображал, что если разговор затянется, то у него, Стёпки, будет время пробраться к своему собственному вьючку, где была запрятана спёртая у отца Петра ещё одна фляжка.

Генерал Буланин достал свой портсигар и закурил папиросу, руки его дрожали. Могло казаться, что он растягивает последние минуты своего воображаемого торжества, но это было неверно, генерал Буланин только пытался собрать свои мысли в один кулак. Это было непривычное для него усилие.

— Так вот, молодой человек. Вы меня, старого человека, обвиняете в предательстве. Не скажу. Может быть. Оправдываться я не желаю, понимаете ли, не желаю. Я буду обвинять.

Генерал Буланин затянулся оставшейся половиной папиросы и продолжал:

— Я родился для власти и я воспитывался для власти, как, кажется и вы, товарищ Светлов. Так или не так?

Валерий Михайлович стоял и не отвечал ничего.

— Как и вы, я из очень старой дворянской семьи. Разница, молодой человек, заключается в том, что эту власть подрывал не я, её подрывали вы, вашу биографию я знаю. Не я делал революции, и не я кричал: “Да здравствуют чумазые”. Как это: “Править Русью может лишь чёрный народ”, — так, что ли? Вот он и правит, хе-хе-хе... Сегодня я сижу вот здесь, а завтра вы, может быть, будете сидеть... не здесь.

— Я совершенно не собираюсь устраивать Нюренбергского процесса, — сказал Валерий Михайлович. — Вы выдали на смерть сотни три ваших боевых товарищей, вы убили двух проводников, вы пытались ограбить и, вероятно, убить отца Петра, так что ваша дорога к власти уже кончена, эй, ты, Чжо-Мин!

Огромный китаец неспешно распутывал что-то вроде аркана. Пограничники сидели и смотрели на всё это не без некоторого одобрения.

— Вы, может быть, будете сидеть, а, может быть, даже и сидеть не будете, а на Бермана и ваши папиросы вы не очень уж рассчитывайте. Не я один это знаю...

— Зажми ему глотку, — приказал Валерий Михайлович огромному китайцу.

Тот шагнул вперед, но в это время генерал Буланин выхватил из-за пазухи маленький воронёный револьвер, тот самый, который отец Пётр носил в рукаве. Огромный китаец и Стёпка почти одновременно бросились к генералу Буланину. Из кучи трёх барахтающихся тел глухо прозвучал выстрел, потом другой. Валерий Михайлович бросился к куче, но опоздал на какую-то долю секунды; барахтаясь и переваливаясь один через другого, все трое сорвались в обрыв. Еремей Павлович тигровым прыжком сорвался туда же. С другой стороны, прыгая по камням и проваливаясь в воду, обдававшую его брызгами поверх головы, туда же бросился Федя.

Валерий Михайлович наклонился над почти отвесным обрывом. Огромный китаец лежал на каменистом берегу речки, почти рядом сидел в странной позе Стёпка, генерала Буланина речка стремительно потащила вниз, то стукая его тело о камни, то погружая его в воду. Валерий Михайлович скатился с обрыва тоже. Стёпка сидел в своей странной позе и жалобно сказал:

— Вот же не фартит, Валерий Михайлович, опять ранен.

— Куда?

— А чёрт меня знает, вроде как в бок, то ли под мышку. Огромный китаец лежал почти рядом и стонал. Отец Пётр, нагнувшись над обрывом, сказал:

— Нужно сейчас же обоих наверх, кто там из вас, помогите, вот тут какая-то верёвка лежит.

Несколько пограничников подобрали брошенный китайцем аркан. Отец Пётр, не дожидаясь применения этого аркана, скатился вниз, цепляясь и руками и ногами то за чахлые кустики травы, то за камни. Стёпка все сидел, скулил и приводил в движение левую руку.

— Нет, похоже, что ничего особенного, — сказал он, — что-то тут под мышку ударило.

Отец Пётр с помощью Еремея Павловича снял с него тулуп, рубашку и прочее, на левом боку под мышкой оказалась только очень длинная ссадина. Стёпка конфузливо поднялся на ноги.

Валерий Михайлович уже осматривал китайца, постепенно приходившего в себя.

— Ну, а что с этим генералом? — спросил Стёпка.

Еремей Павлович махнул рукой:

— Вниз по речке потянуло. Версты через две ни одной целой кости не останется. А ты, Стёпка, — молодец, не успей ты, чёрт его знает, чтобы он с этим револьвером наделал.

— Думаю, ничего особенного, — сказал Валерий Михайлович. — С того берега наши пристрелили бы.

— И то правда, — согласился Еремей Павлович.

Стёпка был несколько обижен.

— Ну, пока там с того берега, так он вас пристрелил бы.

— И то правда, — согласился Еремей Павлович.

Стёпка поспешно одевался. Отец Пётр пощупал его тулуп и прочее, сказал:

— Тебе, Стёпка, повезло, пуля свинцовая, револьверишка паршивый, пуля упёрлась в пряжку ремня, потом соскользнула между рукой и боком, так что ты опять дёшево отделался.

— Такой уж мне фарт, — жалобно отвечал Стёпка. — Вот и там ранили, вот и самородок нашёл...

— А где он, самородок?

— Пропил. Да ещё и два зуба выбили... Кому какое счастье...

С помощью аркана все вскарабкались наверх. Пограничники стояли, или сидели, или помогали карабкаться. Все они были слегка сконфужены, но никто не проявлял никаких внешних признаков неудовольствия. Валерий Михайлович испытующе осмотрел всю свою пленную команду.

— Мне нужно всех вас допросить. Я пойду назад, вот за этот поворот. Вы, Еремей Павлович, направляйте ко мне пленных поодиночке.

Валерий Михайлович зашагал назад и, зайдя за поворот, уселся на каком-то камне обрыва. “Допрос” никакого интереса не представлял, казалось, что Валерий Михайлович просто отбывает какую-то скучную повинность. Рядовые красноармейцы не знали вообще почти ничего, кроме пожара в доме №13, старшина знал ещё о ранении Медведева и Бермана и, наконец, перед Валерием Михайловичем предстал товарищ Иванов.

Валерий Михайлович протянул ему плотно сложенную бумажку, величиной со спичечную коробку.

— Здесь записка для товарища Медведева. По дороге от аэродрома или от станции к вам подбежит безпризорник и крикнет: “Дядя, дай, дай, дай папироску”, — значит, три раза “дай”. Вы ему это и передайте. Записка завёрнута в другую бумажку, чтобы на ней не было следов ваших пальцев. Дальнейшее будет сделано без вас.

Товарищ Иванов взял записку и как-то помялся.

— А нельзя ли, господин Светлов, мне как-нибудь с вами увязаться ... Надоело, сил никаких нет.

Валерий Михайлович слегка улыбнулся.

— Нет, товарищ Иванов, пока нельзя, Во-первых, если бы мы брали всех, то вся Россия к нам бы перекочевала. Во-вторых, мы скоро покидаем заимку. И, в-третьих, вы нам в Неёлове нужны. А вы думаете, мне всё это не надоело? В этом, пожалуй, наша основная надежда — всем надоело... А что вы могли бы мне сообщить, кроме вашего последнего разговора со Степанычем?

— Как я полагаю, господин Светлов, ничего. Берман ещё лежит. Медведев кое-как передвигается. Никто ничего не знает.

— Генерал Буланин перед смертью крикнул кое-что о папиросах. Имейте в виду, Берман нам нужен…

Даже на деревянном лице товарища Иванова проступило нечто вроде удивления.

— Медведев под него подкапывается. И для этого, по-видимому, пытается использовать… ну, некоторые обстоятельства. Я предполагаю, что ваши пограничники эту фразу генерала Буланина слышали?

— Вероятно, не все.

— Не знаю, можете ли вы им намекнуть, что они ничего не слышали, иначе начнут их допрашивать... ну, вы сами знаете.

— Точно так, знаю.

— Так вот что, товарищ Иванов, наш контакт мы будем поддерживать и дальше. Имейте в виду, в случае чего, у вас в том же доме №13 есть кое-какая защита. Если же почему-либо будет очень плохо, обращайтесь к Степанычу, он вас сумеет скрыть...

— Спасибо, господин Светлов. Я только ещё хотел спросить, что делать, если генерал Буланин всё-таки остался жив?

— Жив? Ну, это очень мало вероятно.

— Однако, может быть. Когда человек без сознания или, скажем, пьяный, то его вода несёт, как тряпку, может и в живых остаться. Будет так перекатываться с камня на камень... Мало, конечно, вероятно... Но, всё-таки, может быть.

Валерий Михайлович внимательно посмотрел на товарища Иванова.

— Да, вы правы, может быть. Тропа, по которой вы пойдёте, вьётся всё время по берегу. Тогда вам только и останется, что доставить генерала Буланина в Неёлово. Не бойтесь, он нам не опасен. Нам опасен Медведев. Да и то не очень... Словом, держите связь со Степанычем. Очень может быть, мы ещё увидимся.

Товарищ Иванов ещё раз оказался прав. Обезоруженный, но, в общем, вполне довольный концом этой экспедиции, маленький отряд брёл всё по той же тропе, которая вилась над горным речным обрывом. Товарищ Иванов обдумывал, как бы намекнуть красноармейцам на нежелательность допроса, но ничего не мог придумать. Один из отряда довольно безразличным тоном сказал:

— А вот, там, на берегу, что-то лежит, как будто человек...

Все посмотрели в указанном направлении. Действительно, на каменистом берегу речки, наполовину в воде, лежало человеческое тело, которое могло иметь отношение только к генералу Буланину и больше ни к кому. Отряд разыскал более или менее подходящий спуск к реке, и на её берегу обнаружил бесчувственное тело генерала Буланина. Его вытащили совсем на берег, и товарищ Иванов приложил своё ухо к сердцу.

— Похоже, что жив. Давайте искусственное дыхание…

Тело генерала Буланина разложили на камнях и постепенно выдавили из него около полведра воды. Голова генерала Буланина была разбита в нескольких местах, волосы были в крови, правая рука была, по-видимому, переломана.

— Нужно тащить, — сказал товарищ Иванов,— приготовьте что-нибудь вроде носилок. Но раньше нужно поднять его наверх на тропу.

Пограничники были дюжие ребята, но всё-таки подъём на тропу был очень труден. И вот, во время этого подъема генерал Буланин издал нечто вроде слабого стона. Наверху пограничники соорудили из ветвей и поясных ремней и прочего нечто вроде носилок, и отряд двинулся дальше, к озеру.

Товарищ Медведев полусидел на своей кровати, к которой было приставлено нечто вроде пюпитра. На этот пюпитр товарищ Медведев мог кое-как положить свою переломанную руку. Он уже успел научиться зажигать спички одной рукой. Вся комната было наполнена легким сизым дымом.

Товарищ Медведев курил одну папироску за другой и в меру своих скромных сил пытался думать.

Думы оказывались пессимистическими. Мало того, что рука переломана, да ещё и в Москве его, Медведева, репутация, конечно, подмочена очень сильно. Людей арестовывали, ссылали, расстреливали, а какая-то организация существует под самым носом. Тут Берман был прав, существует. И ещё какая! Товарищу Медведеву начинало казаться, что дом №13 с его распределителем и буфетом, с властью и прочим в том же стиле начинал качаться под его, товарища Медведева, ногами; вот, поправится Берман, и он-то уж его, Медведева, съест. Конечно, оставались таинственные папиросные окурки и таинственная беседа Бермана со Светловым, но товарищ Медведев очень хорошо понимал, что для Москвы всё это не будет иметь решительно никакой убедительности, даже и соваться не стоит.

Кто-то постучал в дверь. Медведев крикнул: “Заходите!” В комнату вошёл санитар и доложил:

— Так что, товарищ Иванов просит разрешения...

Столь скорого возвращения майора Иванова товарищ Медведев всё-таки не ожидал, значит, опять что-то такое случилось.

— Позови его сюда ...

В комнату вошёл товарищ Иванов всё с тем же, ничего не выражающим деревянным лицом, которое, впрочем, на этот раз возглавлялось основательной шишкой на лбу. Он был грязен и обмундирование было порвано.

— Ну что? — нетерпеливо спросил товарищ Медведев.

— Так что, разрешите доложить, в засаду попали.

Товарищ Медведев только свистнул и стал ждать дальнейших разъяснений.

— Мы, — продолжал товарищ Иванов, — нагнали, было, генерала Буланина. Он убил одного проводника и пытался убить другого.

Товарищ Медведев свистнул ещё раз.

— А это с чего?

— Не могу знать. Надо полагать, деньги. Генерал натолкнулся на той же тропе на какого-то, не знаю, то ли попа, то ли отшельника, потом тот говорил, что он агент Коминформа и едет с инструкциями и деньгами куда-то в Китай. Похоже. А денег было много. В валюте. Сам считал и запечатал.

— А где эти деньги теперь?

— Обратно у этого попа. Так что, генерал убил сына Чжо-Мина, стрелял в него самого, только Чжо-Мин успел сбежать, а нас обнаружили и обстреляли, однако, без потерь. Сами знаете, тайга...

— Знаю. Сам так делал.

— Так что мы и повернули. И попали в засаду. Пришлось разоружиться. А с засадой был и Чжо-Мин, собирался повесить генерала, там был ещё какой-то русский, который всем распоряжался.

— Светлов? —с жадностью спросил товарищ Медведев.

— Не могу знать. И этот самый мужик Дубин. Ну, Чжо-Мин собрался вешать генерала, а тот вынул револьвер, и то ли убил, то ли ранил и Чжо-Мина, и вот того бродягу, который там на мосту... Вы сами знаете.

— Знаю, знаю, дальше.

— Но бродяга и Чжо-Мин успели броситься на генерала, и все свалились вниз. Генерала мы потом подобрали верстах в двух на речке. Без сознания. Сейчас представили его в околоток.

— Садитесь, — сказал Медведев, — берите папиросу. Отчего вид у вас такой растерзанный?

— По откосам лазили. А так — ничего. Домой я не заезжал, потому что, как я понимаю, дело может быть срочное.

— Срочное! — саркастически сказал товарищ Медведев. — Вот уже, кажется, года два тянется. Это, значит, отряд перебили, авто в воду спустили, мне руку переломали, товарищу Берману чуть череп не размозжили, аэродром сожгли, наш дом подожгли, теперь вот генерала Буланина... а что, собственно, с ним?

— Полагаю, рука сломана, череп повреждён, воды наглотался, а что больше не могу знать…

— Но из отряда никто не убит?

— Никак нет. Ни убитых, ни раненых.

— Их всех нужно изолировать. Такое обращение со стороны врага размагничивает бойцов, понижает дух непримиримости... А этого Светлова вы видали?

— Точно так, видел. Должно быть, это всё-таки он.

— Ну, что он?

— Серьёзный мужчина, — неопределённо ответил товарищ Иванов. — Собирался генерала Буланина повесить. Чжо-Мин уже и верёвку приготовил. А потом почему-то дали уплыть.

— Может быть, не успели стрелять?

— Нет, для стрельбы время было.

— Непонятно. А сколько денег было у этого то ли попа, то ли эмиссара?

— Около двадцати тысяч английских фунтов и около ста тысяч американских долларов.

— Ого, это деньги! — товарищ Медведев даже свистнул.

— Кроме того, у самого, генерала оказался платиновый портсигар, кажется, очень тяжелый.

— Так. Какая у вас гипотеза по этому поводу, товарищ Иванов?

На деревянном лице товарища Иванова чуть-чуть проступило нечто вроде раздражения.

— Был ли этот поп эмиссаром или не был, мы этого не знаем. А Чжо-Мин с его сыном были нашими людьми, и генерал Буланин это знал. Чувствовал он у нас, конечно, непрочность. Самая обыкновенная мысль: деньги есть, и большие деньги, можно сбежать и жить спокойно.

— Н-да, товарищ Иванов, — сочувственно сказал Медведев, — спокойствия у нас маловато, всё борьба и стройка, стройка и борьба. Нужна привычка. Закалка... Я всё-таки пойду и опрошу ваших пограничников...

Медведев с трудом и с помощью товарища Иванова поднялся с койки и, уходя из комнаты, запер за собою дверь на ключ и ключ положил в карман больничного халата.

Пограничники сидели в комендатуре со сконфуженным видом, сквозь который всё-таки проступало плохо скрытое удовольствие — дёшево отделались. Их допрос ничего не дал товарищу Медведеву, люди давно были приучены не говорить ничего вне пределов крайней необходимости. А в затруднительных случаях принимать баранье выражение лица. Покончив с опросом пограничников, товарищ Медведев приказал сейчас же отвезти их в какой-то, ныне пустующий дом отдыха…

— А вы, товарищ Иванов, идите домой и ложитесь спать.

Товарищ Иванов снова вспомнил о своей востроносенькой жене. Хорошо бы завалиться куда-нибудь в другое место, но другого места не было. Он распрощался с Медведевым и отправился пока что в распределитель. Товарищ Медведев, всё ещё неся перед собою на кронштейне свою раненую руку, прошёл в свою комнату, открыл ключом дверь и, подойдя к койке, обнаружил приколотый к подушке какой-то клочок белой бумаги. Как он мог сюда попасть? Может быть, был врач и приколол что-то касающееся Буланина? Товарищ Медведев вынул булавку, заколотую в подушку, и развернул бумажку. Это был маленький клочок, в половину формата открытки, и на нём мелким, твёрдым, ясным почерком было написано: “Всякие разговоры о папиросах смертельны.”

Товарищ Медведев как-то не сразу сообразил, в чём дело. И, когда сообразил, то своей здоровой правой рукой вытер проступивший на лбу холодный пот.

Это был, конечно, почерк этого Светлова. Как могла его записка попасть сюда? Товарищу Медведеву было совершенно ясно, что вместо булавки с запиской, в постель совершенно так же могли быть воткнуты другие булавки — с ядом. Такой способ имелся в данном учреждении, и Медведев был о нём достаточно хорошо осведомлён. Он, Медведев, полагал, что находится в полной власти у Сталина, может быть, даже и у Бермана, но теперь, оказывается, он находится в полной власти и у этого Светлова. И что Светлов по каким-то причинам предпочитает предупредить Медведева об опасности разговора о папиросах, вместо того, чтобы прямо отправить его на тот свет. И, кроме того, откуда мог Светлов знать о коробочке с окурками? Медведев говорил об этой коробочке только с одним человеком — с генералом Буланиным. Судя по рассказам майора Иванова и красноармейцев, у генерала Буланина не было времени разговаривать на эту тему со Светловым. Что всё это могло бы означать?

Товарищ Медведев присел на край своей койки и, простирая куда-то вперёд свою раненую руку, попытался собрать все свои мысли в какой-то кулак. Что всё это могло значить? И кто мог войти в эту комнату за минут тридцать его отсутствия? Правда, запасные ключи от всех палат были у санитаров. Запрятав бумажку в карман халата и пошатываясь от неожиданности, товарищ Медведев пошёл в комнату дежурных санитаров. В комнате был только один из них. Он сидел у окна и читал какую-то книжку. При входе товарища Медведева он поспешно вскочил на ноги. Товарищ Медведев посмотрел на доску с запасными ключами, нет, ключ от его комнаты висел на месте. Товарищ Медведев, всё ещё тяжело дыша, уставился на санитара, который перепугался от одного этого взгляда. У санитара было простейшее в СССР деревенское лицо, украшенное курносым носом и часто мигающими глазами, и никаким заговором от него никак и не пахло. Некоторое знание людей товарищ Медведев успел приобрести за время своей службы.

— Где доктор? — спросил он сурово.

Санитар был так перепуган, что вместо ответа стал лопотать что-то мало понятное.

— Где доктор, спрашиваю я тебя.

— Н-не м-могу з-нать. . . Надо быть, у этого генерала, которого только что привезли.

Товарищ Медведев оглянул всю комнату, как бы ища в ней какого-то ответа. Нет, ключ висел, как полагается.

— А ты давно здесь сидишь?

— Так что, больше часу. Может и два.

— Никто сюда не заходил?

— Никак нет, никто.

— Я куда-то засунул ключ от своей комнаты, возьми запасной и открой мне. Впрочем, сиди, я и сам открою...

Товарищ Медведев подошёл к доске и, раньше чем снять ключ с крючка, внимательно осмотрел и доску, и крючок, и ключ. Всё это было чуть-чуть запылено, и никак нельзя было предположить, чтобы этот ключ только что был снят с крючка и снова повешен на него. Значит, у кого-то, здесь в этом доме был ещё и третий ключ. Значит, кто-то, то есть, в конечном счёте, тот же Светлов, был здесь почти как у себя дома. А он-то, Медведев, ещё уверял Бермана, что никакой организации в его отделе нет. Вот, арестовывали, сажали и расстреливали, собственно говоря, кого попало, а тут, вот, под самым носом… булавка с запиской.

— Разыщи доктора и скажи ему, чтобы пришёл ко мне после перевязки генерала Буланина, — приказал Медведев санитару.

— Слушаюсь.

Товарищ Медведев вернулся в свою комнату и улёгся на койку, предварительно осмотрев все подушки и простыни. Он понимал, что Светловская записка не была пустой угрозой. Если Светлов имел возможность устроит всё то, что он устроил в Медведевском отделе за последнее время, то он, конечно, мог ликвидировать и его, Медведева. Но вообще всё оказывалось совершенно непонятным. Вот, генерал Буланин вырвался всё-таки живым, могли бы ведь пристрелить и его... Какой-то отшельник с какими-то деньгами в валюте… Беседа Бермана со Светловым... У товарища Медведева возникло то чувство, которое так часто посещало товарища Чикваидзе, чувство полуслепого щенка, попавшего в какое-то машинное отделение, где вертятся всякие валы, шестерни, зубчатки и прочее. До сего времени товарищ Медведев искренно полагал, что всю конструкцию этого машинного отделения он знает наизусть. Теперь оказывается, что есть какие-то вещи, о которых он не имел никакого понятия. Так, как, если бы зная механику, но не имея никакого понятия об электричестве, он стал бы ковыряться в каком-то очень мощном генераторе, да, костей не переломает, но убьёт током. Тут, кроме валов, шестерёнок и зубчаток, был ещё какой-то ток, присутствие которого товарищ Медведев начал ощущать только сейчас. Почему Берман так охотится за Светловым? Это было или казалось совершенно понятным. Но почему Светлов выпустил из своих рук и Бермана, и Буланина? Почему, вместо булавки с запиской, не были воткнуты булавки с ядом? И как эта булавка могла попасть сюда?

Всё это было совершенно непонятно. Но если он, товарищ Медведев, не смог понять какой-то таинственной силы этого машинного отделения за целых лет тридцать, то как ему понять её сейчас? Плюнуть на всё и делать так, как делает вот майор Иванов — исполняет все приказания и старается не отвечать ни за какое. Когда-то ведь уберутся из его отдела и Берман, и Светлов, а там пусть они разделываются друг с другом, как хотят.

Этот план принёс товарищу Медведеву некоторое успокоение. Но ненадолго.

В дверь постучали. Вошёл жовиальный доктор всё с тем же запахом одеколона, коньяку и сигар, и всё с тем же бегающим и готовым к услугам взглядом.

— Вы меня искали, доктор? — спросил товарищ Медведев.

Доктор изумлённо поднял брови.

— Никак нет. Не искал. Мне санитар передал, что вы меня потребовали.

— Да, я хотел вас видеть. Во-первых, что-то усилились боли в руке. Во-вторых, что с генералом Буланиным?

— Руку мы посмотрим. С генералам Буланиным, я боюсь, дело безнадёжное. Перелом руки и трёх ребер, проломы в черепе, кажется, сотрясение мозга, большая потеря крови, а годы его уже не те. Полагаю, что до утра он доживёт.

— Он в сознании?

— Никак нет. В бреду.

— Что он говорит в бреду?

— Я не очень обращал внимание. Там сидел человек от товарища Бермана и записывал. Я был слишком занят перевязкой. Что-то, кажется, о власти, медведях, почему-то несколько раз говорил о каких-то папиросах…

— О медведях? О папиросах?

— Точно так. Но, повторяю, я слушал очень невнимательно. Черепные раны требуют очень серьёзного внимания. Я вызвал университетского специалиста по черепным операциям, но, я полагаю, что это всё равно безнадёжно... Может быть, генерал Буланин до утра доживёт, но, может быть, даже и до утра не протянет. Сердце очень плохо работает...

— Так что ... — тут товарищ Медведев слегка запнулся, ему очень хотелось ещё раз спросить о папиросах, но он понял, что это было бы неосторожно. — Так что… Ах да, о моей руке, что-то снова стала побаливать...

— Это, к сожалению, неизбежно. Боли ещё будут возвращаться, в особенности при перемене погоды.

— Ну, что ж, — с деланным равнодушием сказал товарищ Медведев, — придётся потерпеть, я вас больше не задерживаю.

Жовиальный доктор ушёл, элегантно раскланявшись с товарищем Медведевым. Тот откинулся на подушку, в которой ему всё ещё мерещились отравленные булавки, и снова стал думать.

Человек от Бермана, значит, был уже у постели раненого генерала Буланина. Значит, Берман, во-первых, сейчас же узнал о прибытии отряда и, во-вторых, имел какие-то основания предполагать, что в бреду генерал Буланин что-то может сказать. Значит, дальше товарищ Берман что-то знает о папиросах. Может случиться и так, что товарищ Берман заподозрил Медведева и в слежке, и в попытке выкопать Берману какую-то яму. Да, машинное отделение Советской власти пронизано какими-то токами, о которых даже он, Медведев, даже и лет за тридцать своей работы не имел, как оказывается, никакого представления. Нужно всё-таки пойти к Берману ...

Товарищ Берман полулежал на мягком кожаном кресле, на голове у него лежал пузырь со льдом, черты лица товарища Бермана заострились и приобрели ещё большее сходство с каким-то насекомым, огромным для насекомого, маленьким для человека, но как-то одинаково чуждым и насекомому, и человеку. Товарищ Медведев снова ощутил не то, чтобы страх, но что-то очень близкое к страху.

Товарищ Берман сделал скупой жест рукой, провожавший Медведева санитар пододвинул ему кресло и помог усесться.

— Достань мне папиросу и зажги спичку, — приказал товарищ Медведев санитару и только после этого обратился к Берману с полувопросом:

— А можно у вас курить?

На что Берман ответил очень коротким кивком головы. Товарищ

Медведев закурил папиросу, санитар ушёл из комнаты, и оба собеседника остались с глазу на глаз. Некоторое время молчали оба. Медведев курил, а Берман равнодушно смотрел на струйки дыма, нужно же было на что-то смотреть?

— Итак, я полагаю, товарищ Берман, что вы уже информированы о нашем последнем провале.

Товарищ Берман молча и коротко кивнул головой.

— Я должен сознаться, товарищ Берман, что лично я ... лично я ... не понимаю решительно ничего.

Товарищ Берман ещё раз кивнул головой, так же коротко и так же молча. Медведева этот кивок даже несколько обидел, как будто его непонимание было чем-то для Бермана само собою разумеющимся.

— Повторяю ещё раз, вся эта история свалилась на меня, как снег на голову, и я ни о чём информирован не был.

Товарищ Берман ещё раз кивнул головой:

— Даже и о том, что делается в вашем округе.

— Разрешите доложить, до приезда этого Светлова не делалось решительно ничего. Что-то стало делаться только с момента его высадки на станции Лысково.

— Я, товарищ Медведев, вовсе не обвиняю вас в служебной небрежности. Тем менее в сознательной небрежности. Однако, организация существовала, само собою разумеется, и до высадки этого Светлова. И вы её всё-таки не заметили.

Товарищ Медведев пожал своим здоровым плечом:

— Как можно было заметить то, что не проявляло никаких признаков какой бы то ни было деятельности.

— А теперь, вот видите, проявляет. Вы опрашивали участнков отряда?

— Точно так! В общем, попали в засаду. Как и следовало ожидать.

— Почему следовало ожидать?

— За озером было, конечно, установлено наблюдение, и отряд перехватили по дороге. Сопротивление было, конечно, совершенно невозможно. Но опять вопрос, почему они выпустили генерала Буланина?

— Почему выпустили?

— Не стреляли. Я опрашивал, было ли у бандитов время стрелять по упавшему в речку человеку? Все говорят, время было. Стреляли? Нет, не стреляли. А если человек попал в речку, то мог и утонуть, мог и выбраться на берег. Значит, не хотели стрелять. А знали, кто он такой, там чуть не целое судебное заседание было.

Берман опять кивнул головой.

— Да, я тоже опросил старшину и двух солдат. Жаль, что вы этого майора Иванова домой отправили.

— Так ведь все говорят одно и то же. Генерала Буланина Светлов собирался повесить, а потом почему-то дал возможность спастись.

— Кто этот человек, который выдавал себя за эмиссара Коминформа?

Товарищ Медведев изумлённо поднял брови.

— А я думал, что вы это знаете. Майор Иванов что-то, по разведочным данным, слыхал о каком-то отшельнике или ламе, или знахаре, чёрт его знает, который жил в пещере и занимался всякой чертовщиной, майор Иванов полагает, что он именно н был “эмиссаром”.

— Ни о каком эмиссаре я ничего не знаю. Сколько у него было денег с собой?

— Майор Иванов говорит, около двадцати тысяч английских фунтов и около ста тысяч американских долларов.

Эта цифра не произвела на товарища Бермана никакого впечатления.

— Плохо то, что документы, которые были посланы с вашим китайцем, попали в руки этой банды, если она сумеет их расшифровать. А о каком медведе и о каких папиросах говорил в бреду генерал Буланин?

Глаза товарища Бермана как будто по-прежнему следили за струйками папиросного дыма, но товарищ Медведев не столько видел, сколько чувствовал, как их взгляд сейчас сконцентрировался на лице товарища Медведева.

— Не имею никакого понятия. Товарищ Иванов предполагает, что генерал Буланин просто-напросто предполагал сбежать за границу. У него был очень тяжёлый платиновый портсигар. Большая ценность. Остальное генерал Буланин, по-видимому, пытался извлечь из этого, яко бы, эмиссара ...

— Так он бы бредил о портсигаре, а не о папиросах...

— Не могу знать. У меня в руках только кончики какого-то узла, а где этот узел, я и понятия не имею ...

— Я ещё раз повторяю, товарищ Медведев, что я не собираюсь вас в чем-либо обвинять, — в тоне товарища Бермана промелькнули кое-какие успокоительные и даже, может быть, дружественные нотки, которые заставили товарища Медведева насторожиться с головы до пят.

— По разным причинам, о которых я не имею права говорить, всё это засекречено в совершенно особом порядке, вот почему вы и не знали... и не знаете. Вы не волнуйтесь, вам, да и мне, прежде всего надо стать на ноги. И в данный момент не предпринимать ничего. Мы понесли поражение. Наш противник очень силён, сильнее, чем вы думаете. В наш центр я обо всём этом уже сообщил. Новых приказаний пока не будет. Придётся некоторое время переждать. Так что вы идите и отдыхайте.

Товарищ Медведев тяжело поднялся с кресла.

— Ничего в этом направлении не предпринимайте, — повторил ещё раз товарищ Берман, — и никому ничего не говорите. Всё дело связано с заграницей, и малейшая неосторожность может погубить...

Товарищ Берман не докончил, кого погубить? Товарищ Медведев посмотрел на своего собеседника сверху вниз и снова подумал о машинах и о токе. Да, были люди поумнее его и, вот, погибли. Теперь ему, Медведеву, стало ясно, что Берман его подозревает в слежке, и что выхода нет, или Берман съест его, Медведева, или он съест Бермана. Третьего не дано.

Майор Иванов, покинув товарища Медведева, сразу направился в закрытый распределитель дома №13. Там он почти по ценам царского времени закупил балык, икру, консервы, коньяк и прочее и с набитым портфелем, плюс ещё один пакет, вышел на улицу. На улице, у входа в распределитель, он натолкнулся на товарища Чикваидзе, в руках которого был такой же портфель и такой же пакет и который стоял на тротуаре с видом явственной нерешительности. Сотоварищи по работе столкнулись почти нос к носу. Чикваидзе сказал: “Извиняюсь”, отступил шага на два назад и только тогда узнал Иванова.

— А, — сказал товарищ Чикваидзе, — так это вы?

— Я, — ответил товарищ Иванов.

— Вот, — горьким тоном сказал Чикваидзе. — И выпивка есть, и закуска есть, а деваться некуда!

— Почему это деваться некуда?

— Вернётся, — кратко сказал товарищ Чикваидзе.

— Кто вернётся?

— Стерва, — кратко ответил Чикваидзе.

— Какая стерва?

— Морская корова, — пояснил товарищ Чикваидзе и, заметив, что товарищ Иванов занят какими-то иными мыслями и не совсем понимает, кто именно есть морская корова, стал пояснять дальше.

— Вот эта самая Серафима, из Лыскова. Выписалась из больницы. Вернётся. Куда теперь пойду?

Товарищ Иванов только сейчас ясно понял, что и ему, собственно говоря, идти некуда, дома будет торчать востроносенькая супруга, а та, так, по крайней мере, казалось товарищу Иванову, стремилась всунуть свой востренький нос в самые сокровенные мысли и дела товарища Иванова. А и мысли, и дела товарища Иванова были слегка запутанными.

— Гм, — сказал товарищ Иванов. — Какого же ты чёрта с ней связался?

И сразу понял, что вопрос был глуп, он сам, ведь, тоже связался и сам теперь не может точно ответить, на какого, собственно говоря, чёрта.

— Гм, — мне домой что-то тоже идти неохота, там, вероятно, гости, а мне бы выпить, закусить, подумать и лечь спать.

— Подумать? — презрительно сказал товарищ Чикваидзе. — О чём тут думать? Деваться, вот, некуда. А эта стерва опять мебель переставит…

— Мебель? — рассеянно переспросил товарищ Иванов. — Если мебель, то еще чёрт с ней. А куда бы, в самом деле, завалиться?

Оба собеседника стояли на тротуаре и смотрели друг на друга взаимно сочувственными взглядами.

— К Марковне, — сказал товарищ Иванов решительным тоном, — далеко, да чёрт с ним, ты Марковну знаешь?

— Я тоже думал, разве удобно?

— Устроим так, что будет удобно. Мы с тобой сейчас вроде безпризорников. Пошли!

Товарищ Иванов решительно зашагал, и товарищ Чикваидзе старался от него не отставать. Прошли две-три полностью освещённых улицы, потом вступили в полосу полуосвещённых, потом пошли совершенно неосвещённые окраины, где товарищ Иванов от времени до времени дружески предупреждал товарища Чикваидзе:

— Тут яма, осторожнее. Тут куча мусора. Тут ров. Иди за мной, след в след, иначе ноги поломаешь.

Товарищ Чикваидзе молча повиновался и старался идти след в след. Уже было почти совсем темно, и осенний сибирский ветер нёс редкие, но крупные капли дождя.

Этак через полчаса очень усиленной ходьбы, собеседники очутились перед забором, за которым стоял плохо видимый в темноте, по-видимому, деревянный дом. Товарищ Иванов, поковырявшись у калитки, открыл её, а пса, который с лаем бросился было на него отбросил ударом сапога, показывавшим его значительную тренировку в области футбола. Дверь дома приоткрылась, и в ней показалась какая-то фигура, вооружённая керосиновым фонарем.

— Кого тут черти носят? — спросила фигура хриплым, но всё-таки женским голосом.

— Свои. — Кратко отвечал товарищ Иванов и, лягнув пса ещё раз, зашагал по деревянным доскам к открытой двери.

Товарищ Чикваидзе шёл след в след, оглядываясь, однако, и на пса. В дверях стояла женщина, фигура которой совершенно точно определялась русской поговоркой: “Поперёк себя толще”. При ближайшем рассмотрении она оказалась бабой лет под пятьдесят, с заплывшими жиром глазками и с выражением страха во всем её облике.

— Ничего, — сказал товарищ Иванов успокоительно, — мы не по службе. Не с ордером, а с выпивкой.

— Да мне что, да разве ж я... По мне хоть бы с ордером, а вы заходите, погода-то какая...

Баба отодвинулась в сторону, давая проход собеседникам. Товарищ Иванов стряхнул со своей шинели капли дождя, как отряхивается собака, вылезшая из воды, и сказал дружественно деловитым тоном:

— Ты вот что, Марковна, устрой нам стол и две постели на ночь. Кто сейчас у тебя?

— Никого, голубчик, нетути, как есть никого, одна я.

— Гм, — сказал товарищ Иванов, — понимаю. Так ты нас проводи, куда надо.

Баба закрыла дверь и задвинула её деревянным засовом, пошла вперед, освещая путникам путь, и провела их в комнату, которую при свете фонаря нельзя было осмотреть толком.

— Я чичас, чичас, голубчики.

Баба влезла на стул, с него на стол, и зажгла висячую керосиновую лампу. Когда эта лампа разгорелась, товарищ Чикваидзе увидел довольно просторную комнату со столом посередине, с двумя широченными кроватями, со стульями и какими-то картинками на стенах. Товарищ Иванов положил на кровать свой портфель и пакет, снял шинель, отряхнул её и повесил на какой-то гвоздь. Товарищ Чикваидзе сделал то же самое.

— А у тебя, Марковна, ничего горячего случайно нету? Закуски у нас вдоволь, а горячего нет ничего.

— Борщ есть, правда, вчерашний, со свининой, я вам, голубчики, всё это в момент оборудую... Вот чичас скатерть и посуду, пока вы там закусывать будете, я и борщ, и постели ...

Залитые жиром узенькие глазки перебегали с Иванова на Чикваидзе, выражение страха сменялось выражением беспокойства, а выражение беспокойства — чем-то вроде глубокого удовлетворения.

— Это тут малина, — пояснил товарищ Иванов товарищу Чикваидзе, — сейчас пустая ...

— Какая там малина, сохрани вас Господи, меблирашка, да и всё. Бывают, конечно, озорные ребята, да разве ж я разберу, неграмотная я совсем, где уж мне разобраться...

— А ты, Марковна, брось, — успокоивающе сказал товарищ Иванов, мы и тебя знаем, и твою малину знаем. И ты, и малина, нам нужны, иначе сгнила бы ты давным-давно где-нибудь на Колыме. Так что, ты не беспокойся и не болтай языком зря, а накрывай на стол.

— Ну, вот, завсегда напраслина, сказала Марковна для приличия, и исчезла.

Собеседники молча стали разворачивать свои пакеты и раскрывать свои портфели. Марковна вернулась через несколько секунд, отодвинула в сторону принесённые деликатесы и оставшуюся свободной часть стола накрыла грязной скатертью. Потом на скатерти появились стопки, кружки, тарелки и всё прочее. Товарищ Чикваидзе достал из кармана нож со штопором, откупорил литровую бутылку водки, налил полную кружку и, не ожидая дальнейших приготовлений, выпил эту кружку почти залпом.

— Что ж ты? — укоризненно сказал товарищ Иванов. — Без закуски, на пустой желудок?

— Не могу, — мрачно ответил Чикваидзе, — всё время тошнит.

— Отчего тошнит?

— От стервы, — лаконически ответил товарищ Чикваидзе.

Покончив с кружкой, товарищ Чикваидзе очень быстро и ловко открыл коробку килек, вытряхнул её содержимое на тарелку, взял пальцами несколько штук, отправил их себе в рот, и снова налил кружку.

— Да ты погоди, чего ты торопишься? — сказал товарищ Иванов.

Чикваидзе отхлебнул на этот раз только полкружки и тревожно посмотрел на бутылку.

— Не могу. Всё ещё тошнит. Только, вот, водки мало взял.

— Ну, у Марковны запас есть, ты уж не беспокойся.

По-видимому, это сообщение прекратило приступы тошноты. Товарищ Чикваидзе уселся на стул и стал накладывать на тарелку всякой твари по паре.

— Ты, я знаю, смеёшься, — сказал он, опорожнив остатки кружки. — А чего тут смеяться? Она, стерва, тут у меня сидит, — товарищ Чикваидзе положил ладонь на свою крепкую жилистую шею. — Хочу обратно, в Тбилиси перевестись. Не могу. Тошнит.

— Н-да, — сказал товарищ Иванов сочувственно, откашлявшись после первого глотка, — как это ты только влип?

— С пьяных глаз. А потом Берман. Чего-то ему эта стерва нужна...

— Была нужна, — сказал товарищ Иванов. — Была — и вся вышла.

Товарищ Чикваидзе с радостным ещё недоверием отставил в сторону новую кружку.

— Так теперь, говоришь, больше не нужна?

— Не нужна, — ещё раз повторил товарищ Иванов. — И потом какое товарищу Берману дело до твоих случайных связей? Пусть себе эта Серафима или устраивается при Бермане, или едет к себе обратно в Лысково, дом у неё там есть, хозяйство есть.. .

— Скандал будет, — нерешительно возразил товарищ Чикваидзе.

— А ты сделай так: когда её не будет дома, вынеси её вещи на площадку, а на дверь прибей записку… Ну вот вроде: “Пошла ты к чёртовой матери”.

Товарищ Чикваидзе посмотрел на товарища Иванова внимательно и даже пристально, как бы желая убедиться, собирается ли товарищ Иванов этим советом подвести его или не собирается. Но никакого подвоха во взорах товарища Иванова не было видно. Вид у товарища Иванова, несмотря на всю привычную деревянность лица, был усталый и раздражённый.

— Чёрт его знает, — сказал товарищ Иванов, — жили бы мы как люди, пришёл бы ты ко мне или я к тебе, выпили бы, закусили ... А тут, вот, в какой-то притон залезли, да и то ещё рады.

— На заповеднике было хорошо, — мечтательно припомнил товарищ Чикваидзе, — заберёшься в тайгу...

— Ну, это тоже для медведя, а не для человека, напьёшься в тайге, как свинья, и спишь под деревом, как медведь... Только и удовольствия .. .

Товарищ Чиквагдзе грустно и шумно вздохнул.

— Вот все говорят, что я баран. А я, ей-Богу, совсем не баран. В Грузии я умный. А здесь? Чёрт его знает, здесь. Вот навязалась баба. А ты говоришь, вещи выкинуть. У нас так не делается ...

— Да и у нас так не делалось. А сейчас что больше? Не выкинешь и вещи, и Серафиму, будет она на твоей шее сидеть, чёрт её знает сколько. Да ещё в какую-нибудь передрягу втянет!

Товарищ Чикваидзе вздохнул ещё более грустно и ещё более шумно.

— И некому научить. Человек я здесь новый. Разве я знаю?

— Никто не научит, — отрезал товарищ Иванов. — И никто не знает. Поумнее нас с тобою люди были, ты понимаешь, о ком я говорю, и кончили в подвале. Никто не знает. Один только чёрт, тот, может быть, знает...

Дверь в комнату раскрылась, и Марковна внесла дымящуюся миску борща. Товарищ Иванов прервал свои жалобы.

— А ты, Марковна, стаканчик, а?

— Оченно спасибо, — сказала Марковна, и сама налила себе кружку.

— Так ты говоришь, — спросил товарищ Иванов, — мы у тебя единственные постояльцы?

Марковна, глядя на товарища Иванова поверх края кружки, кивнула головой и, допив кружку, пояснила.

— Как есть, одни. Больше никого. Ваш Медведев всех разогнал. Кому охота? Разбежались кто куда. Совсем плохо. Не знаю, как и перебьюсь ...

— Это ты, Марковна, брось, — успокоительно сказал товарищ Иванов. — Перебьёшься. Если тебя пощупать, то и золото у тебя есть, и камешки есть, и соболя есть, брось прибедняться!

На жирном лице Марковны мелькнуло и исчезло выражение смертельного испуга.

— Да что ты, родной, какое там золото? Откуда золото? С борща этого, что ли, золото, наживёшь...

— Да ты не бойся, тебя не тронут. Вот, конечно, если нас с товарищем тут зарежут, тогда уж ты не жалуйся. А так не тронут. Ты у нас, можно сказать, как привада или прикормка. А что мы о тебе всё знаем, так ты уж не беспокойся! Не была бы нужна, давно бы нашли и золото, и камешки... А у тебя, может быть, солёные огурцы есть?

— Как же, как же, — обрадовалась Марковна перемене темы, — я чичас… Марковна исчезла за дверью.

— Вот тоже стерва-баба, — сказал Чикваидзе. — У нас, в Грузии, духан, как духан, пьют люди, поют люди, танцуют люди. Хочу в Грузию перевестись.

— Ну, мало ли ты что хочешь? Я бы, вот, тоже хотел…

— А что ты бы хотел?

— Ну, разные вещи. Вот, правда, я тогда мальчёнкой был. Взрослые выпивали. И скатерть, и закуски, и выпивка, и еда — сидят целый вечер, разговаривают, никто никого не боится. А мы — то в притоне, то в малине, то в берлоге. Ничего не поделаешь, такая эпоха.

Об эпохе товарищ Чикваидзе выразился нелитературно. Марковна принесла тарелку солёных огурцов и предпочла исчезнуть.

— Эпоха, — презрительно сказал товарищ Чикваидзе, — а ты мне скажи, что я один раз живу, или два раза живу?

— Надо полагать, один раз.

— Вот, — торжествующе сказал товарищ Чикваидзе, — один раз, да и тот псу под хвост, разве это жизнь?

— Как на войне, бывает, что и голову оторвёт.

— Голову, это чёрт с ней. Раз оторвало и кончено. А тут, вот хотя бы эта стерва. — Голос Чикваидзе стал интимно дружественным, — а ты меня, Иванов, не подведёшь вот с этой стервой?

— Тут и сам себя подвести человек может. Как сказать? По-моему, никакого риска нет. Берману Серафима больше не нужна, Медведев, в случае чего, за тебя заступится, а если ты её оставишь, она ведь тебя заест.

— Заест, — покорно сознался товарищ Чикваидзе.

— Я ещё подумаю, — сказал товарищ Иванов. — Устал сейчас. Да и водка в голову бросилась.

— Давай поспим, — предложил товарищ Чикваидзе и, не ожидая ответа, отодвинул на середину стола свою тарелку и прочее, положил локти на стол и голову на локти.

— Я только минут пять. Потом сразу проснусь.

Через две-три секунды товарищ Чикваидзе, действительно, спал. Товарищ Иванов докурил папиросу, пытался подумать и о Серафиме, и о самом себе, но никакие мысли в голову не лезли. Он поднялся со стула, взял с кровати свой электрический фонарик, хотел взять пистолет, но вспомнил, что пистолет отобрали таёжники, а дома он ещё не был и другой взять не успел. Пошарив по другой кровати, он обнаружил и положил в карман пистолет товарища Чикваидзе. Вооружённый таким образом, товарищ Иванов вышел на двор.

На дворе хлестал всё тот же крупный холодный дождь, под ногами хлюпала какая-то слякоть... Электрический фонарик выхватил из тьмы лицо того самого беспризорника, который несколько часов тому назад под крик: “Дяденька, дай, дай, дай папиросу”, — получил от товарища Иванова и пачку папирос, и таинственную записку Светлова, спрятанную в этой пачке.

— Ты тут что делаешь? — довольно глупо спросил товарищ Иванов.

Беспризорник дал непечатный, но совершенно исчерпывающий ответ.

— А Марковна говорила, что никого у неё нет.

— Ну, мы — это не в счет. Ты не бойся, тебя не тронут, директива такая есть.

— Чья директива?

— Пахана нашего.

— А почему?

— А это дело не мое. Директива, так директива. А ты пошёл вон. Не болтайся под ногами.

— Я, вот, набью тебе морду.

— Не набьёшь. И пистолет свой спрячь, захотим тебя ликвидировать, так никакой пистолет всё равно не поможет.

Беспризорнику было на вид лет шестнадцать-семнадцать. Говорил он непререкаемо авторитетным тоном, за его спиной стояла “своя бражка”, и силу этой бражки товарищ Иванов знал по своему служебному опыту. Вести дальнейшую дискуссию в таком неподходящем ни для какой дискуссии месте у товарища Иванова не было никакого желания. Да и цели не было никакой. Он плюнул и ушёл. Вдогонку ему, тот же беспризорник сказал тем же авторитетным тоном:

— Пей и не бойся, никто не тронет ...

Вернувшись в комнату, товарищ Иванов застал Чикваидзе всё ещё спящим. Товарищ Чикваидзе, по мнению Иванова, был хорошим парнем и вовсе не дураком, он был только новичком. Немудрено, что машина, в которой, как теперь стало выясняться, и сам товарищ Иванов понимал очень немного, была для товарища Чикваидзе и вовсе непонятной.

Товарищ Иванов снова сел за стол, отхлебнул глоток водки и закурил папиросу. Он, собственно, хотел посвятить вечер некоторым размышлениям, но размышления как-то плохо лезли в голову. Всё подавляло чувство какой-то обиды, вот, не совсем же он идиот, а, как оказывается, ничего он не понимал, и ничего он не достиг. Он и его жизнь, оказывается, зависят не только от Медведева и Бермана, но и от Светлова и даже от этого беспризорника. Ещё обиднее было ощущение того, что ему, товарищу Иванову, совершенно не на кого опереться. Вот те же таёжники под командой Светлова. Тоже “своя бражка”, уж те друг друга не выдадут. Не выдадут и беспризорники. Разница, правда, есть. Светлов — это одно. Беспризорники, или точнее, бывшие беспризорники — это воры, грабители и убийцы. Однако, даже и у них есть что-то свое. Товарищ Иванов знал, что некоторые и очень высокие чины милиции, и НКВД получают какие-то подарки от самых главных паханов, почему эти паханы и остаются безнаказанными, и если гибнет, то только всякая мелочь. Правда, и чинам случается попадать в подвал. Товарищ Иванов, может быть, в первый раз в жизни ощутил чувство абсолютного одиночества. Это одиночество он чувствовал как-то и раньше, но только теперь вот этот беспризорник довёл это чувство до грани сознания и обострил его почти до безнадежности. Что же делать? Ведь, собственно, даже и угла своего нет. Друзей нет. Товарищей нет. Семьи нет. Жены тоже нет, эта востроносенькая тоже вроде Серафимы, только, вероятно, поумнее.

Товарищ Иванов никогда в своей жизни не думал о таких вещах, как человеческая душа, не приходили они в голову и сейчас. Просто стало как-то очень тошно. Если бы он был позубастее, как, например, Медведев, тогда... А, впрочем, что тогда? То же самое. Товарищ Иванов ещё раз попытался думать, но это не выходило. Вместо мыслей, возникали мечты.

Вот, хорошо бы весной нагрузить лодку провиантом, охотничьей и рыболовной снастью, инструментами и дернуть в тайгу. Тайгу он всё-таки знал. Знал и то, что есть места, куда никакая власть не доберётся. Соорудить себе избёнку и хотя бы просто ждать. Будет какая-то война, да и ещё с какими-то атомными бомбами, лучше уж переждать. Незаметно для себя, товарищ Иванов стал даже подсчитывать, сколько может поднять лодка, сколько запасов он сможет сделать... В таком случае можно будет устроить и фальшивый ордер, потом иди и ищи! Словом, и лодка, и избёнка, и тайга начали становиться почти реальностью, обрастали всякими техническими подробностями, и к концу очередного стакана стали безусловной необходимостью, единственным выходом. Вот сволочь этот Светлев, мог же просто взять его с собою на заимку. Правда, откуда Светлов может знать, что у него, товарища Иванова, творится в душе? Вопрос о душе был сформулирован только в порядке обычного словоупотребления, как поговорка. Дальше этого товарищ Иванов пойти не мог. По всей его жизненной практике такие вещи, как Бог, душа, любовь, дружба и прочее были только устарелыми и привычными оборотами речи, которые не выражали, собственно говоря, решительно ничего конкретного. Но, всё-таки, было тошно. Вот, после лет двадцати службы сидит он в воровском притоне, воровски пьёт водку и не знает, вот, придёт он завтра “домой”, а дома, может быть, ордер на арест. Как- никак, сдались таёжникам без единого выстрела, позволили себя разоружить, да ещё и эта записка с беспризорником... Нет, уж лучше лодка и тайга. Нужно будет захватить хороший самогонный аппарат, в милиции есть целый склад конфискованных. А весной будут ягоды, осенью будет мёд. Можно будет жить...

Товарищ Чикваидзе поднял голову от стола и посмотрел на Иванова слегка осоловевшими глазами.

— Хочу в Грузию, — сказал он без всякого предисловия. — Там вино и солнце, тут тайга и водка. И Серафим там нет. Давай ещё выпьем и пойдём спать.

Товарищу Иванову не хотелось говорить ни о солнце, ни о вине, они молча выпили ещё стакана по два, потом товарищ Иванов не без труда стянул с себя сапоги, думал раздеться и дальше, но передумал, свалился и заснул. Снилась ему таёжная река, на реке лодка, нагруженная самогонными аппаратами, а в воде русалки, и все они были Серафимы Павловны. От такого зрелища товарищ Иванов проснулся, выпил ещё стакан и заснул окончательно.

Серафима Павловна, наконец, выписалась из госпиталя. Или, точнее, её выписали. Спина и прочие места ещё зудели, но ран уже не было, и, конечно, лежать в госпитале не было никакого смысла. Перед тем, как покинуть госпиталь, она попыталась получить аудиенцию то ли у Бермана, то ли, в худшем случае, у Медведева. И в том, и в другом ей было отказано, правда, после каких-то справок и разговоров и, правда, под тем объяснением, что и Берман, и Медведев больны и никого не принимают. Это всё могло быть, но это всё оставило в душе Серафимы Павловны осадок какой-то неуверенности.

Из госпиталя Серафиму Павловну отвезли на автомобиле, но уже не на легковом, а на санитарном. Выгрузили её перед общежитием сотрудников НКВД, где жили и Чикваидзе, и Иванов. От долгого лежания, потери крови, душевных переживаний и прочего такого ноги Серафимы Павловны передвигались с большим трудом. В доме был лифт, но он не работал, вероятно, с первого же дня его основания. Серафима Павловна, останавливаясь на каждой площадке лестницы, добралась до третьего этажа. Там на площадку выходило четыре двери, из которых одна вела в квартиру товарища Чикваидзе. К неописуемому удивлению Серафимы Павловны, перед дверью товарища Чикваид