Глава первая

1

Телевизор смотрел редко, только чтобы снять внутреннее напряжение. Ложь или глупость, лившиеся оттуда, забавляли Игоря, он успокаивался и сосредотачивался. Так было всегда, перед каждой “акцией”. Пусть даже она просчитана до малейших деталей, десятки раз прокручена в голове и проанализирована во всех мыслимых вариантах, но если ты вдруг начинаешь нервничать — пиши пропало. Лучше отложить или вовсе отказаться от затеянного. Хладнокровие, твердость, расчет, уверенность в поставленной цели. Иные прибегают к помощи стимуляторов. В его окружении это было запрещено. Слишком хорошо знал, чего это стоит и к чему может привести. Сколько человек “сгорело” почти на глазах. Деградация полная, тут ни дружбой, ни честью уже не пахнет. Запах другой — смерти. Игорь вспомнил о старом приятеле, Климе, с которым десять лет назад начинал свой путь. Тот никогда не занимался спортом, приходя в зал, где качались или боксировали другие ребята, только посмеивался. Но, щуплый и низкорослый от природы, он, после хорошей дозы амфетамина приобретал паталогические силы, становился крайне агрессивным и мог потягаться с тремя противниками. Вначале это не мешало делу. Но потом с Климом пришлось расстаться. Стал слишком неуправляемым. Кончалось все, как и предсказывали: четыре года назад в наркотическом угаре заперся с двумя девушками-заложницами в квартире, затем, возомнив себя Рембо, затеял стрельбу. Его “снял” снайпер с соседней крыши. Так это и происходит. Другой дороги нет. Тоже показывали по телевизору, как доблестно проведенную операцию по освобождению заложников. Ладно, проехали.

Сейчас Игорь находился в квартире один, ребята должны были подтянуться через полчаса. Перед ним светился экран, переключив несколько программ, он остановился на московском канале. Журналистка интервьюировала знакомую личность. Встреча с этим человеком у Игоря была давно, но знал он о нем достаточно. Сосуществовали на одном поле. В одних воздушных потоках. Мужчине было под пятьдесят, лет на десять старше, чем его визави Игорю по другую сторону экрана. Худощавое лицо, умный, чуть насмешливый взгляд, обаятельная улыбка, чувствуется воля, характер. Такие нравятся женщинам, даже лысина ему идет, словно родился с голым черепом. Похож на какого-то французского киноактера. Молоденькая журналистка, видно, тоже тает, разговаривая с ним. А он держит ее на поводке, размазывает вопросы, как кашу в тарелке, отвечает так, что не подкопаешься. Мастер слова, магистр ситуаций. Последнее время стал мелькать по телевизору довольно часто. Должность обязывает. И всегда ходит в штатском. Бегущая строка внизу напомнила телезрителям, что в прямом эфире — заместитель министра внутренних дел России Аршилов. Звоните по таким-то телефонам и задавайте вопросы. Генерал ослепительно улыбался, журналистка таяла. Не совсем идиллия, но близко к пасторали. Борьба с преступностью идет по всему фронту, все громкие заказные убийства вскоре будут раскрыты, криминальный мир отступает, но проблемы еще есть. Вот недавно конфискована крупная партия наркотиков “Набрать, что ли, номер?” — усмехнулся Игорь.

— Так вы утверждаете, Алексей Викторович, что мафии, как таковой, в России нет? — мило спросила девочка-журналистка.

— Такой, как в Америке — нет, — любезно ответил генерал.

Игорь посмотрел на часы. Хоть в этом Аршилов прав.

— Можно его даже уважать, — вслух произнес он.

2

“Прямой эфир”, как и многое другое на телевидении, был “прямым” только для дураков. На самом деле передача “Милицейский час” была записана накануне, а беседа с генералом Аршиловым вообще состоялась неделю назад, шестнадцатого июля, с организованными для натуральности несколькими телефонными звонками. Сейчас Аршилов уже находился на пути в Швейцарию. Поездка носила не официальный, а частный характер. Поэтому он даже воспользовался другим паспортом. Для близкого окружения на все эти четырнадцать часов своего вынужденного отсутствия он “растворился” на загородной даче. Так спокойнее. Аршилов знал все тонкости своей работы и работы спецслужб, не даром являясь профессионалом самого высокого класса. В “Шереметьево-2” его провожал всего один человек — полковник ФСБ Споров, приехавший в аэропорт заранее. В зале ожидания он передал Аршилову кожаный “дипломат” с сейфовыми замками. Между мужчинами состоялась короткая беседа. Судя по всему, процедура подобных встреч и поездок была наработана давно. Как и прохождение через таможенный досмотр, где все проблемы измели свое разрешение. Прежде, до своей нынешней должности, Аршилов возглавлял питерский РУОП, некоторое время работал в российском отделении “Интерпола”, а Споров — во вновь созданном Управлении перспективных программ, чье название ни о чем не говорило даже для работников других служб ФСБ. Обоих мужчин связывали давние отношения. Обменявшись прощальными рукопожатиями, они разошлись. Самолет взмыл в воздух, и пока Игорь Кононов в своей пустой квартире хмуро смотрел на улыбающегося с экрана Аршилова, сам генерал также хмуро глядел в темное окно иллюминатора, держа на коленях кожаный “дипломат”.

3

Вечером в кабинете главного редактора “Свежей газеты” раздался телефонный звонок. Абонент пробился не через секретаршу, а напрямую, а этот номер знал далеко не каждый. Более того, звонившему было даже каким-то образом известно, что именно сейчас в кабинете вместе с редактором находится Роман Корочкин — “золотое перо” московского журналистского бомонда. Вольный репортер сотрудничал с несколькими изданиями, ведя криминальные темы и, специализируясь на скандалах. “Свежая газета”, несмотря на свое осетриновое название, сильно отдавала желтизной, но читали ее во всех вагонах метро. Иногда, сквозь слухи и версии там мелькали дельные мысли, как жемчужины в выгребной яме. Корочкин обсуждал с главным редактором происшествие в Лужниках, где три дня назад зарезали азербайджанского торговца, после чего взбудораженная толпа кавказцев числом до пяти тысяч человек понесла труп насаженного на рашпиль соплеменника по Комсомольскому проспекту, скандируя: “Шайтаны! Скоты!” и громя попутно киоски и витрины магазинов. После чего их разогнал ОМОН, а несчастное тело еще долго валялось у обочины, завернутое в белую простыню. Статья Романа на эту тему вышла еще позавчера, сейчас он обсуждал с Бенедиктовым — стоит ли писать продолжение?

— Я вот что хочу подтянуть к этой истории, — говорил Корочкин. Он пригладил рукой пышную шевелюру, которой очень гордился, как и своими усами. Но эти “достоинства” были мелочью по сравнению с его действительно цепким умом, наблюдательностью и егерским чутьем на дичь. — Конечно, убийство в Лужниках — кайф! Но все это фарс, клоунада. Мамеды не знают, куда “жмурика” тащить, а менты сами себя испугались. Но есть тут одно зерно, из которого может вырасти деревце. Я имею в виду вражду между преступными группировками. Если развить тему. Перевести бытовуху в клановые разборки.

Бенедиктов молчал, попыхивая трубкой. Он знал, что журналист сам все скажет, можно и не расспрашивать, Корочкин, выждав пару минут, продолжил:

— Азербайджанца на рынке убили славяне, так? Этот спор между ними никогда не кончится. Как бы нас ни уверял твой любимый Аршилов, что преступность не имеет национальностей. Посчитай, сколько в Москве группировок и кто их возглавляет, какого племени. У меня на них пять чемоданов собрано. Чего молчишь?

— Слушаю.

— Помнишь солнцевского Флинта, которого взорвали вместе с “Мерседесом” на Неглинке? Давнее дело. Бывший комбайнер, а сумел возвыситься до такой степени, что у него даже генералы МВД в приемной сидели. Контролировал три десятка банков России. Как он на “черных” пер! Потому что делал свою, славянскую империю. Думаешь, война окончилась с его смертью?

— Империя распалась, — отозвался редактор, выпустив облачко дыма. Корочкин усмехнулся.

— Не скажи. Собирается по кусочкам. Это объективный процесс. И я знаю, кто этим занимается, хотя, возможно, он еще сам не предполагает, что происходит. Впрочем, он очень осторожен, чтобы открывать карты раньше времени. Это минное поле, по которому надо идти маленькими шажками.

— О ком толкуешь?

Пришла пора журналисту выжидающе помолчать, наслаждаясь заинтригованным лицом собеседника. Наконец, смилостивился.

— Ладно, некий Игорь Кононов, по кличке “Хмурый”. Фигура не столь известная, но емкая. Я на него уже полгода материал коплю. Один паренек приносит. Хмурый — бывший таксист, в самом конце восьмидесятых был в одной из бригад, которая охраняла первых наперсточников. Парень с головой, иначе, после гибели их лидера, где-то в девяносто третьем, не смог бы сплотить вокруг себя остальных. Его признали авторитетом. Вместе со своими ребятами влился в структуры Флинта. Рос, одним словом.

— Ну и? — новое облачно дыма поплыло в сторону журналиста.

— Ну и вырос! — сердито ответил тот, сам не понимая, почему злится и на кого. — Короче, следующая моя статья будет о нем, об этом Игоре Хмуром. Подвяжу к национальной теме. Страна должна знать своих героев. Есть там кое-какие пересечения интересов с наркотой. А это мой любимый конек.

Бенедиктов усмехнулся и неожиданно произнес:

— А ведь хочется, чтобы русские и кавказцы друг друга перерезали, да?

Журналист ничего не ответил, только взглянул косо, вновь поправляя пышную прическу. В это время и раздался телефонный звонок по личному аппарату. Редактор снял трубку, потом протянул ее Корочкину, пожав плечами:

— Тебя.

— Рома? — услышал журналист вкрадчивый голос. — Это ты вчера написал статью о “Луже”?

— А в чем дело? — вежливо отозвался Корочкин.

— Слушай сюда, олень фаршированный! — тон резко изменился, а акцент остался все тот же — южный. Бенедиктов нажал на кнопку “спикер-фон”, чтобы слышать разговор с абонентом. — Это говорю я, Махмуд, вор в законе, знаешь такого?

— Допустим.

— Ты не лепи темнухи. Мусора на “Луже” выступили за славян, но то что случилось — самый большой шаг к войне. Мы расставим акценты, понял? Сами разберемся. Замочим всех, кто воровские законы манает.

— Джихад? — нервно хихикнул Корочкин.

— Утри сопли, молокосос, а то лыбиться вообще перестанешь. Значит, так и пиши: Москва — столица Азербайджана.

Трубку резко бросили на рычаг, журналист поглядел на Бенедиктова, спорадически потирая руки.

— А утром мне звонили из Долгопрудного, — рассеянно сказал он. — Сказали, чтобы я написал о “черных” — пусть из Москвы валят, иначе всех засранцев перестреляют. Правда, назвали меня при этом “оленем жеваным”. Думаешь, начинается?

— Что у нас может начаться, когда все кончилось? — риторически отозвался Бенедиктов, разжигая трубку.

— Если врага нет, его надо выдумать, — думая о своем, произнес Корочкин. И принялся приглаживать пышную шевелюру.

Главный редактор насмешливо наблюдал за его плавными движениями. Наконец, не выдержал.

— Ты бы постригся, — посоветовал он.

4

Игорь выключил телевизор, прошелся по комнате. Если бы он знал, что в эту минуту о нем и “делах его скорбных” ведут задушевную беседу два милейших человека в редакции “Свежей газеты”, то лишь усмехнулся бы. Недоверие к журналистам, не понимающим или не желающим понимать сути происходящих в России процессов, давно сложилось в устойчивую неприязнь к ним. Похоже, они намеренно вводили читающий народ в аллергенное состояние на то или иное явление, ту или иную личность, угрожающую чьим-то интересам. Чьим? Демонизация, приклеивание ярлыков, подмена понятий, взгляд через зеркальное отображение, где правое выглядит левым и наоборот — известный прием действующий на умы и сознание безотказно с самых древнейших времен. Этой технологией пропитана вся история человечества. А по сути, с первой пробы “взять штурмом небо”, закончившуюся известно чем, Падением Денницы и ангелов, восставших на Творца. Но это уже иная история, хотя она связана со всеми другими, которые были, есть и будут в этом мире, пока не наступит конец.

Он мог бы многое порассказать Роману Корочкину на интересующую его тему. Если бы захотел. И о противоборствующих группировках, и о Флинте, и о себе самом, и о всей той подводной части айсберга, вершина которого видна читателям “Свежей газеты”. И о многом другом, более важном, что не замыкается на понятии “криминалитет”. Сейчас — да, мог бы. А десять лет назад — нет, поскольку за эти годы стал совершенно иным человеком. Метаморфоза, происшедшая с ним, была вызвана не только особым родом деятельности, но и другими причинами, глубинными изменениями создания, психики, всего образа существования. Познанием себя, общества, в котором он живет, пути, по которому оно движется, сил, которые ведут его в этом направлении, осмысление его прошлого и будущего. Способность мыслить аналитически, вникать и докапываться до корней, доверять не потоку слов, а Слову, вычленному из низ, — все это было заложено в нем изначально, но в последнее десятилетие стало решающим фактором в обретении того миропонимания, к которому он пришел. Сказались и те тонны литературы, перелопаченные Кононовым, где находились крупицы, зерна или россыпи истины, сохраняемы им в своем сознании. Очевидно, прозрение человека — такой же случайный дар, как и само рождение его. То же прорастание из небытия. И многие, очень многие так и уходят из жизни, не познав промыслительной сути своего предназначения, обделенные верой. Кононову иногда казалось, что он близок к пониманию этого, а порою вновь, как и любой думающий и сомневающийся человек, чувствовал беспредельную отдаленность от постижения смысла жизни. Но так и должно быть, если только ты не считаешь себя счастливым ловцом, ухватившим “Бога за бороду”.

Да, Игорь мог бы о многом порассуждать с Романом Корочкиным или его “патроном” Бенедиктовым, внимательно, каждый день просматривая всю прессу, но не видел в этом нужды. Может быть, в иной раз и в другое время. Всему свой срок. Сейчас же он просто расхаживал по комнате, посматривал на часы и ждал.

5

Кононов привык осмысливать в голове сразу несколько дел, которыми занимался на данном отрезке времени. Как шахматный мастер, державший в уме и разыгрывающий целую серию партий “вслепую” — одни из них только начинались, где важно было определиться в дебюте, в выборе тактики и стратегии боя, другие завязывались в многоходовые миттельшпильные комбинации, третьи приближались к финальному аккорду, но на любой стадии сохранялась опасность совершить невольную ошибку, “зевок”, потерять “фигуру” и, в конце концов, получить мат. Это все-таки, живые люди, не шахматы. И проигрыш тут гораздо весомее. Любой другой лидер на своем месте вел такие же многоходовые и многофункциональные игры и качество его работы зависело от способности неординарно мыслить и прогнозировать ситуации. Иначе ты не сможешь стать лидером — тебе верят, на тебя смотрят. Каждый малейший сбой ведет к потере авторитета. Затем может начаться грызня.

Несколько таких “партий” сейчас, летом 1998 года, и разыгрывались Кононовым. Время наперсточников, “лохотронов”, перегонка машин и прочая мелочь — отошло в прошлое. О том времени было и приятно, и горько вспоминать, но его уже нельзя воротить. Теперь стояли совершенно другие задачи. Прорабатывались иные акции. Одну из них Игорь условно окрестил “Хакер”, там велась долгосрочная программа и проигрывались серьезные дела. Она постоянно находилась под личным контролем Кононова. Здесь — будущее. Другой “маршрут” близился к завершению, связан он был с осетинской фальсифицированной водкой. Требовалось точно определить, в какой из наступающих дней кончить многонедельную операцию. Третье: нигерийский гашиш, попавший в разработку к Хмурому совсем недавно. Сейчас велись активные переговоры и отслеживание “хвостов”. Но тут еще было много неясностей, которые следовало “просветить”. Игорь ломал голову над этой проблемой с утра до вечера, а действовать надо было быстро. Висел на нем и легальный бизнес — клуб, ночной бар с дискотекой, прочие заведения, в которых имелась своя доля и где постоянно приходилось что-то улаживать. И каждый день — новые, заманчивые предложения, требующие тщательного анализа, трезвого математического расчета. И оперативные, текущие дела, от которых никогда и никуда не деться. Ежедневно и ежечасно. А личная жизнь? Иногда Игорю казалось, что ее и нет вовсе. По крайней мере, теперь, в это смутное время. Может быть, она наступит потом? Хмурый, получивший свое прозвище за то, что почти никогда не улыбался, лишь усмехнулся своим мыслям. А не рано ли задумываться над тем, что может быть “поздно”? Но разве ты знаешь ото час, от которого так стремишься уйти или оттянуть его приближение? Нет, не ведаешь, каким бы сильным не был Наконец, ожидаемый звонок в дверь прервал его размышления.

6

В одной из дискотек Юго-Запада столицы вспыхнула потасовка. Причем, между девушками. Парни отступили в сторонку, окружив дерущихся фурий кольцом, гремела музыка, блики света играли на искаженных яростью и хохочущих лицах. Зрелище и в самом деле было до уморительности забавное, но и жутковатое, поскольку девицы (а было их в свалке штук десять-двенадцать), лупили друг друга и руками, и ногами, и головами. Царапались и рвали волосы. Что они там не поделили — понять было трудно. Скорее всего, они попросту принадлежали к двум враждующим группировкам. Таковые часто собираются в родном микрорайоне, а встретив чужаков на свое территории — гонят их прочь. По методу взрослых. А возможно, девицы обкурились травкой или наглотались “экстази”, хотя последнее “средство” для повышения тонуса вроде бы и не должно было привести их в подобную ярость. Но одно верно: любой наркотик изменяет психику разумного человека.

Дерущимся девушкам, одобрительно подбадриваемых криками, было на вид лет шестнадцать-семнадцать. Особенно среди них выделялась одно — гибкая кареглазая блондинка, с изящными, чуть ли не аристократическими чертами лица, которую можно было бы представить где-нибудь в бальном платье на выпускном вечере юнкеров, но никак не здесь, в самой гуще событий. Сейчас ее наряд составляли кожаные брючки и майка с цветастым американским флагом. Очевидно, она-то и являлась заводилой, лидером среди своих юных подружек. Именно к ней относились их громкие крики:

— Лера! Лера! Врежь ей!

И блондинка с азартом, почти весело дралась с соперницами, которые начинали отступать, прорывая кольцо мужского окружения. Может быть, через минуту-другую все бы и закончилось, но тут внезапно появилась вызванная кем-то милиция. Музыка смолкла. Зажгли верхний свет, прояснивший картину боя, окровавленные носы и вырванные волосы разной масти. Парни потеснились еще дальше к стенкам, а бравые служители общественного порядка стали хватать и победительниц и побежденных без разбора, уволакивая их на улицу. Там девушек погрузили в милицейский уазик и повезли в отделение, уже знакомое им всем по прежним стычкам.

В “обезьяннике” амазонки несколько успокоились, начали приводить себя в порядок, достав косметички и зеркальца. Теперь соперницы как-то лениво, даже нехотя обменивались забористыми фразами, но настоящая вражда и злость остались там, на дискотеке, на поле брани. Здесь были все равны и делить больше нечего. Предстояло коротать длинную ночь. Спустя полчаса Лера подошла к решетке и скромно, как провинившаяся школьница, попросила:

— Сержант, можно тебя на минутку?

— Ну? — угрюмо отозвался тот.

— А капитан Евсеев тут?

— Зачем тебе, красавица?

— Позови. Дело есть. В накладе не останешься.

7

В квартиру к Игорю вошли четверо — двое в милицейской форме и двое в штатском. Лица сосредоточены, серьезны.

— Все готово, ждут, — сказал с погонами лейтенанта, ему было лет тридцать. Над верхней губой — небольшой ровный шрам.

— Как говорится: барышня легли и просют! — добавил один из “штатских”, крупный и плечистый. — Может быть, тебе все же не ехать?

— Надо, Сережа, — ответил Игорь. — Пошли.

Заперев квартиру, гуськом спустились по лестнице, не произнеся больше ни слова. У подъезда стояли две машины с работающими двигателями — “шестерка” и “девятка”, оба водителя — за рулем, в полной готовности. Рядом с каждым из них — рация. Разместившись по автомобилям, поехали. Сергей и “лейтенант” сидели рядом с Кононовым, впереди шла “девятка”. Когда добрались до места, установили на крыше синий “маячок”, сменили номера, пристегнув их резинкой. Двигатели не выключали, шоферы остались на своих местах. В подъезде ждал человек, который кивнул головой и пошел впереди. На третьем этаже остановились возле нужной двери.

— Здесь, — шепнул человек. “Лейтенант” позвонил, остальные отодвинулись в сторону, чтобы их не было видно. За дверью послышался осторожный шорох. Он снова нажал на кнопку звонка.

— Участковый, проверка регистрации! — громко произнес бравый “лейтенант” со шрамом. И, когда дверь чуть-чуть приоткрылась, резко ударил ее ногой, отчего она широко распахнулась — в свободный проем тотчас же ринулись все пятеро, прятавшиеся за углом.

8

Эта квартира попала в разработку месяц назад. Может быть, Хмурый и не стал бы заниматься ее постояльцами, но уж очень был зол на то, что случилось весной. Тут не было личной вины тех, кто сейчас лежал на полу, скованные наручниками, и все же — именно они, и другие, подобные им, отвечали за смерть Валерия, десятки таких же молодых парней и девчонок. И у Игоря были все основания ненавидеть их. Сколько раз он говорил своим ребятам, предупреждал об этой отраве, и все же нашелся один… Причем, из самых лучших, на которого Кононов возлагал большие надежды. Валерка. Бывший гимнаст, смышленый малый, преданный и без всяких червоточин, всего двадцать пять лет. Нет, червоточинка, все-таки, нашлась. “Дурь”. Когда это он только успел подсесть на “травку”, ведь все время на виду был? Кто дал ему первым попробовать? Найти бы эту гадину! Всем кажется: один раз — пустяк, ерунда, не привыкнешь. Потом — снова, еще, чтобы расслабиться. А дальше переходишь на более крепкую наркоту. Так и поехало… И вот уже втянулся, не вылезешь. Жаль, еще ничего не видел, пожить как следует не успел, полюбить, а уже полутруп. Валерке еще повезло, если это можно назвать “везением”. Он не разложился, не превратился в законченного наркомана, да иначе бы и не задержался у Хмурого в бригаде. А умер внезапно. После дискотеки, в ночном клубе, где, наглотавшись “экстази” — модно! — танцевал до утра. Наверное, принял не одну, а две таблетки этой синтетики. Под рейв-музыку, которая вкупе с метиллен-диоксиметил-амфетамином (Игорь навсегда запомнил название отравы: разбуди ночью — скажет) и убила его. Другие рассказывали: после “экстази” все видишь в необычно ярких красках, всполохах, так радостно, весело и никакой усталости, свободно, легко, хочется прыгать и прыгать. Но зато потом спишь напролет целые сутки и во рту ужасная сухость, жажда. И отходишь от этих “половецких плясок” всю неделю. Еще бы, столько жизненной энергии угрохал! Словно отдался добровольно вампирам. А некоторые так и не просыпаются. Как Валерка. У него в голове какой-то сосуд лопнул. Он жил вместе с сестрой-подростком и бабушкой, родителей не было. Старуха через три месяца тоже умерла, должно быть, не перенесла смерти внука. Осталась одна девочка, теперь вот приходится о ней заботиться, чтобы от рук не отбилась, не пошла по скользкой дорожке. Соблазнов-то вокруг много. Странно все-таки их родители назвали, почти одинаково: Валера и Валерия… Так что “акция”, которую он решил провести, необходима. Хотя бы в воспитательных целях.

Про эту квартиру ему нашептала Лариса, знакомая путана, крутившаяся в приблатненных кругах, а той — выболтала малолетняя подружка, не раз бывавшая на сей съемной хате и державшая связь с ее хозяином и постояльцами. Женщины — золотой кладезь информации, не даром их во все времена использовали в разведке. Но на них же и горели даже самые опытные “зубры”. Кононов не раз повторял: девушки, вино, наркотики — вот то слабое место, на котором легче всего проколоться. Он попросил Ларису побольше разузнать у малолетки о квартире, из которой распространялись наркотики. Подругой она была боевой, проверенной, знала, что Игорь в долгу не останется. Выяснилось, что живет там некий Ахмет, в малолетку влюблен по уши, дает “травку” и ей, и ее товаркам, но кто он такой вообще и кто стоит на ним — не ясно.

Игорь не поленился, сам съездил по указанному адресу, спустился с верхнего этажа, осмотрел металлическую дверь и телефонную коробку в холле. Потом вызвал к себе Каратова, электронщика, большого спеца по всяким “жучкам” и “мухам”. Они сотрудничали с начала девяностых. Попросил его поставить квартиру на “учет” и позаписывать все телефонные разговоры. Через пару дней электронщик пришел несколько обескураженный.

“— Что такое? Не вышло?

— Да все поставил, как надо. Всю болтовню ихнюю записал.

— Ну и?

— А эти гады по-русски только: “здравствуй и прощай”, а так — все по-своему. Ни хрена не поймешь! Тебе пора собственного переводчика заводить.

— Ладно, снимай “жучки”, придумаем что-нибудь другое.”

Поблагодарив Каратова, Игорь на всякий случай оставил у себя телефоно-тарабарскую запись, но отдавать на перевод не стал. Не было у него специалистов по тюркским языкам, а подключать к делу незнакомого человека — рискованно. Мало ли какая информация там заложена? Пришлось послать туда Леху и Рябого, знатоков “наружки”, оторвав их от другой работы. Мастера они были первоклассные.

“— Значит так, ребята. Будете с этого часа пасти одну хату: режим постояльцев, гости, кто выходит, входит, какие машины подъезжают, фото и видеосъемка и так далее. Ну, сами знаете, не мне вас учить.

— Сколько по времени?

— Денька три-четыре.

— Нет проблем.”

Отпустив парней, Игорь вновь созвонился с Ларисой и отправился к ней в тренажерный зал. Боевая “сестричка” ежедневно, часа два уделяла строительству тела, бодибилдингу. Блюла себя физически, а о моральном здоровье можно позаботиться и после сорока.

“— Ты только не перекачайся, — посоветовал ей Игорь, глядя как она, лежа на спине, выжимает штангу. — И вообще, занялась бы лучше аэробикой.

— У каждой девушки — своя изюминка. Моя изюминка — мускулы, — ответила она, вытирая полотенцем пот. — Некоторые от этого торчат по самые уши.

— Обычно торчат “по самые помидоры”, — поддержал игривый разговор Кононов. — Ладно, у меня к тебе такая просьба. Надо бы тебе съездить с той своей малолеткой на хату к Ахмету. В гости. Придумай сама, как это сделать, чтобы выглядело естественно.

— Очень надо?

— Иначе бы не говорил.

— А что тебя интересует? — Лариса пересела на велотренажер, помчалась в даль светлую.

— Все. Буквально все, — коротко отозвался Игорь и пошел прочь, толкнув по дороге боксерскую грушу.”

Через три дня Лариса представила ему полный отчет о своем посещении этой квартиры. Просветила хату как бы изнутри, каждую деталь описала. Кроме того, умудрилась даже дать психофизиоматические характеристики Ахмета и других постояльцев, умница! Игорь всегда предполагал, что самые лучшие психологи — это проститутки. Подоспели и сведения, собранные в наружном наблюдении Рябым и Лехой. На столе перед Игорем лежали разложенные фотографии. Многое уже было ясно. Ахмет — звено средней величины в азербайджанской диаспоре. Практически, все они связаны друг с другом в монолитную цепь. Вырвешь одно колечко из этой цепи, а толку все равно не будет. В Москве почти шестьсот тысяч азербайджанцев. Иногда в сезон их наплывает до миллиона. И чтобы не кричали в Баку, вся эта слаженная армия управляется оттуда. Там их главный генеральный штаб. А штаб поменьше, оперативный — в посольстве. И еще мощная поддержка местной администрации, мэрии, префектур, милиции. Все переплелось в этом клубке. Размотать его пока невозможно. Но вот Ахмет... Кем он прикрыт в милиции? Игорь постучал пальцем по одной из фотографий.

“— Знакомая физия, вам не кажется?

На снимке из “волги” вылезал щекастый дядя. И вот он снова, на другом фото, почти в обнимку с Ахметом. Миша, с небольшим шрамом над верхней губой, и Сергей наклонились над столом.

— Здесь он без формы. А с погонами выглядит приятней, — произнес наконец Мишель. — Майор Котюков, вот кто это такой.

— Точно, он, — согласился Сергей. — Оперуполномоченный из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Вместе со “зверями” из одной кормушки жрет.

— Будем разрабатывать, — сказал Игорь, переворачивая фотографию лицом вниз. — Вызывайте снова Рябого и Леху.”

Теперь пошло наружное наблюдение за майором Котюковым. Опер уже настолько заелся, что потерял бдительность. Зафиксировать его контакты с Ахметом и присными длиннофокусным фотоаппаратом удалось довольно легко. Каратов умудрился даже записать на магнитофонную пленку беседу между ними. Полный ажур. Очень откровенная беседа. Помощник Игоря по оперативным разработкам, Гена Большаков, собрал еще кое-какие сведения из прошлой и настоящей жизни майора Котюкова, бравого и неподкупного борца с незаконным оборотом наркотиков. Вполне достаточно, чтобы выходить на арену. Кононов довольно потирал руки: молодцы! Оставалось добавить лишь заключительные штрихи. Он встретился со знакомым вором-домушником, дал ему адрес, по которому проживал майор. И целлофановый пакет с кокаином.

“— Вот, смотри, Коля, — квартира и дверь вполне стандартные, для тебя — пустяк. Двадцать третьего, с утра, он на дежурстве. Домой возвратится к одиннадцати. Жена сейчас в больнице, что-то у нее нелады со здоровьем. Сын в школе, с трех до семи — на тренировке. Это время — твое. Пакет спрячешь в туалете, за сливным бачком. И ничего не трогай. Ни единой булавки. Затрату твоего рабочего времени компенсирую.

— Главное — чтобы трудовой стаж не прерывался, — усмехнулся домушник.”

Следующие инструкции получили два бойца с боксерскими навыками. Кононов также передал им адрес и фото майора Котюкова.

“— Не раньше, и не позже двадцать третьего числа, — предупредил он. — И никакой самодеятельности. Не перестарайтесь. Особенно, ты — Петро! Вечно тебя заносит, как подъемный кран в урагане. Следи за ним, Длинный.

— Все будет красиво, как в балете, — уверили его бойцы. Игорь засомневался, что они когда-либо посещали Большой Театр, но вида не показал.

— Ладно, идите.”

К двадцать третьему числу были приготовлены два объемистых пакета с материалами. Отличались они лишь одним: в первом указывалось — где именно хранит майор Котюков кокаин, предназначенный для перепродажи Ахмету. Этот пакет должен был “отплыть” через надежного человека в ФСБ. Второй пакет Гена Большаков передаст в “Свежую газету”, договоренность о встрече с “золотым пером” журналистики Ромой Корочкиным уже состоялась заранее. Если понадобиться, найдутся и другие газеты, но этот цепкий журналист и своего не отдаст, и чужое прихватит. Так что, все, вроде бы, в порядке. Пора переходить к заключительному аккорду “акции”. Назовем ее, подумал Игорь, — “Привет от Хмурого!”

9

Проводив взглядом авиалайнер с улетевшим Аршиловым и убедившись, что никаких накладок не произошло, Споров отправился из “Шереметьево-2” обратно в центр столицы. Несмотря на позднее время оставались незавершенными еще кое-какие дела. Полковник ФСБ вел свою “тойоту” столь лихо, что его пару раз тормознули незадачливые гаишники, выслушав теплые комплименты в свой адрес. Больше на трассе никто не трогал: передали по рации — не связываться. На въезде в город Споров начал сбавлять скорость. Первоначально он хотел заехать в “Свежую газету”, но потом решил, что разговор с Бенедиктовым можно и отложить. До завтра. К тому же, вряд ли главный редактор сидит и ждет его в своем кабинете, покуривая трубку. А вот в другом месте — ждали. Споров остановил машину возле здания Мосдумы, всего в паре кварталов от знаменитой Петровки, 38, где ему когда-то пришлось поработать до перехода в Управление перспективных программ ФСБ. Вернее, работая в ГУВД, он еще в те далекие времена основные обязанности выполнял в тогдашнем КГБ. Имеющий уши — да услышит. Сейчас времена другие, все смешалось и каждый за себя. Никакие ностальгические воспоминания память Спорова не отягощали. Хозяин тот — у кого деньги.

В здании Мосдумы светились несколько окон. Государевы дьяки не спали. “Думу горькую думают — как жить дальше?” — злорадно усмехнулся Споров, проходя мимо вытянувшихся охранников. Он легко вбежал на третий этаж, направился в приемную одного из “приказных дьяков” — народного избранника Шиманова. На этого Шиманова, еще с андроповских времен у Спорова хранилось такое пухлое досье, что впору было сажать на раскаленную сковородку и отправлять прямиком в ад. Но по нынешним документам Шиманов был чист, как стеклышко — два высших образования, безупречная служба в органах, звание полковника, заслуженный мастер спорта, доктор юридических наук и прочая чепуха. Не хватало только звезды Героя, но это уже был бы перебор для человека, совершившего в прошлом серию уголовных преступлений. Споров и помог этому “юристу”, оставаясь в тени, пролезть в Мосдуму. Более того, сделал его председателем комиссии по борьбе с организованной преступностью и коррупцией. Куда же еще сажать этого специалиста, не на канализацию же?

Сейчас в приемной Шиманова вместо приветливой длинноногой секретарши, озарявшей помещение в дневные часы, сидели одни мужчины — пара охранников и несколько “дойных” бизнесменов-предпринимателей, не совсем понимающих, зачем их вызвали в столь поздний час? Споров молча толкнул плечом дверь в кабинет избранника. Так находились сам Шиманов, его депутатский помощник Глотов и низенький лысый человек в роговых очках, как то неприятно сжавшийся на стуле. Те двое стояли перед ним и, судя по их разгоряченным лицам, только что орали.

— Работайте, работайте! — хладнокровно произнес полковник ФСБ, усаживаясь на угловом кожаном диване. Что-что, а “работать” они умели. “Пора и Глотову повышать статус, — подумал Споров. — Шиманова — в Госдуму, а этого — на его место.”

Помощник депутата между тем хрипло выговаривал маленькому человеку в очках:

— Слушай, Тарланов, мы же тебя по хорошему предупреждали: всю сумму ты должен был перевести сегодня. Говорили тебе об этом или нет? Ты, банкомет вшивый! Я курирую вопросы безопасности всего округа. У меня Мавроди на полу лежал, понял?

— Встать! — заорал вдруг Шиманов, брызгая слюной. Лицо его пошло красными пятнами. — У меня тут генералы стоят навытяжку, ясно? Короче, если завтра к пятнадцати ноль-ноль будет какая-то заморочка, мы с тобой больше беседовать не будем. Я на твою фирму напущу ОМОН, а тебя мордой в говно положим. Но это еще будут цветочки. Налоговикам мы тебя сдавать не будем. Тебя в лесопарке найдут. Я не жажду крови. И привык договариваться со всеми. Я человек прямой и не люблю, когда передо мной задом крутят.

— Ты все понял? — добавил Глотов, влепив Тарланову затрещину.

Со стороны эта сцена могла бы показаться фантасмагорической, но Споров лишь устало зевнул, поймав испуганный взгляд маленького человечка с большими доходами. А что он хотел: в комиссии по борьбе с мафией его встретят шоколадным тортом?

— Он все понял, — сказал Шиманов, потрепав Тарланова по щеке. — Давай, зови следующего...

10

На полу в квартире лежали трое кавказцев, скованные наручниками, и среди них — главный, ради которого они приехали — Ахмет. При “аресте” активное сопротивление оказал лишь один, широкий звероподобный абрек, но ему и досталось больше других: он не успел вытащить из тумбочки ствол, а сейчас находился без сознания, с пробитой головой, из которой сочилась кровь. “Выключил” его Сергей, рукояткой своего “ТТ”. Часа на два, не меньше. Правда, и сам теперь прикладывал вороненую сталь к задетому кулаком глазу. Но в общем, все прошло, как по нотам. Игорь отошел к окну, уступив всю режиссуру “лейтенанту”.

— Итак, начнем, — почти весело сказал Михаил. — Оружие, наркотики есть? — он “случайно” задел носком ботинка живот Ахмета.

— Нэт, начальник! — торопливо отозвался тот.

— Будем искать, — еще веселее согласился “лейтенант”, а Леша уже вытаскивал из тумбочки завернутый в цветастый платок “Макаров”. Поднес его к носу Ахмета.

— Чей?

Тот замотал головой. Второй азер лежал тихо, как мышка. Последовал удар резиновой дубинкой по печени.

— Ну что, не вспомнил? Малолеток тут принимаешь, да? А потом их на свой Кавказ сплавляешь, да? Ладно, сержант, поработай пока с ним, а вы приступайте к досмотру.

“Лейтенант” отступил в сторону, за дело взялся Сергей, который, казалось, только и ждал этого, продолжая лечить железом свой расцветающий под глазом синяк.

— Ну, с-суки... сейчас вы у меня быстренько запоете!

Обыск в квартире проходил быстро, по всем правилам сыскной науки. Содержимое ящиков летело на пол больше для внешнего эффекта, Игорь и так знал со слов Ларисы, где Ахмет прячет товар. Тот оказался крепким орешком, а вот его сородич заскулил уже через пару минут:

— Нэ надо бить, нэт ничего, нэт!

— А это что? — Леша вытащил с антресолей большую спортивную сумку, расстегнул молнию. Среди трепья и газет нашлись десять целофановых пакетов с белым порошком.

— Нэ знаем, нэ наше! Хозяева оставили! — со злостью выкрикнул Ахмет, глядя, как засмеялся один из “оперативников” в штатском. Его бесил наезд этих неизвестно откуда свалившихся ментов. Что они, в объезд Котюкова орудуют? Без согласования с майором? Или они из центрального управления?

Кононов встал перед Ахметом. Вытащив руку из кармана, щелкнул выкидным лезвием. Второй кавказец испуганно заерзал на полу. Для любого из них нож в чужих руках — как жало змеи. Игорь, нагнувшись, вспорол один из целлофановых пакетов.

— Похоже на кокаин, — сказал он.

— Так пока и запишем, — откликнулся “лейтенант”. — Порошок белого цвета... — окончить фразу Михаил не успел: запищала рация.

— Третий, третий, я — пятый, прием.

— Слушаю, пятый, прием! — Игорь, взяв рацию, отошел к окну.

— “Звездочки” в ваш подъезд побежали. Четверо, — доложил один из оставшихся во дворе.

— Понял, будь на чеку, отбой!

Сделав предупредительный знак, Игорь выключил в коридоре свет и встал у двери. Рядом с ним застыл “лейтенант”, напряженно вслушиваясь в тишину. Все замолчали, Сергей сидел на корточках между двумя кавказцами, готовый своими руками-лопатами сдавить оба горла, если бы те решились пикнуть. Так прошло несколько томительных минут. Что это: предательство, случайность? Кононов смотрел на входную дверь, размышляя. Неожиданно вновь запиликала рация:

— Третий, я — пятый. Это — охрана на “сиру”, ложный вызов. Уже вышли, погрузились, отъехали. Прием.

— Понял, пятый. Конец связи.

Игорь передал рацию “лейтенанту”. Тот, вернувшись в комнату, невозмутимо продолжил незаконченную фразу:

— значится так: порошок белого цвета, похожий на кокаин. Что скажете, уважаемые гости столицы?

— Нэт! — выкрикнул всего одно слово Ахмет.

— Нет, — повторил за ним Игорь. Он зачерпнул лезвием ножа порошок, поднес его к губам “задержанного” и взял Ахмета за волосы.

— Жри, мразь!

Тот дернулся, рассыпав содержимое на пол. Сергей тотчас же врезал ему левой рукой по почкам. Разинув от боли рот, Ахмет начал глотать воздух. “Сержант” ухватил его одной рукой на нос, другой — за черную бороду, раскрыв рот еще шире. Игорь всыпал туда порцию кокаина, потянулся за открытой бутылкой “Боржоми” и плеснул в глотку допрашиваемого газировки.

— Запей. Чье зелье?

— Нам прынеслы — давясь, отозвался Ахмет.

— Кто?

— Я его не знаю...

— Ну тогда съешь еще...

Новая порция кокаина последовала в раскрытый рот.

— Идиот! — смачно сплюнул Леша. — Говори, сдохнешь ведь.

— С кем на связи, прикрытие? — потребовал “лейтенант”:

— Давайте договоримся. Сколько вам надо? — медленно проговорил Ахмет. У него даже акцент стал исчезать от внутреннего перевозбуждения. Второй кавказец лежал тихо, да на него и мало кто обращал внимания.

— Взятка? Сержант, запиши.

Сергей, усмехнувшись, черканул что-то в блокнот, а пятый “оперативник”, Рябой, уже включил видеокамеру. Пригодится.

— Позвоните майору Котюкову! — попросил Ахмет.

— Давай телефон. Это твое прикрытие? Из местного отдела по борьбе с наркотиками?

— Да...

— От кого получаешь кокаин?

Ахмет начал говорить. Вскоре речь его стала становиться все более вялой и неразборчивой. На губах появилась белая пузыристая жижи. Но и так сказано было достаточно.

— Все, отплыл, — произнес “лейтенант”, поднимаясь на ноги. Кононов настроил рацию.

— Пятый, я — третий, прием. Как там?

— Все чисто.

— Выходим, отбой! — Игорь повернулся ко второму кавказцу. — А ты поедешь с нами в отдел.

— Друг твой пусть пока покайфует. — добавил “лейтенант” Миша.

Собрав в сумку целлофановые пакеты с кокаином и вырвав телефонный провод, пошли к выходу, ведя под руки “задержанного”. Его затолкали на заднее сиденье “девятки”, между Сергеем и Лешей. Обе машины, уже без “маячка” рванули от дома. Проехав несколько кварталов, остановились у заброшенной стройки. Самое удобное место. Кононов повернулся к пассажиру, процедил сквозь зубы:

— Вылезай.

— Нэт, нэт! — заголосил тот. — Нэ надо, нэ убивайте!

— Выходи! — Сергей с Лешей почти вытащили его за шиворот. Он упал на колени, потом повалился на бок. Пришлось поднимать за руки.

— Что за народ? — проворчал Игорь, заходя сзади. Развернувшись, он со всей силы дал ему пинка в зад. — Беги, живи и молчи, что видел. А Ахметке своему “скорую” вызови, еще не поздно.

Улепетывающий кавказец задал такого стрекача, что, казалось, в июльском небе стали вспыхивать новые звезды. Пока шоферы освобождались от фальшивых номеров, к Игорю подошел Миша, уже успевший переодеться в цивильную одежду.

— Смотри что мы нашли на этой хате, — сказал он, протягивая кофейную банку. — За батареей отопления. Там баксы, десять “тонн”.

— Отлично. Одну штуку отправь Лариске, остальное поделите. Впрочем — передумал вдруг Игорь, взглянув на часы. — Давай-ка ее сюда, сам к ней заброшу. Пока на “работу” не вышла, — добавил он, усмехнувшись. — Главное не зелень, а внимание.

— А с наркотой что делать? Как обычно?

— Как всегда. Пакетик оставьте для рассады, пригодится, а все другие — сжечь!

Кононов не сомневался, что ребята выполнят все, что он сказал, можно не проверять. И молодец Миша, что не утаил находку. А мог? Нет, вряд ли. Не так устроен. А кто-то другой мог бы и не устоять. Но сейчас Игорь не стал загружать себя этой проблемой. Теперь интереснее — что там происходит с майором Котюковым, бравым борцом с наркопреступностью? Взяли его уже в нежные объятья наши боксеры? Но об этом станет известно через полчаса, не раньше. А еще лучше узнать обо всем утром. На сегодня хватит. Ребята уже рассаживались по машинам.

— Добрось меня до Ларисы, — сказал Хмурый шоферу. — И не жди. Обратно поеду на такси.

11

Рыжеволосая зеленоглазая женщина — из тех, которых в средние века сжигали на кострах, сладко потянувшись, подошла к нему сзади и прижала лицо к спине. Так и стояла, пока он завязывал галстук и с каким-то неудовольствием смотрел на свое отражение в зеркале. Сейчас его мысли были совсем далеко отсюда.

— Может быть, все-таки останешься до утра? — с какой-то надеждой спросила она. Только с этим человеком она чувствовала себя спокойно и в безопасности, словно на краткий миг обретая подлинную опору, мужа, любимого, семью. Но оба прекрасно знали, что это всего лишь видимость, одна из множества иллюзий, насыщающих мир.

— Нет, Лариса, — Игорь покачал головой. — Пора.

И больше на эту тему она с ним не заговаривала. Легко вздохнув, отошла в сторону, щелкнула зажигалкой, но так и не закурила, бросив пачку на стол, рядом с дорогими духами. Ей было хорошо известно, что Кононов не слишком-то жалует курящих женщин, да и вообще весь этот табачный дым. Ладно, можно и потерпеть. Она бы отказалась от гораздо большего, лишь бы он хоть раз посмотрел на нее иначе, попробовал разглядеть то, что скрыто глубоко внутри. Или там пустота, пропасть, сотворенная сотнями бравших ее мужчин? Порою она сама боялась себе признаться в этом. Проводив Кононова до двери, коснувшись губами его жесткой щеки, Лариса вернулась в комнату, села перед зеркалом, возле которого недавно стоял он и долго глядела в какую-то сумрачную безысходную даль, в расползающийся серыми пятнами туман, в небыль, где не отражалась ни она, ни люди, которые ее окружали, никто. И самое странное, что ей нисколько не хотелось плакать. “Никогда ни к кому не привязывайся — не сможешь отвязаться”, — вспомнила она шутливую фразу Кононова, оброненную им когда-то.

— А ты? — вслух спросила она, хотя в квартире никого не было.

...Игорь отпустил такси за квартал от своего дома, шел один по пустынной улице, вдыхая ночной воздух и наслаждаясь негаданной тишиной. Почти во всех окнах был потушен свет, город давно спал, оставив незавершенные дела на утро, словно обещанное пробуждение ждало каждого из его жителей. Так или иначе, но отмеренное человеку время зависит не от него, не ему подвластно изменить сроки и сосчитать количество дней, за каждый из которых предстоит давать отчет на том последнем суде, где уже не будет нужды взывать к свидетелям. Свидетель твоего существования на земле есть, Он единственный, кто и будет тебя судить.

Приближаясь к подъезду, Кононов ощутил легкое беспокойство, тревогу. Внутренне напрягшись, он замедлил шаг, не поворачивая головы бросил взгляд влево-вправо. После покушения на него, случившегося три года назад, ему еще долгие месяцы мешал жить этот загнанный глубоко внутрь страх — ожидание худшего. Потом, казалось, все минуло, равновесие восстановилось. И вот — снова... Он был безоружен, но продолжал двигаться вперед, к своему подъезду. Если хотят убить — тебя достанут везде: хоть в Кремлевских палатах, хоть в туманном Альбионе, если только ты не зароешься подобно червю в илистый берег Нила. Главное, не доводить себя до подобных ситуаций, любой конфликт может иметь разумное разрешение. Но если уж у тебя появился смертельный враг, то постарайся убить его первым. Правило, которому научила Игоря жизнь.

За кустами шиповника, росшими возле подъезда, скрывалась маленькая скамейка. На ней сидело два человека. Игорь не сразу разглядел их, а когда увидел — облегченно вздохнул. Тревога оказалась ложной. В поднявшемся навстречу милиционере он узнал капитана Евсеева, из местного отделения. Девушка осталась сидеть, не шелохнувшись. Она была одета в кожаные брючки и майку под американский флаг. Ну конечно же! Лера. Что она опять натворила?

— Вот. Провожу с ней воспитательную беседу, — озабоченно произнес капитан, пожимая Игорю руку. — Доставил прямо к вам, а дверь заперта. Решили подождать. Не в “обезьяннике” же ей париться?

— Ну и правильно, — согласно кивнул головой Кононов. — А что на сей раз?

— Да ничего страшного, — успокоил его Евсеев. — Впрочем, пусть сама рассказывает!

Валерия насмешливо и явно недовольно фыркнула. Кононов строго посмотрел на нее, но не проронил ни слова. Капитан Евсеев был его давний знакомец. Когда-то, лет семь назад с ним произошел просто анекдотический случай. Смех смехом, но дело могло закончиться для капитана, тогда еще лейтенанта, весьма плачевно: служебным несоответствием и увольнением из органов. Да и всему отделению бы не поздоровилось. А произошло то, что участковому Евсееву, обходившему в марте территорию, свалилась на голову сосулька. Бедняга рухнул без задних ног, а кто-то из сердобольно собравшихся свистнул у него под шумок “плетку” — пистолет “Макаров” прямо из кобуры. В те времена это еще считалось серьезным должностным проступком. И ведь был-то он без сознания всего минут пять, не больше. Старушкам ствол ни к чему, только пацанам, а где их искать? Милиция за два часа перекрыла всю местную шпану, без толку. Волей-неволей надо писать рапорт. Один выход: Евсеев прибежал к Хмурому, взмолился, чуть не падая в ноги — помоги. Все сделаю, другом будешь. Кононов сам на контакт с милицией никогда не шел, как многие его “коллеги”. Но знал, что связь с органами, особенно с ФСБ, необходима и порою предельно взаимовыгодна. Аксиома, не требующая доказательств. Информация — это главное в любой сфере деятельности, здесь альфа и омега успеха. А тут такой случай! Конечно, поможем, сказал Игорь, нет проблем, не надо биться головой об стену, она еще пригодится: и голова, и стенка. Подняв всех своих ребят, Кононов уже через полтора часа вручил незадачливому Евсееву его любимый “Макар”. Нашел его кстати, именно покойный Валерка, брат Валерии. Сейчас она сидела на скамейке, покачивая ногой и чиркая зажигалкой, нахально снизу поглядывая на разговаривающих мужчин.

— Все ясно, — сказал Игорь, усмехнувшись. — Спасибо, Иван, за заботу. Расписку в получении этого экземпляра писать не будем?

— Не стоит! — капитан засмеялся, махнул рукой и отправился восвояси, а Кононов, нахмурив брови, взглянул на свою “воспитанницу”. Теперь, когда у нее никого нет — это кареглазое существо его “головная боль”.

— А что “они”, дядя Игорь? — почувствовав предстоящую выволочку, сердито взвилась Лера. — Проходу от этих черных нет. Сами, блин, знаете! — и она вновь чиркнула зажигалкой, пытаясь закурить.

— Значит так, — раздельно произнес Кононов, выдержав паузу по всем театральным правилам Станиславского. — С этого часа жить будешь в моей квартире, под моим присмотром. Потом решим, куда тебя пристроить, в какой колледж или на работу. В Гринвич или на Северный Полюс. С этой минуты никаких “блинов”, никаких гулянок. Сигареты выбрось. У меня три комнаты — выберешь себе любую. Вещи твои перевезем завтра. Через полгода ты можешь выйти замуж и, честно говоря, это было бы лучшим для тебя выходом. Хотя, сомневаюсь, что ты принесешь радость спокойной семейной жизни этому гипотетическому идиоту.

Лера фыркнула, словно норовистая лошадка, но выслушала его речь, притушив взгляд.

— И еще одно, — добавил Игорь, забирая у нее пачку сигарет и выбрасывая ее в кусты. — Это уже моя личная просьба. Не появляйся больше в этом звездно-полосатом флаге. Теперь не могу Америки.

— Хорошо, дядя Игорь, — покорно сказала Лера, поднимаясь со скамейки. — Будь по-вашему, мы не возражаем...

Глава вторая

1

В дворницкой, больше похожей на чулан с единственным зарешеченным окошком, было тесно, мало пригодной для жилья мебели, еще меньше посуды, но очень много хозяина — громоздкого как шкаф старика, чей фас напоминал лицо Карла Маркса, только еще круче: бурная растительность лезла у него из ноздрей, ушей, закрывала губы, глаза и половину груди. Волосатый человек устроился тут очень уютно, к водопроводной трубе был припаян кран с раковиной, в углу стояло ведро, куда можно было опорожняться, имелся даже неработающий холодильник, где хранились кое-какие продукты и газовая плитка с чайником. Что еще нужно истинному философу, чтобы созерцать жизнь, ежели не из бочки, то из подобной каморки, похожей на камеру? Звали старика попросту: Каллистратыч и было ему семьдесят четыре года, из коих сорок девять лет он провел в различных тюрьмах и лагерях. Сидел он большей частью за воровство и бродяжничество, но давно отошел от всяческих дел, и последние годы — с приходом в Россию “демократии”, его никто не трогал. И он старался никому не мешать, подметая по утрам двор и собирая себе на пропитание починкой выброшенных на помойку вещей, где порою можно было найти столь ценные предметы, которые просто просились в витрины антикварных магазинов. Однажды, например, он обнаружил три дюжины превосходно сохранившихся гравюр в подборке журнала “Русский инвалид” за 1882 год, снесенные глупым наследником умершей старушки к мусорной куче, а это находка оказалась буквально музейной редкостью. Словом, жить можно везде и всюду, была бы воля, а здоровьем Бог Каллистратыча не обидел. Его бы хватило еще лет на тридцать, даже не смотря на то, что он любил иногда прикладываться к бутылке. Все образование старика состояло из трех классов, но у него был какой-то особый природный ум, мужицкая прозорливость и неисчерпаемая тяга к самопознанию, жизнеустройству мира. А для чтения хватало и тех газет или книг, которые он находил на помойке. Однажды Каллистратыч оказал Кононову некую услугу, и теперь Игорь охотно приезжал сюда, особенно в те дни, когда ему хотелось отвлечься от собственных мыслей. Каждый отдыхает по своему…

В самый последний день июля он сидел в этой дворницкой, которая казалась еще теснее, яркие солнечные лучи заливали щербатый стол с чашками, три кошки лакали из мисок принесенное Игорем молоко, а Каллистратыч не закрывал рта, толкуя то об одном, то о другом. Речь его всегда отличалась странной особенностью: он мог говорить без умолку, порою даже бессвязно, перескакивая с места на место, но все равно она была подвержена некоей внутренней логике, словно хитрый старик нарочно нагонял тумана, прежде чем приоткрыть какую-то одну ему ведомую истину. Поэтому Игорь и не вступал в беседу, не перебивал старика: пусть выговорится. Ему было легко и просто с этим человеком, поскольку они ни чем не были связаны. В оставленной во дворе “ауди” скучал, ожидая его возвращения, Гена Большаков, настоящий друг, который относился к Каллистратычу с высокомерной брезгливостью и вряд ли бы без принуждения решился переступить порог этой каморки. И он никогда не понимал этих заездов Кононова “к Марксу”. Но Игорь знал одну жесткую правду: нет злейших врагов, чем бывшие друзья, и нет больших друзей, чем люди, ни в чем не зависящие друг от друга. Потому-то он и находился сейчас тут.

— ...у меня тут телевизора нет, но я и так знаю, что в мире творится — говорил, а точнее — бубнил Каллистратыч. — Нам лапшу на уши вешать нечего, сами умеем... Народ российский до того запутали, что единицы остались, кто все их паскудство видит, у большинства — ни ума, ни памяти. Нет, не козлы они и бараны, которых на убой ведут, а растения. Козлы да бараны на Западе, их там кормят, стригут, они и блеют под дудку пастухов. Д-демократия!.. А у нас — хоть работай, хоть на кровати лежи, хоть голодовку объявляй — испугаешь их! — все равно ни хрена не получишь. Наплевать. Значит, растения, кактусы. Им и воды не надо. Жалко, ей-Богу! Что ж делать? Воровать? Так ведь многие и на это не способны. А “способные” и так уже все разворовали, а все не успокаиваются: и ртом, и задницей... Страх давно потеряли, а о душе и не думают! А ты ведь нагим пришел, нагим и уйдешь, а то, что собрал в жизни — пусти на доброе дело, успей, пока час не пробил. Помнить будут, простится. Разбойников добрых на Руси душой принимали, особенно раскаявшихся. Из них-то лучшие монахи и выходили, потому что до самого дна бездны опускались, все зло видели и сумели подняться, очиститься. Господь всех прощает, в ком не оскудело покаяние. С Христом ведь кого распяли, знаешь? Двух разбойников. И кто первым в Царствие Божие вошел? Не апостол Петр и не праведники. А тот из разбойников, распятых, который сказал Христу: верую! Так вот, Дело давнее, а думать есть над чем. Вот ты и думай, Игорек, не хмурься.

— Тебе бы, Каллистратыч, в проповедники записаться, — усмехнулся Кононов. — Может быть, тебя в Думу двинуть?

— Нет, в Думу нельзя. В Президенты! — подсек старик. Игорь слушал его сквозь некую дрему, иногда думая совершенно о другом, улавливая и уличный шум за стенами каморки, и звук капающей из самодельного крана воды, но последняя эскапада Каллистратыча о Христе и разбойниках не прошла мимо. Странно, но и его мысли в последнее время шли в том же направлении, были созвучны бородатому философу-полубомжу. Гена Большаков, наверное, уже давно заждался в машине, но уходить отсюда не хотелось. Сейчас старик вновь монотонно забубнил о чем-то ином, прихлебывая из бутылки пиво, — о клятой действительности, что, в общем-то, было неинтересно, об этом говорилось повсюду, во всех салонах и подворотнях, и каждый видел свое решение, свой выход, и Кононов давно устал от этих “промыслительных бесед”. Ему все больше и больше начинало казаться, что выхода вообще нет. Это тупик, в который мы все вошли, блуждая по лабиринту, идя за слепыми вождями. И теперь начинается самое страшное: всеобщая паника и давка. Но вот до него вновь донесся голос Каллистратыча. Того опять потянуло на тему “разбойников”. Может быть потому, что самые главные преступники сидят там, в Кремле, и от этой темы, вошедшей в кровь каждого “россиянина” никуда не деться? Ни на какой кухне и ни на базаре. Только сейчас старик “ушел” далеко в прошлое, отправился в казацкую вольницу, к Стеньке Разину, к поволжским ватагам и Кудеяру, а после чуть затормозился в Гуляй-Поле Откуда знал столько, словно сам там был с ними, да вино по усам стекало? Тюремные университеты Каллистратыча оказались не хуже Лесотехнического, который в свое время закончил Игорь Кононов.

— Ведь все они были “авторитетами”, “в законе”, как сейчас говорим, — рассуждал старик. — Все эти мастера эксов и налетов — и Махно, и Пархоменко, и Котовский, и Камо, и даже сам Сталин, только тот еще кой-чем обладал, помимо ума и воли — потом скажу. Каждый со своей братвой, которая почище нынешних будет. И отморозков, как нынче, гораздо меньше было, зря не палили. Хотя “стрелки” друг другу тоже назначали. Как сейчас. Два батьки — Махно и Пархоменко — встретились раз на хуторе, чего-то они там поделить не могла. Первым делом проверили себя на предмет гранат и наганов. Вроде, нет. Охранники в сторонку отошли. Батьки заспорили. Пархом, красный командир, первым сигнал подал: у его бойцов в руках враз оружие появилось. А Махно только глазами блеснул: “Фокусник ты, Сашко, — говорит. — А теперь сюда смотри!” И из ближайшего стога сена станковый пулемет выдвигается. Посмеялись и разошлись вничью. Если б теперь так! А криминал любая революция к себе в первую очередь вербует. На кого же еще опираться? Она же потом и уничтожает их первым делом. Вот Мишка Япончик — крупнейший воровской синдикат организовал, по всей России, со своими наводчиками, барышниками, наемными убийцами — киллерами, аферистами, даже банкиры свои были. Дело свое знал добре, городовые кланялись, суды, и полиция в долю входили. Тоже как нынче, это я тебе для сравнения толкую. Даже бандюга Котовского от виселицы спас. А когда большевички пришли — понял, верх над ними одержать не удастся, надо менять игру. И влился со всей своей многотысячной структурой в Красную Армию, как раз к тому же Котовскому попал, бессарабскому разбойничку. Тот-то его и предал: видно, знал много. Всюду борьба идет, закладывают и свои и чужие. Выбился наверх, а хвост-то за тобой тянется, так что начинай отстрел своих “бывших”. Потому и нынешних авторитетов грохают. Потому что знают они слишком много о тех, кого во власть двинули. В Думу, в Кремль, в банки. Руками фээсбэшников или конкурентов, стравить-то друг друга ничего не стоит, все как волки, на каждый шорох озираются, Настоящая война идет: все против всех. Смешно, а после Япончика криминал Одессы возглавил некий Ястржембский, медвежатник. Не предок ли того, который нынче у Ельцина домашние тапочки вынюхивал? Во как все повторяется! Даже фамилии и клички. И во Временном Правительстве был Станкевич, и у этих Тогда был генерал Рузской, предатель, отречение принимавший, и в наше досточтимое время, только буковку одну сменил. По кругу идет история. А уж попов Гапонов да Азефов не счесть, их теперь в каждой партии по пять десятков. Но Котовский, Япончика “сдав”, не долго на солнышке лысину грел. Его другой чекист-уголовник — Зайдер прихлопнул, видно, слишком неуправляемым стал. И сейчас, кто слишком самостоятельную игру затевает — жди пули. А Зайдера еще один кавалер трех орденов Красного Знамени, одесский бандит Вальдман укокошил. Зачем им свидетели, чушь? Так и продолжается по сию пору. И конца не видно. Спишь, что ли?

Игорю хотелось спросить старика: откуда он все это выкопал? Но потом подумал, что вся история представляет из себя большую мусорную кучу, в которой одни что-то шарят и вытаскивают на свое усмотрение, другие находят контраргументы, а третьи просто проходят мимо, брезгливо зажимая нос. Но это твоя История, другой нет. Может быть, в третьем тысячелетии мы будем жить вообще без всякого прошлого. Поскольку на месте этой кучи дерьма соорудят новую — с мишурным блеском и позолотой, но пахнуть она будет все равно по-прежнему. Кононов сидел с закрытыми глазами, погружаясь не в чужое, а в свое прошлое. И уже не слышал монотонный голос Каллистратыча.

2

Пять лет назад, почти с такой же солнечный июльский день они выехали из Москвы целой кавалькадой. Путь лежал на юг, в Сочи. Маршрут известный, машины перегоняли не в первый раз. Предстояла не то чтобы легкая прогулка, но попутный отдых: море, виноградное вино и девочки гарантировались. Игорь не собирался бежать, у него оставалась кое-какая мелочевка в столице, да ребята бы и сами прекрасно справились, но в последний момент неожиданно согласился. Уговорили. Он и сам чувствовал, что надо расслабиться, отвлечься. Столько времени в постоянном напряжении! Почти семь лет на нервах. Все, хватит. Море, море, море...

Впереди шли два “мерса”, за ними “тойота”, “БМВ” и пара джипов “чароки”, которые пользовались особой популярностью в Грузии. Заказы на все машины были уже приняты, клиентов искать не потребуется, да и сочинские авторитеты обещали подстраховать, если что. Все автомобили, понятное дело, числились в розыске, но номера давно перебиты, документы на все иномарки в полном порядке — выправили с помощью Флинта в автоинспекции. Здесь, в Москве, все равно не продашь, а Кавказ — это уже совсем другие республики. Там свои законы, вернее, полное отсутствие оных. Опасаться по дороге надо было не гаишников, а каких-нибудь отморозков. С этими даже разговаривать бесполезно, полные дауны. Поэтому в две пробитые “запаски” сунули кое-какое оружие. Раз в неделю все ребята обязательно ездили в тир или куда-нибудь за город — пристреливали оружие. Рядом с Игорем на переднем сиденье развалился Клим и болтал без умолку. Он как бы по праву занимал второе место в их сообществе, но никто еще не знал, что он начинает “подсаживаться на иглу”. Да, травкой баловался, замечали, но Клим успокаивал: это же не какая-нибудь “чернушка” или “винт”, я хорошую “дурь” потребляю и понемногу, когда захочу — брошу! Игоря не устраивали его “аргументы”, уж лучше бы снимал свои стрессы водкой, хотя тоже не дело, а все эти разговоры про “силу воли” — самообман. Уж если попал в наркотическую зависимость — все, труба! Потом, за “дозу”, ты будешь на все согласен: последнее у товарищей украдешь, предашь, мать родную зарежешь. Единственная забота — где достать денег на новую порцию “лекарства”. Мозг усыхает, постепенно в полную скотину превращаешься. А наши “правозащитники” еще думают эту дрянь легализовать, как в цивилизованных странах. Понятно, ведь это — деньги, и очень крупные, возле них столько народа кормится, и бизнесмены, и политики, и милиция Да что говорить: целые государства за счет “дури” живут! Сколько раз он рассуждал на эту тему с Климом, предупреждал по серьезному — все без толку. Изящный, невысокого роста Клим, сын высокопоставленных родителей, на досуге баловавшийся стихами и музыкой, почти плейбой, считал это прерогативой светского образа жизни, богемы. Вот пусть другие, быдло, водку жрет, а мы — травку. Конечно, он был неординарным человеком, природа отпустила ему много талантов, другим до него далеко, но если ты хозяин своей судьбы — что же ты ее гробишь? Но предупреждения Игоря не действовали. А дальнейшая дорога наркомана известна: сначала легкая “пятка”, а потом пойдут и кокаин, и гашиш, и героин, и “колеса”, и синтетика, и все вместе, — забудешь, как малую нужду справлять правильно... Вот тебе и богема.

В других машинах ехали — Миша-Мишель, артист больших и малых императорских театров, мастер переодеваний и перевоплощений, белобрысый, как сноп сена; приятель детства Серега, Серж, бывший борец, накаченный словно мамонт, если бы его можно было бы сравнить с кем-нибудь из героев “Илиады” — то только с Аяксом Теламонидом, способен раскидать целую толпу; Валя Каратов, интеллигентный электронщик, вечно в технических новшествах; неприметный Леша, скользящий будто тень-призрак, бывший лейтенант КГБ, переведенный в резерв; Валера, молодой парень, двадцати лет от роду, влившийся в бригаду не так давно; еще один профессиональный спортсмен — Петро, с перебитым носом, добоксировавшийся до серебряной медали на чемпионате СССР, а потом тренировавший детишек; Проктор, прозванный так неизвестно почему, может быть, за смуглый цвет лица — он был великолепным наперсточников и “кидалой”; Денис, долговязый медик, бросивший свою “Скорую помощь” ради новых друзей и новой жизни. Всего десять человек. Потом, в Ростове, к ним присоединился Игорь-маленький, который был отправлен вперед, проверять связи и готовить почву. Но в том, что произошло в дальнейшем — его вины не было.

...При подъезде “к Сочам” набрали номер местного авторитета — Николы, благо сотовый здесь срабатывал. “Здорово, братан, мы уже рядом. Давай, встречай в районе аэропорта!” Вышли из машин размять косточки, Серж с Петрухой стали друг другу приемчики показывать, Каратов на травке валялся, в общем, ждали. Переезд все-таки был довольно утомительный, почти сутки в пути. Затем отправились вслед за Николиным “БМВ” в гости, бросили машины на его охраняемую стоянку и разместились в гостинице. Сначала остановились в “Жемчужной”, где сняли пару люксов на имя одного из депутатов, чьим официальным помощником был Каратов, и легли на пару часов соснуть. Кроме Проктора, у которого здесь жила родня; он уехал к ним, прихватив с собой Игоря-маленького. Поспавши, спустились в бар — чего-нибудь пожевать и выпить. Что поразило — так это обилие “зверей”, все какие-то настороженные, косятся. Вышли в холл за газетами — то же самое. Видно, загребают под себя Сочи на корню. Поднялись к себе, посмотрели местный “телик”, полюбовались с балкона десятого этажа Черным морем, зелеными волнами в начинающем багроветь закате и, не сговариваясь, решили поменять обстановку. Перезвонили Николе. “Что-то тут не очень нравится — кругом “черные”. Может быть, чего-нибудь другое поищем? Подумай, а мы пока в бассейне поплещемся. Перезвони на мобильный”. Валера по межгороду с Москвой соединился, у него там сестренка оставалась, лет двенадцати, сорвиголова, жила с бабусей, глаз да глаз нужен. Игорь чувствовал, что их приезд кого-то насторожил, но не мог понять — в чем дело? Заметил это и Леша, ну, он-то в КГБ работал, ему положено шестым чувством чуять. А Клим расслабился, очевидно, уже успел покурить втихаря. Пока плавали и обсыхали, подкатил Никола на микроавтобусе “додж”. “Собирайте шмотки, едем. Покатаемся покуда по городу, а там, в один пансионат двинем. Номера готовят, думаю, понравится. Тихо, красиво.” По дороге соскочил Петро, рванул к знакомой девахе, он сюда часто в свою спортивную бытность на сборы мотал, обзавелся женами. Игорь его отпустил, не говоря ни слова.

А пансионат “Зеленая роща”, расположенный за чертой города на склоне горы, оказался бывшей дачей Сталина и его соратников из “близкого круга”. “Вот так, — подумалось Игорю. — Кто бы мог представить, что придется ночевать в спальне Иосифа Виссарионовича.” Небось, кошмары замучают. В тот 1993 год Кононов еще стоял одной ногой в “демократической луже”, но уже начал кое в чем разбираться и отряживаться. А за два года перед этим вместе со своей братвой ехал к Белому Дому на защиту, на полном серьезе думал, что решается судьба России. А она была уже давно решена, и без них. И не в Москве даже, а в других тайных канцеляриях. Так что все эти танки, растроповичи с автоматами, обкуренные мальчишки с полосатыми флагами, неподкупные трибуны собчаки и станкевичи, обиженные колбасой домохозяйки, — все это было умело срежиссированной игрой, фарсом. Но тогда это смотрелось симфонически. Потом история повторится, только на сей раз всерьез. До октябрьских событий оставалось два с половиной месяца. Теперь Кононов не станет вмешиваться в разборки между паханами, облеченными властью: он лишь подойдет к Моссовету, увидит чмокающего Гайдара, послушает его провокационные призывы и уедет домой, чтобы не видеть безвинно пролитой крови. Русской крови. Его не будет интересовать дележка пирога под названием “Россия”, устроенная членом Политбюро Ельциным, генералом-предателем Руцким и чеченцем Хасбулатовым. Никому из них Россия была не нужна, только то заветное кресло, за которое можно продать душу. Учиненную ими кровавую разборку “Си-эн-эн” будет взахлеб передавать на весь мир, с наслаждением комментируя каждый кумулятивный снаряд, от разрыва которого чьи-то очередные мозги выплескивались на стену, и радости от резни русских русскими не будет предела. Игорь не станет выходить из квартиры три дня, зарастет щетиной, в полном одиночестве впервые в своей жизни напьется по-настоящему, разобьет телевизор и очнется под конец уже совершенно другим человеком. Но все это будет потом, через два с половиной месяца.

А пока они въезжали в ворота пансионата, поднимались по узкой извилистой дороге, мимо утопающих в зелени небольших домиков, где селились сподвижники Сталина, входили в арку большого прямоугольного здания в два этажа, выстроенного буквой “П” и окрашенного в ядовито-зеленый цвет, с любопытством оглядываясь вокруг. Номера располагались на втором этаже, а на первом — в одном крыле несколько столовых, в другом — сауна, бильярдная и кинозал. Для Игоря сняли спальню Сталина, которая выходила на террасу и соседствовала с конференц-залом. “Поговоришь ночью с приведением”, — пошутил Никола, вскоре отправившийся в город по своим делам. Остальные ребята расположились каждый в своем номере. Потом снова сошлись, как члены Политбюро, в конференц-зале. “Ну, что будем делать?” “Банька и девочки, что мы — хуже других.” Настроение у всех, кроме Игоря, было приподнятое. А его что-то вновь тревожило, может быть, вся эта атмосфера дома, сопричастность к прошлому, к духу Хозяина, который, как бы о нем ни говорили и чтобы, ни писали, сумел создать великую Державу, Империю, в чьем присутствии вставали и не решались садиться главы других государств. Почему в последние годы своей жизни он повернулся к Православию, к идее монархии, почему поднял первый тост после великой Победы за “терпеливый русский народ”? Какую тайну своего явления в этот мир он унес за собой в могилу? Кем он был — исчадием или мессией, рождающимся раз в тысячелетие? И как бы сейчас на локтях и коленях ползли к нему Горбачев с Ельциным и всей камарильей, доведись тому хоть на час подняться из гроба. Игорь усмехнулся, но досматривать “картину покаяния” не стал — ребята требовали развлечений. Опять связались по мобильному с Николой (замучили его, наверное, своими просьбами, но он вполне мог рассчитывать в Москве на ответное гостеприимство; правда, без Кремлевских палат). “Слушай, мы тут баньку заказали на 24-00. Телок не хватает. А по объявлению в газете брать неохота: пришли “коряг” каких-нибудь.” “Понял. У меня есть пара хороших на примете. И еще у сутенера местного выберу. Вам пяток хватит?” “Вполне. Ждем.” В конференц-зале стоял длинный, покрытый зеленым сукном стол для заседаний, висел портрет Сталина, возле стен — шкафы с книгами, не только труды вождя, но много подарочных изданий из братских партий. Диваны для отдыха. Вся мебель добротная, старомодная, с инвентарными номерами. Игорь присел на стул к пианино, открыв крышку, пару раз ударил по клавишам. Звуки разносились по залу, гасли в тяжелых бордовых портьерах. И все вокруг — строго, весомо, казенно, не то, что у нынешних “предводителей дворянства”. “Так ведь у Сталина и нашли-то после смерти всего пару костюмов”, — вспомнил Игорь. Он оставил после себя не личные особняки с кубышками, а Державу. “Дай-ка, я сбацаю!” — попросил Серж и заиграл “Страну лимонию”.Пока ждали девушек, Леша показывал “кагэбешные фокусы”: как в случае чего обыкновенной зубочисткой или спичкой пробить твоему противнику барабанную перепонку, как ткнуть в артерию, чтобы человек отключился и прочее. “А я знаю, как стать пьяным без вина”, — сказал Денис-медик. “Как?” — больше всех Клим заинтересовался. “Вот тут, на ушной раковине есть одна точка. Надо кольнуть иголкой и порядок. Словно полбутылки водки выпил. Мы в медицине применяем, для лечения алкоголиков”. “Врешь?” “Хочешь — попробуем!” Клим отчего-то забоялся, зато в научном эксперименте вызвался принять участие Мишель. “Давай, доктор, только без вивисекции!” У Дениса все инструменты всегда с собой, на всякий случай. Кольнул. Непонятно, что там произошло в организме, но Мишель действительно, спустя пару минут, “поплыл”. Даже по глазам видно. Пьяненьким стал слегка. Правда, он очень хороший артист, все знают. “Теперь, Денис, когда захочу нажраться, буду обращаться только к тебе, гораздо экономнее”, — заявил он. Даже Валера, державшийся скромнее всех, заулыбался, расслабился. Ему-то это все впервые, надо поднимать парня. Так и шло время, пока девочки не приехали. И, надо признать, Никола постарался, хоть сейчас на конкурс. А может быть, они с конкурса-то и прибыли...

Спал Игорь как убитый, на широкой кровати с матрацем, набитом, вроде бы, соломой. Рядом лежала роскошная наяда, зарывшись лицом в подушку. Если когда-то здесь просыпался Сталин, вынашивая злодейские планы — как уверяют всезнающие Разгон и Радзинский, то очнувшийся ранним утром Кононов ничего кошмарного не почувствовал. Напротив, встал бодрым и умиротворенным, оставшаяся от вождя “черная аура” ничуть не давила, да и не было ее тут вовсе. Все — бредни! Надев спортивный костюм, выскочил на пробежку. Легкий туман расстилался над морем, скрывал вершину горы, к склону которой прижался, словно в поисках защиты, пансионат. А воздух — надышаться невозможно! После угарной Москвы это было нечто фантастическое. Правильно, что приехал — решил Игорь. Накрутив несколько километров, со спусками и подъемами, Кононов перешел на шаг, наслаждаясь тишиной утренней прохладой, любуясь обступившими тропинку зарослями берез, осин, какими-то причудливыми кустарниками с растопыренными листьями, величиной с ладонь. Пахли они изумительно. Приятная усталость разливалась по телу, так бы и остался тут навсегда. Взбодрившись в контрастном душе, он побрился и пошел будить своих друзей на завтрак, а то они с этими “кудесницами” весь день проспят...

В маленькой уютной столовой, обставленной румынской мебелью, все уже было сервировано. Блюда подавались услужливыми официантами, выбрать можно было практически все что угодно. После обильного завтрака, еще до того, как начало припекать солнце, покатались немного на лошадях, затем позвонили Николе. Он уже выслал за ними “Додж”, и они отправились в город, оставив наяд в пансионате еще на сутки. Надо было заканчивать насчет машин. Здесь никаких проблем не было. В офисе Николы уже ждали заказчики, там же к ним присоединились Петро, Проктор и Игорь-маленький. Все иномарки, кроме “тойоты”, на которой надо было возвращаться в Москву, “скинули” очень быстро. Деньги зеленого цвета положили в спортивную сумку, набив ее доверху и застегнув молнию. Вот и все. Решили еще пару деньков пожить в пансионате, а потом — домой! Но вышло по-другому.

После обеда они отправились в горы, на пикник, и уже расположились на поляне среди моря цветов и зелени, как неожиданно появился встревоженный Никола, Он отвел Игоря в сторонку и объяснил ситуацию.

— Пора вам сматываться, — сказал он. — В городе неспокойно, пошли чистки, шмонают всех подряд. Какой-то высокий милицейский чин из Москвы прибыл. Как бы вам не попасться под горячую руку.

— А пересидеть где-нибудь нельзя?

— Никак не получится.

Посовещавшись еще некоторое время, они решили так: выбираться из города разными группами, не привлекая внимания. Никола заказал билеты на самолет и поезд — для ребят, которые будут уходить отдельно от Хмурого. Сумку с “зеленью” и оружие оставили у Николы, в тайнике. Не пропадет. Сам Кононов, поплутав по улицам выехал из Сочи лишь к вечеру. На сей раз обошлось, хотя праздник сорвался.

Не останавливаясь, он гнал машину по трассе, словно пытался ускользнуть от Луны, от ее тени. Ночью это невозможно сделать, какую бы сумасшедшую скорость ты не развил, как бы не пытался убежать от самого себя. Игорь знал, что ему предстоит бежать всю жизнь, такую судьбу он сам себе выбрал, и не будет времени ни остановиться, ни отдохнуть. Отдыхают те, у кого нет цели, кто смирился с существующим порядком вещей, кто принимает ложь, как правду, а тьму — за свет. А когда наступит тот день, когда он сможет успокоиться? Когда на Луне высохнет кровь и вновь засияет солнце...

3

“Старик, безусловно, прав”, — рассуждал про себя Игорь, вспоминая разговор с Каллистратычем и вновь возвращаясь к его словам о Христе и разбойнике. Примеривая их к нынешнему времени, а точнее — к безвременью... И он прав во многом другом. Например, в том, что русскому человеку (таково уж свойство его души) чужда вся эта западная демократия, рождающая благородных баранов, и неприемлема восточная самосозерцаемость, духовная изолированность. Он открыт, и в этом его беда, но и великое счастье, поскольку открытое сердце приемлет и зло, и божественную благодать — и исходит из него либо то, либо другое. Русский человек может быть или анархистом, или монархистом. А значит, или все отрицающим разрушителем, воспламеняющим своей гордыней и гневом небеса, или созидателем, защитником Отечества, пусть даже оставшимся ныне без предательски убитого Помазанника, но которое удерживает от падения в бездну сама Богородица. Россия все равно возвратится к своим истокам, к соборности и монархии. В свой срок. Разбойники и анархисты действительно близки друг другу, поэтому их и использовали во время тех революций, а потом уничтожили, потому что сами вожди всегда были замешаны в их “проказах”. Уничтожают и нынче, идет аналогичный процесс. Намеренно или нет, но нынешняя организованная преступность изначально сформировалась как пятая колонна, чтобы быстрее все разрушить, развалить, разграбить страну, запугать ее население, простых граждан, поделить собственность, убрать неугодных, в том числе и политических деятелей. А сегодня, к середине девяносто восьмого, когда все “устаканилось”, все позиции определены, каждый знает свой номер — у кого восьмой, у кого — шестнадцатый, кто в первой сотне, кто в девятой, когда почти закончилось становление нового российского порядка и выявлена раса новых русских (или “нерусских” — как угодно) господ, многие компаньоны, соратники по криминалу, исполнители прежних решений — уже не нужны, они опасны, особенно те, кто являются живым компроматом. Не нужны и те, кто понял, как и зачем его использовали, кто не хочет служить новой системе. Или идет в политическую жизнь сам. Так проходил отстрел авторитетов и “крестных отцов” в последние годы. Отар, Флинт и другие. Кононов знал чего стоит и сколько весит каждый из них. Он смотрел на сидящего рядом за рулем “ауди” Гену Большакова. Тот, словно почувствовав, что шеф вышел из своей мрачной задумчивости, лукаво проговорил:

— Уж слишком все спокойно, мне это не нравится.

— Что ты имеешь в виду? — отозвался Игорь.

— Да все. Затишье перед бурей. Банан из пижамы не вылезет, а его птенчик все чирикает, слух ласкает. Быть беде.

Большаков имел в виду нового премьера Кириенко, выскочившего весной на главный в государстве пост, как чертик из табакерки. Но по логике событий — Кононов сам чувствовал это — ситуация в стране могла измениться в одночасье. Тогда все полетит в тартарары, уже в который раз за последнее десятилетие. Вопрос только в том: когда. А Гена, незаменимый помощник, умнейший парень, окончивший физмат МГУ, шедший с ним рука об руку почти с самого начала, обладал поистине животным чутьем на перемены. Кроме того, он умел мыслить масштабно и нестандартно, соединяя из разрозненных фактов и полуправд цельные прогнозы и планы. Составляя мозаичные картины, будто молодой Ломоносов. А внешне он походил на нижегородского экономиста-сайентолога: такого же небольшого роста, в очечках, с лысенкой и проворными глазками. Ни одно серьезное дело в последнее время не обходилось без его наработок или прямого участия. И Игорь отдавал должное его незаурядным способностям, хотя не собирался ставить выше других. По крайней мере, делать своей тенью. В здоровом организме должно естественно и слаженно работать все: мозг, сердце, глаза, уши, кровеносные артерии, кулаки, ноги, все У каждого своя функция — думать, следить, убеждать, подавать сигналы тревоги, даже выпускать в кровь адреналин, и в этом — залог успеха или начало болезни, если какой-то из твоих органов начинает барахлить, вести свою игру, бунтует, отказывается повиноваться. Предает тебя. Здесь нет равенства, но нет и не должно быть намеренного выпячивания. Пуп живота твоего, возомнивший себя пупом земли, глупее разбитого зеркала, попрощавшегося с его мнимым могуществом. Именно такой “организм” и был создан Кононовым.

— Пока ты сидел в окопе у этого нового Аввакума, я тут прессу просматривал, и кое с кем переговорил по телефону, — иронично продолжил Большаков. — И вот какие новости. В сегодняшней “Свежей газете” две любопытные статьи. Обе написаны Романом Корочкиным. Строчит, как из пулемета, времени зря не теряет. Если хочешь взглянуть — они в “дипломате”.

— А ты изложи своими словами. Сейчас нет времени.

— Значит так. Первая статья — по нашим материалам о майоре Котюкове и его наркоделишках. Парню хана. Пока он отлеживается в больнице, но на него уже дело заведено. По моей информации — в квартире был обыск, подставу нашли.

— Нормально. А вторая статья?

— О тебе. — Немного помолчав, отозвался Гена. — Поздравляю, вышел в герои дня.

Кононов негромко выругался. Вот уж чего не ожидал — так именно этого. С какой стати?

— Особо не тревожься, — произнес Большаков. — Корочкин на рожон не прет, изысканных приключений не ищет, потому-то там имен и фамилий нет. Но все узнаваемо. А ты там под литерой “Х”. Хмурый. Имеющий уши, как говорится И факты из твоей биографии. Твоя дружба с Флинтом. Кое-какие эпизоды, но тоже размытые, чтобы не злить. Короче, суть такая: он тебя расписывает этаким лидером славянской группировки. Чуть ли не объявившим войну “черным”. Статья вполне доброжелательная, даже чуть заискивающая. Вот только зачем это ему нужно?

— Вернее: по чьей просьбе заказана? — уточнил Игорь.

— И откуда у него появилась эта информация, — добавил Большаков. — Кто-то из наших? Начать проверку?

— Не будем спешить с выводами. С подозрениями обождем. Запутаем и себя и людей.

— Как знаешь. Но материалов у него, судя по всему, достаточно. Хоть пиши роман с продолжением.

— Неплохо бы, при случае, побеседовать с автором, — задумчиво произнес Кононов.

— Устроим, — кивнул головой Геннадий, выезжая на окружную дорогу. До воинской части оставалось еще минут двадцать. — Да, кстати, до меня Тарланов дозвонился — просит о встречи с тобой. Какое-то дело. Очень встревожен. Кажется, на него кто-то “наехал”.

— В среду, — подумав, отозвался Игорь. — В клубе.

Замаячивший перед ветровым стеклом низенький бизнесмен с голым черепом и в роговых очках тотчас же испарился, словно добившись согласия на аудиенцию. А Кононов снова вернулся к прерванным мыслям, как бы продолжая диалог с Каллистратычем, то, соглашаясь с ним, то оспаривая свое мнение... Если русский разбойник обретет веру, если его примет Церковь, если его можно будет назвать монахом-воином, то правда отныне будет за ним, он станет “правым”, а значит — явится уже в иной ипостаси — врагом нового мирового порядка, насаждаемого по всей земле, причем врагом весьма опасным и беспощадным, поскольку запугать его невозможно, а уж слово у него никогда не будет расходиться с делом. Чтобы обезвредить такого человека, его будут пытаться вначале обмануть, дезорганизовать, переманить обещаниями или деньгами, уверить в бесполезности сопротивления, изолировать и, в конце концов, уничтожить. Так оно и происходит в нынешнее время. Независимых серьезных преступников в мире практически не существует (кроме отвязанных террористов или фанатиков, что одно и то же) — все идут на какой-то компромисс, договариваются с мироправителями и занимают свое, указанное им место в международной паутине, где зависли все видимые и невидимые спецслужбы, и финансовые олигархи, и теневые канцлеры, и секретные агенты, и тайные общества, и религиозные секты, и хитроумные каменщики, и прочие мудрецы, делающие на земле погоду. Все, кто не вписывается в эту систему, является слишком самостоятельным — убирается с пути. Россия не исключение. Напротив, здесь борьба идет еще более ожесточенная, решающая. Не хочешь подчиняться — пойдешь под землю. Вот так и получается, что кто-то гибнет от пули снайпера, сидящего на крыше спецбольницы, в кого-то якобы стреляет жена, запуганная до смерти, кто-то, никогда не жаловавшийся на свое здоровье, внезапно умирает в СИЗО от инфаркта, а кого-то отправляют на долгий срок в тюрьму за подкинутый патрон — и все средства массовой информации приветствуют правоохранительные органы... Браво!

— Ты что-то сказал? — спросил Большаков, искоса поглядев на него.

— Нет.

“Приехали, — усмехнулся Игорь. — Начинаю разговаривать сам с собой.” Он чуть высунул голову в боковое окно, подставив лицо бьющему наотмашь ветру. Жара в этот последний день июля стояла невыносимая. А мысли, словно осиный рой, неотступно следовал рядом, от него было нельзя избавиться, даже если твой друг выжмет предельную скорость.

Флинт, его товарищ и наставник, хотел создать криминальную империю с русским уклоном и пониманием православной Церковью. Причем пытался подчинить себе крупных российских евреев-олигархов, за что, судя по всему, и поплатился. Зарабатывать с их помощью деньги не удалось, да и вряд ли кому удастся. Там свой клан. Но когда его интересы пересеклись с Марком Лозовским, нынешним главным банкиром кремлевской Семьи, машину с Флинтом взорвали. Очевидно, люди такого уровня, как Флинт, не могут существовать вне силовых структур, иначе бы у них ничего не вышло. Шагу бы не дали ступить. Рано или поздно им приходится выбирать между взаимовыгодными контактами с высшими офицерами спецслужб и непрерывным прессингом в случае отказа от такого сотрудничества. А как бы он тогда в противном случае столь успешно боролся со “зверями”? Властям было выгодно это — наводить порядок его руками. К Кононову также, когда он достиг определенных “успехов” в своей деятельности, подкатывали из оперативных органов, спецур и прочих контор. Обещая обоюдовыгодное сотрудничество. Игорь присматривался, торопиться не спешил, тем более платить им деньги за “прикрытие”. Хотя и не отказывался от личных контактов с местными ментами вроде капитана Евсеева. Решил так: лучше подождать, не светиться и ни в коем случае не искать никаких “выходов” самому. Всему свой срок, коли это станет неизбежным. Впрочем, у него и так было немало личных друзей в ФСБ, а здесь, в отличие от МВД, работали более толковые и менее продажные люди. По крайней мере, у них хоть сохранилось какое-то чувство боли за свою Родину Почему он сейчас вспомнил о Флинте? Может быть, потому, что идет его путем? Каллистратыч сегодня сказал, что наши русские князья, по сути своей, также были рэкетирами. Это уже много позже у них появилась какая-то идея, смысл, понятие централизации, чувство земли, почвы. Так и сейчас. Сначала грабили, разворовывали, а потом задумались. Вот, взять “южан”. Для них Россия — не Родина, а оккупационная территория, чужая страна. Была бы возможность — ходили бы гадить на Красную площадь. Демократов, с их новым мировым порядком, вся эта ситуация вполне устраивает. Опять же, разборки между горцами и русским криминалом — чем больше друг друга поубивают, тем лучше. Это — своеобразный буфер, “памперсы”, прокладка, отделяющая власть от народа. “Зверь”, грабящий Россию, гораздо удобней русского “авторитета”. Тот, если не совсем дурак, в определенный момент говорит: “Стоп. Дальше разваливать нельзя, анархию надо прикрыть, да и людей жалко.” Загадочная русская душа явила в двадцатом веке такую степень предательства, омерзения, подлости, что страшно делается. Но в какой-то момент — это невозможно понять — она неожиданно бунтует, стряхивает с себя всю скверну и восстает против своих пришедших извне “благодетелей”. Она очищается и находит спасительный для себя путь. Потому ее, даже, казалось бы подчинив себе, так боятся новые мудрецы-устроители... Ерунда, что преступник не имеет национальности — это очередная пропагандистская ложь. Грузины — они грузины и есть, чечены — чечены, а русские — русские. Человек, личность — он всегда и национальность! Ну а мелочь, шестерки, обкуренные наемники, шабесгои — вот это и есть интернационал. То есть, дерьмо. Не зря многие “лаврушники” используют этот сброд, как туалетную бумагу, расходуемый материал. С их восточным умением “ссать в душу”. Кстати, больше всего в разборках даже по официальной статистике гибнет именно русских. А высокопоставленные деятели, “выдающиеся” бизнесмены-певцы, артисты предпочитают общаться с горцами, подмявшими Россию под себя. Все будущие кандидаты в президенты, как на подбор — с ними. Либо с теми, у кого основное гражданство там, за бугром. И московский мэр, у которого эмиссары чеченцев спокойненько собирают дань на независимую Ичкерию, и генерал-страшилка из Сибири, предавший армию, и главный коммунист, и прочие. Даже усатый кинорежиссер, играющий в православные игры и псевдопатриотизм. Вот где настоящая мафия — мафия власти, связанная с финансовыми воротилами, международными проходимцами и спецурой всех стран. Вот это и есть “левые”. А мы кто? Кто я? Ладно, будем делать свое, малое дело, шаг за шагом, ступенька за ступенькой. Не так резко и стремительно, как Флинт. Кто устал — пусть отойдет в сторонку, отдохнет, не мешает идти дальше. Просто попутчики нам ни к чему. Они могут шагать с властьпридержащими, но те никогда не поймут своим скудным умом, что им неожиданно досталось самое большое и бесценное, что есть на земле — Россия. А вот что с ней делать дальше — не знают. И разломать окончательно не могут, силенок не хватает. Не дается. И Америка ваша тоже не справится, сама скоро лопнет. Нет, Каллистратыч, я — правый. Правее меня только стенка.

— Приехали! — сказал Большаков, тормозя возле железных ворот воинской части.

— Тогда сигналь, — отозвался Игорь. — Медикаментозное лечение пора заканчивать, начинаем хирургическое вмешательство.

4

Примерно в это же время, только совсем в ином месте — на Петровско-Разумовском рынке, возле одного из торговых павильонов лениво прохаживался белобрысый, непритязательно одетый человек, с небольшим шрамом над верхней губой. Метрах в двадцати от него застыли два негра, рассматривая витрину. Они изучали полки со стиральным порошком уже минут десять, казалось, давно пора сделать выбор — чем полоскать носки и трусы, даже если они так и приехали в них из самой Африки. Михаил плюнул, потешаясь над их сосредоточенностью. У выхода из метро ему “передал” их Леша, а тому — Рябой, который ввел их от Мосфильмовской, от одного из иностранных общежитий. Но где точно остановились эти нигерийцы, было неизвестно, хотя пасти их начали полторы недели назад. Эти общежития — что муравейник, и все на одно лицо. Но еще хуже, если бы они оказались китайцами, тех Мишель вообще не смог бы отличить друг от друга даже под увеличительным стеклом. А может быть, они вообще прибыли в Москву нелегально и, скорее всего, так оно и было. Так что соваться в этот муравейник бессмысленно. Гораздо важнее то, где эти ребята держат привезенный товар? А товара, по оперативным данным, они привезли много. Точное количество неизвестно, но счет идет на килограммы. “Гаш” качественный, видимо, таджикский или афганский. Неделю назад Петро приобрел у них “кораблик”, на пробу, образец проверили у химиков — все путем. Потом к ним направили Сержа, на переговоры, они вроде пошли навстречу, но вскоре заосторожничали: то ли убоялись его внушительной внешности и стриженого бобрика, то ли вышли на более широкого клиента. Серж отвалил, но стало ясно: по дозам они продавать товар не будут, хотят отдать все оптом. Пусть другие “черные” со спичечными коробками возятся, местные, с Кавказа. Черный черному рознь. Мишель усмехнулся, подумав, откуда вообще взялись эти негры? Шут их знает, раньше такого не было. Три дня назад наконец-то выяснилось, какого клиента-оптовика они выбрали. Или он сам их нашел — тоже непонятно. Но появился некий, чуть пузатый “нос”, с характерной внешностью и белозубой улыбкой, лет сорока. Кто — неизвестно. Пробовали проследить, но он на своей машине растворился, словно в тумане. Судя по всему, птица высокого полета. Москву знает, но, скорее всего, из заезжих. Или авторитет, или работает под него. Уверенный, наглый, с замашками. С неграми у него контакт получился, они еще встречались два раза — здесь, на рынке, но пока не договорились. Все осторожничают, никому не хочется проиграть. Тут три варианта: или кавказец собирается их кинуть, забрав товар, или негры — его, хотя вряд ли. Или они сыграют партию по честному и все пройдет гладко. Но не до конца. Во всех трех вариантах выход Хмурого предстоит в последний момент. И этот момент надо не пропустить.

К Мишелю подошел Игорь-маленький, бросил всего два слова:

— “Нос” идет.

Кавказец появился пустой, без сумки, значит, и сегодня ничего не получится. Все еще договариваются Министры иностранных дел! Мишель лениво пошел следом, поигрывая брелком. И куда они направляются? Вошли в скверик, сели на скамейку. Сначала разговаривали напряженно, потом появились белозубые улыбки.

— Гиви его зовут, — сказал Игорь-маленький, встав рядом с Мишелем, возле дерева. В левом уже у него была крохотная “муха”, проводок тянулся к звукоулавливателю в сумке. Его купили в Англии, там он работал качественно, а здесь — то ли климат другой — порою начинал барахлить. Каратов его починил только к сегодняшнему дню. Сказал при этом, что будь у него лаборатория, мог бы сделать и получше. Он вообще парень с головой, один факультет вместе с Большаковым заканчивали. Негры разводили руками, Гиви тоже, прищелкивая пальцами.

— Говорит: чтобы они ему мозги не пудрили — время дорого. Он завтра уезжает “зону греть”, — шепотом передавал Игорь-маленький. — Матом ругается.

— А негры?

— Они на наш мат не реагируют, прививку прошли.

— Не нравится мне что-то — Мишель поскреб пальцем небритую щеку. Сегодня он нарочно играл роль полу бомжа пьяницы, не зря когда-то поступал в Театральный: мастера сцены не получилось, но актерские задатки сохранил. — Не похож он на вора в законе, только перед неграми и пускать пыль. Но они все равно в нашей иерархии не разбираются.

— Сговариваются на завтра. Около цирка. В десять.

Они начали обмениваться рукопожатиями, но пока продолжали сидеть на скамейке. Один из негров был высокий и плотный, другой — пожиже, но оба с черными короткими кудряшками и косичками. Мишель подобрал с земли брошенную кем-то пустую бутылку и сунул в холщовую сумку.

— Пошли отсюда! — буркнул он Игорю-маленькому. — Нас заметили.

— Кто? — тому не надо было ничего объяснять, он уже шагал рядом, едва поспевая за длинноногим Михаилом.

— А там... какие-то типы в машине! — махнул рукой “артист”, собирая по дороге пустую тару. — В “Москвиче” сидели. Что-то они мне не понравились. Мужчина и девушка. Так долго не целуются.

— Белые? — спросил Игорь-маленький, протягивая ему бутылку из-под портвейна.

— А тебе уже везде негры мерещатся? Мы все же пока не в Мозамбике... Ну что ты мне ее суешь, хватит, насобирал!

— Думал, пригодится “до кучи”. Ладно, не злись, главное мы выяснили...

5

То Управление перспективных программ, вросшее в ФСБ как гриб и которое возглавлял полковник Геннадий Споров, было создано по инициативе одной из самых одиозных и алергененых фигур русской действительности конца двадцатого века — Марком Лозовским, когда ему на некоторое время удалось подмять под себя Совет Безопасности и войти в семью кремлевских фаворитов. Это был незаурядный, талантливый, умнейший человек, абсолютно беспринципный, жесткий и беспощадный к своим противникам. Вернее, противников, как таковых у него не было, они в любой момент могли обернуться его друзьями, попутчиками или фигурами, выпавшими из его шахматного поля. В зависимости от данной ситуации. Финансовый спекулянт, банкир, ученый-академик, политик, меценат, общественный деятель, олигарх, организатор самых невероятных проектов, — как его ни назови, он всюду оставался самим собой — Лозовским, пришедшим в этот мир с одной целью — играть. Создавать схемы, тонкие конструкции, иллюзорные механизмы, с помощью которых можно манипулировать и управлять огромной людской массой, ее духовной энергетикой, вмешиваться в тектонические сдвиги современной истории и накладывать на нее пласты собственных замыслов. Его не столько привлекали деньги с их преувеличенным влиянием, или власть, вершины которой он не смог бы достичь в России при всем желании, сколько сама игра, тайное управление процессом. Это был, собственно говоря, паталогический гений, игрок. Причем, Большой Игрок, чья тень никогда не исчезает, а проявляется в каждом поколении, словно бы переходя из века в век. Сейчас наступило его время, самый расцвет могущества и важно было сделать как можно больше, а вернее, разрушить как можно сильнее то, что было создано не им. И Лозовский торопился, зная, что время это — не бесконечно.

Вот и теперь, чувствуя, как что-то пошатнулось в его гигантской империи, и даже не столько в ней, поскольку она могла бы простоять еще лет пять-десять, подпираемая его же электронными СМИ, а ощущая всеми молекулами своей плоти ворвавшиеся в мертвый воздух его конструкций гнев и прозрение, он начал искать новых выходов, путей, чтобы избежать накатывающую на него и ему подобных лавину. Рано или поздно это произойдет, но надо играть, играть до тех пор, пока не окажешься погребенным под нею, низвергнешься в объятия пославшего тебя, чтобы воплотиться вновь, в иное время и в ином поколении. Лозовский, прекрасный математик, аналитически просчитывал все варианты. В своей жизни он практически никогда не делал ошибочных ходов. Взять хотя бы Спорова, которого он метил двинуть на место председателя ФСБ. Или Аршилова. Это уже не пешки, но еще и не фигуры, хотя и разыгрывают свои самостоятельные маленькие партии. Пусть. Но в них заложена та же вязкая энергетическая суть, что и в нем. И здесь нет национальности: еврей, русский, татарин, они идут вместе. Идут на штурм, играют ва-банк. Ну, что же. Коли в обществе начинается прояснение умов, пора сделать неожиданный ход. И Лозовский решил убрать с шахматной доски одну из застарелых фигур, которая своим “выпадением” могла бы сплотить тающие ряды и позволила бы обвинить оппозицию во всех смертных грехах. Это будет всего лишь одна из “акций” в серии предвыборных проектов, но наиболее остро разящая, будоражащая общественное сознание. И далеко не первая в Большой Игре Марка Лозовского.

Так какую все-таки фигуру “снять”? В его аналитическом центре для этой роли предложили бывшего помощника Президента, одного из первых демократов. Мелковат Тогда бывший толстощекий премьер-министр? Все равно, это уже отработанный материал. Нет, не годится. К нему испытывают такую ненависть в каждом отдаленном уголке России, что мало кто опечалится его трагической гибелью. Нужен свой, но который еще пользуется каким-то влиянием. Смерть которого не вызовет ни смеха, ни радости. Представьте, что для этой цели мы выберем Новобарскую? Достигнем только того, что при известии об этом тяжелобольные в госпиталях начнут резко поправляться. Эмоции понятны. Но идея о жертве-женщине превосходна

В Большой игре переплетается все и вся: политика, правоохранительные органы, преступность, искусство, религия, кумиры и идолы, большие и маленькие интересы хозяев и их слуг. Тонкие связи рвутся, налаживаются другие, паутина оплетает случайно попавшихся в сеть людей-мух, но и сами пауки находятся в постоянной опасности. Все крутится в броуновском движении. Вот почему не было ничего удивительного в том, что в этот день в известном особняке Лозовского можно было одновременно застать и самого хозяина, и заместителя министра МВД Аршилова, и того же полковника Спорова, и двух криминальных авторитетов кавказской национальности, и представителя президентской администрации, и крупного нефтяного магната, и каких-то деятелей из зарубежного посольства, и самого посла, похожего на резидента, и еще черт-те знает кого, кого и называть не хочется. А некоторые лидеры политических партий так просто шныряли в этот особняк через черный ход, как к себе домой. Все тайное рано или поздно становится явным: так написано в Евангелии. Но, очевидно, люди, творящие Тайну, не очень-то и надеются на ее абсолютное сокрытие. Они надеются на другое. Выиграть в этой жизни. Любой ценой!

6

Статью Корочкина о своей скромной персоне Игорь просмотрел вечером, на досуге. Называлась она несколько претенциозно: “Щупальца затаившегося осьминога”. И подзаголовок — “Свет и тени в среде обитания”. Удивило, что автор так скрупулезно изучил его биографию, хотя она и была изложена отрывочно, фрагментами. Откуда родом, чем занимался, как проходило его становление в криминальном мире. Эпизоды, конечно, тщательно подретушированы, смазаны, но кто знает — поймет. Откуда информация? Два варианта: или из соседних бригад, или кто-то из своих встречался с этим журналистом, и тот его очень умело “раскрутил”. Это они могут, сыграть на тщеславии, развязать язык. Если так, то почему этот “кто-то” сам не пришел потом к Игорю и не признался, что сболтнул лишнего? Либо боится, либо уже крепко сидит на крючке у Романа Корочкина. Ладно, это еще полбеды. Тревожнее другое: статья носит явно провокационный характер. Его не только намеренно выдвигают против кавказцев, но высвечивают и мировоззренческие позиции, те идеи, которые он высказывал только в кругу своих близких. Сокровенные мысли о России, о ситуации в стране, прогнозы. Взгляд на криминальную обстановку изнутри. Что надо делать, чтобы навести порядок. Еще не пришло время, чтобы говорить об этом открыто. Чужие об этом еще не догадываются, а Корочкин уже знает. И выносит на обсуждение. Милое дело. Это уже — как оголение тыла. Словно ты держишь фронт, а к тебе забросили диверсионную группу. Самое неприятное то, что журналист вскользь упомянул о Движении “Единство — в согласии”, которое было создано и официально зарегистрировано Минюстом в конце июня. В программных документах — воссоединение славянских народов России, Украины и Белоруссии, цели как нельзя более благородные. Кононов, оставаясь все время в тени, принимал самое непосредственное участие в формировании этого политического Движения. И финансово, и организационно, как мог. Потому что это было не только его идеей, но и любимым детищем. И здесь не было абсолютно никакого криминала. Эта структура должна была быть одной из многих подпорок в будущем государственном устройстве. Не нынешней власти, а той, которая придет ей на смену. Но Корочкин пронюхал и об этом. Правда, его участие в Движении он как бы ставил под знак вопроса, лишь намекая. Хитрый журналист, ничего не скажешь. Не ухватишь и не припрешь к стенке. Профессионал. А профессионалов Кононов уважал в любом деле.

— ... дядя Игорь, а вам уже говорили, что вы очень похожи на Джека Николсона? — прервала его размышления Лера. Она чистила возле раковины картошку и искоса поглядывала на него. Теперь его “воспитанница” была одета более скромно, в простом ситцевом халатике и тапочках на босу ногу. Аккуратно причесана, без косметики. Всем видом показывала, что исправилась: с подругами порвала, не курила, вечерами уходила в свою комнату, читала или слушала музыку. Правда, за последнюю неделю Кононов появлялся в квартире раза три, не больше. С экзаменами в институт Лера уже опоздала, теперь надо ждать следующего года, а пока она высказала пожелание посещать компьютерные курсы и серьезно взяться за изучение иностранных языков. Игорь одобрил ее намерения — в жизни все пригодится. Творец, видно, не обделил ее не только привлекательной внешностью, но и умом. Таким же был и Валера. Вспомнив о нем, Игорь слегка поморщился: теперь не воротишь. Не уследил, не спас, так хоть ее не просмотреть. “Просмотреть?” Странно, что об этом подумалось именно так, словно он и не видел ее, глядя на нее, будто она была самопередвигающейся вещью, а не молодой девушкой. Предметом, который нужно для чего-то сохранить, оберечь, а после передать в надежные руки. Чьи же? Больше всего Игорю хотелось бы, чтобы она повнимательнее присмотрелась к Гене Большакову — идеальная бы получилась пара, через полгода можно и свадьбу сыграть, и парню она нравится, но сама Лера почему-то относилась к помощнику Кононова равнодушно. Даже слегка враждебно. Что ж, сердцу не прикажешь, лучше и не вмешиваться.

— Опять какой-нибудь американский киногерой? — усмехнулся Игорь. — Смотри лучше наши, отечественные фильмы. И не ищи ни в ком сходства. И знаешь, что я тебе скажу? — он чуть помедлил, иронично посмотрев на нее: — Ты даже моих советов особенно не слушай. Живи своим умом. Потому что каждый советник поневоле советует в свою пользу. Может быть и я тоже, хотя сам об этом не знаю. Держись своего сердца. А когда сильный приглашает тебя — уклоняйся, и никогда ничего не проси — сами придут и принесут все. Не верь словам, долгие разговоры искушают и расслабляют. Видишь, сам говорил, и сам же советы даю? Но это я тебе из книги премудрости Иисуса, сына Сирахова. Там еще так сказано: душа человека иногда больше скажет, нежели семь наблюдателей, сидящих на самом высоком месте для наблюдения... Мысль понятна?

— Ну вы, дядя Игорь, даете! — с восхищением произнесла Лера. Даже на стул опустилась, с ножом в одной руке, и с картофелиной — в другой. — И где это столько набралось? В какой трапезной?

— Мне ведь не двадцать лет, — отозвался Игорь. — Мы чай будем пить?

— Будем! — весело сказала Лера, бросая картошку в раковину. — Надоела мне эта мышиная возня с очистками.

— Тем более, она у тебя не особенно получается. В армии за такую работу я бы от старшины получил по шее.

— Но меня-то вы наказывать не будете?

— Поздно, — подумав, ответил он. Эта девушка ему почему-то нисколько не мешала, напротив, вносила в дом какое-то безтяготное оживление, словно легкий ветерок играл занавесками на окнах, а потом в его воздушные потоки попадал и он сам, хозяин квартиры и удивлялся: откуда вдруг потянуло этой свежей прохладой?

— Дядя Игорь, а я сегодня была на кладбище, — спустя некоторое время произнесла Лера. — Там у Валеры ограда сломана и гранитная плита — набок. Я даже расстроилась. Хулиганы какие-то, что ли? Аж бесит.

— Мы съездим, исправим, — пообещал Кононов. Потом, немного смущенно добавил: — Знаешь, как-то неловко, что ты меня так зовешь. Можешь просто по имени. Или — Игорь Валентинович. Как удобней. Смотри.

— Ладно, дядя Игорь, — ответила девушка. — Это я так, в шутку. А вот в вашей книге премудростей что-нибудь сказано про исполнение желаний? Как с этим?

— Интересные у тебя вопросы. Я тебе так отвечу, по собственному опыту. Человека делает человеком свобода воли, если ты силен духом, то можешь влиять на ход событий, на судьбу, и, в частности, на исполнение желаний. Ведь любое желание, кроме сверх чудесного, может быть выполнено при трех условиях. Первое — оно должно быть основным, главным на данном отрезке жизни, от всех прочих следует отказаться. Второе — ты должен сам для себя доказать необходимость этого желания, оправдать его проявление. И третье, это — время, терпение, приложение всех собственных сил.

— Мысль понятна, — вздохнув, сказала Лера. — Долго ждать.

— Но есть одно дополнение, — продолжил Игорь. — За все в этом мире надо платить. Ты расплачиваешься жизненной энергией, а порою тебе назначают высшую цену. Так что прежде хорошенько подумай, прежде чем выбрать самое главное желание. Многие ведь просто зачастую не знают, что же они на самом деле хотят, не так ли? Тебе не интересно? — Игорь остановился, заметив, что девушка украдкой зевнула.

— А я думала, вы волшебник, — сказала она. Он усмехнулся.

— Ладно, спокойной ночи. Постой, а о каком желании ты вела речь? Чтобы оно исполнилось?

На ее лице появилась загадочная улыбка сфинкса.

— Не скажу, — ответила Лера.

7

Корочкин в этот вечер оказался “безлошадным” — машина в ремонте, пришлось добираться из редакции до дома своим ходом. Время было позднее. Уже свернув в родной переулок, журналист почувствовал неладное. Мало того что прохожих ни хрена нет, так еще какой-то автомобиль за ним движется. Медленно этак, словно издеваясь, темно-вишневая “тойота”. “Блин! Надо было остаться на ночь у Бенедиктова, как он приглашал”, — подумалось Корочкину. “Или поехать к Катьке!” Впрочем, со своими врагами журналист умел договариваться к обоюдной выгоде, никогда не доводя их до крайности. Это только самые глупые репортеры лезут напролом, как отморозки, за что и получают промеж глаз пулю.

“Тойота” остановилась чуть впереди Корочкина, из нее легко выпрыгнул моложавый человек приятной наружности, в штатском. Но профессиональный журналист наметанным глазом определил в нем спецуру.

“Еще неизвестно — что лучше? — снова подумал он. — Братки или органы?” Но вида не подал.

В машине сидел Споров, наблюдая, как его заместитель по Управлению, подполковник Литовский, разговаривает с “золотым пером” “Свежей газеты”. Сама газета лежала у него на коленях, свернутая в трубочку.

— Роман Витальевич, можно вас на минутку?

— А это обязательно?

— Садитесь-садитесь, надо поговорить.

— У меня не приемные часы.

— Зачем же упрямиться? Все равно будет по-нашему.

— Ну, извольте... Пару минут я вам уделю.

— Веселый вы человек, люблю таких!

Они сели в “тойоту”: Литовский на переднее сиденье, Корочкин — сзади, рядом со Споровым. Полковник чуть подвинулся и, без долгих предисловий, начал:

— Читал. Знаю. Ценю. И много у нас накопилось материала на этого Хмурого?

“Вот, Бенедиктов, сволочь, он продал!” — подумал Корочкин, а вслух ответил:

— Не знаю, о ком вы. Все мои знакомые очень улыбчивые люди.

— Ему хочется ваньку повалять, — пояснил Литовский. — Такой вот он человек — Жванецкий!

— Это я знаю, — сказал Споров. — Переходим ко второму вопросу. Информацию на Хмурого вам кто поставляет? С кем там у вас связь из его бригады? Мне это почему любопытно? Я к нему давно подходы ищу, а никак не получается? А вы взяли — и в миг кого-то оседлали. И как это у вас все так ловко выходит, Роман Витальевич, поясните?

— Работать надо, — грубовато отозвался Корочкин.

— Понял. Слышишь, Леонид? Прими к сведению.

— Слушаюсь, товарищ генерал! — дурачась, козырнул Литовский.

Обстановка в “тойоте” все больше напоминала дешевый балаган. Но то, что это было одной видимостью, все прекрасно понимали.

— Короче! — Споров взглянул на часы. — Нам нужен этот человек. Да и вы тоже, Роман Витальевич, потому что интересы наши уже давно пересекаются. Я достаточно ясно излагаю?

— Геннадий Анатольевич, а почему это он вдруг стал таким молчаливым? — тревожно спросил Литовский.

— Я думаю, — отозвался Корочкин. — А вообще то, мне пора, извините.

Он потянулся к дверце, но Литовский оказался гораздо проворнее: перегнувшись через спинку сиденья, подполковник ловко ухватил железной дланью его причинное место и сжал так, что журналист взвыл от боли.

— Да не вопи ты так, Рома, всех перебудишь! — посоветовал Литовский, глядя на зажмурившегося Корочкина. — Мы же твои лучшие друзья, чего ты так? — но руку не отпускал.

— Хватит, он согласен, — произнес Споров. — Сдай нам этого человека. И ты свободен.

— До поры — до времени, — мрачновато добавил Литовский.

Глава третья

1

В воинской части Кононовым был устроен оптовый склад. А сама операция с фальсифицированной водкой начала раскручиваться еще три с половиной месяца назад. Развелось слишком много этой фальшивой дряни, производство ее держали в руках, в основном, кавказцы, а батрачили в подпольных цехах местные бомжи, выходцы из Молдавии и Украины. И то им зачастую вообще ничего не платили, давали пинка под зад и отправляли обратно. Вот это и был настоящий звериный капитализм с наемным трудом полуголодных и абсолютно бесправных (но зато “свободных” — по демократическим законам) граждан. На спиртном качались огромные деньги, кавказцы богатели, скупали в Москве недвижимость, смазывали власть и милицию, чтобы весь маховик крутился исправно. Игорь решил чуть-чуть разгрузить их карманы. Коли государству до фонаря, почему самому не наступить им на хвост? Но для этой цели требовался человек, который был бы неизвестен в столичных криминальных и приблатненных кругах. И Кононов вылетел в Астрахань.

Там он встретился с Рудольфом Шальским, по кличке “Шаль”, своим давним знакомым, который мало того, что был первостатейным аферистом, но еще и люто ненавидел “зверей”. Еще в последние годы Советской власти, в Эстонии, он пытался взять под свой контроль поставку оружия, но нарвался на чеченов и те его чуть не забили до смерти. Обаятельно улыбаясь полным ртом золотых зубов, рассказывал об этом так:

— Хорошо, что их было шестнадцать человек, мне повезло, потому что они только мешали друг другу. Если бы было вполовину меньше — тогда худо. Но одного из них я точно отправил в больницу.

После этого Рудя Шаль перебрался в Астрахань, понимая, что против дудаевско-хасбулатовской машины не попрешь. Там его и разыскал Игорь. Сговорились быстро. Кроме благообразной и доверительной внешности, аферист имел кучу самых разнообразных удостоверений и бланков, вплоть до документа члена Государственной Думы и кандидата в Президенты России — для совсем запредельных дураков. Внушал уважение и быстро располагал к себе любого. Что еще нужно, чтобы действительно не стать губернатором в какой-нибудь из отдаленных провинций? Вернувшись в Москву, они разработали схему действий. Для начала купили у одного из алкашей-грузчиков его паспорт. Вклеили туда фотографию Рудольфа и зарегистрировали товарно-оптовую фирму в Раменском, на юридический адрес какого-то двухэтажного барака, предназначенного под снос. Взяли напрокат для Шальского “Вольво” с московскими номерами и пропуском от Госдумы. Барак немножко подремонтировали — чисто косметически, на всякий случай, завезли оргтехнику, секретарш-девушек с длинными ногами, наняли пару охранников в камуфляже. Потом через одного знакомого полковника-ракетчика сняли в подмосковной воинской части огромный ангар — под оптовый склад. Выглядел он как нельзя внушительно: железнодорожные подъездные пути, пропускная система, военизированная охрана, и вообще — армия! Здесь шутки плохи. Закупили за наличные “для знакомства” немного водки у различных фирм. Потом дали объявление в газету. Представительские функции выполнял Рудя, Кононов все время оставался в тени, а на контроле и для связи находился Гена Большаков. Сразу пошли звонки, стали подъезжать покупатели небольших партий. Дело закрутилось. Пора переходить ко второму этапу. Вернувшиеся деньги вновь бросили на закупку товара. Шальский внушал доверие поставщикам — они видели, что человек это солидный, основательный, со связями. Не каждому выделят вклад на ракетной базе. Кто-то видел его на какой-то презентации рядом с Иосифом Кобзоном и мэром, кто-то — в коридорах Госдумы и министерстве. В разговорах он ронял фразы: “Сегодня у меня встреча с Лозовским, вот завтра, если у Чубайса отменится...” или — “Немного устал, только утром прилетел из Элисты, от Кирсана...” Словом, работу свою делал добре.

Через какое-то время поставщики стали отпускать уже большие партии и через частичную предоплату. И фирма рассчитывалась с ними аккуратно в срок. В конце июля пришло время для нанесения окончательного удара. Кононов и Шальский все разработали досконально. В двадцатых числах, сославшись на временные банковские неплатежи, Рудольф уговорил поставщиков, с которыми уже находился совсем в приятельских отношениях, отпустить товар под будущую оплату, но со значительными процентами. Летнее непокупательнее затишье сыграло свою роль. Те согласились. Шальский завез в ангар несколько вагонов с Люблинской торговой базы (то была фальсифицированная водка из Осетии), несколько — с Перовской (азербайджанский разлив) и десять фур с подпольных заводов Москвы и Подмосковья (где ишачили на грузин). Теперь надо было избавляться от товара как можно быстрее. Игорь не мог привлечь своих ребят к делу, потому что в дальнейшем на них могли выйти поставщики. То, что потом они начнут поиски и будут рвать на селе волосы, можно не сомневаться. Пришлось Шальскому потрудиться за пятерых. Половину товара он за пару недель раскидал по местным торговым точкам: поднатужился изо всех сил. Другую половину “скинул” знакомым перекупщикам — за полцены — и они разъехались по стране. Тридцать первого июля, когда Кононов и Большаков приехали в воинскую часть, ангар был совершенно пуст. Посередине, возле одинокого ящика водки стоял Рудольф Шальский и обезоруживающе улыбался полным ртом золота.

— С полковником я уже расплатился, секретарш уволил, оргтехнику из барака сдал, — отчитался он. Ему было, отчего улыбаться: чистая прибыль на двоих составила больше миллиона долларов. — Ну что, хлопнем по маленькой? — и Рудя пнул ногой зазвеневший жалобным стоном ящик.

— Ага. Чтобы отравиться? — возразил Гена.

— Правильно, оставим им на память. Когда придут сюда разбираться — будет, чем залить горе.

— Сегодня же уезжай в Астрахань и пока не высовывайся, — сказал Игорь.

— Билет куплен. Концы в воду, — ответил Шальский. — Ладно, будем прощаться, Но если тебе еще что-нибудь понадобиться — в этом же роде — ты знаешь где меня найти.

— Знаю, — отозвался Игорь.

Они тепло расстались и разъехались на своих машинах. Спустя некоторое время, Большаков задал висевший в воздухе вопрос:

— А ты не боишься, что горцы или их менты нас вычислят?

— Вряд ли. Сначала им надо будет найти Рудика, а это практически невозможно.

— А не проще ли было... — Гена не окончил фразу, но и так было ясно — о чем он подумал.

— Нет, — ответил Игорь. — Это они — “звери”, а не мы.

2

В кабинете полковника Воронова, начальника четвертого подотдела МУРа, который занимался незаконным оборотом наркотиков, было весьма накурено, потому что дымили все пять оперуполномоченных и даже одна девушка. Кроме хозяина, на чье приподнятое самочувствие табачный смог абсолютно не действовал. Грустить причин не было — сегодня они заканчивали операцию с неграми. Придут те с товаром или без — уже не важно, хватит играть. Если вновь явятся пустыми, придется вытряхивать из них гаш другим способом.

— ...к тому же, Гиви предупредил их, что дневным поездом уезжает “греть зону”, а он у нас “вор в законе”, слов на ветер бросать не должен, — продолжил Воронов, подмигнув подполковнику Мголаблишвили, честно исполнявшего роль “Носа”.

— Вах! — отозвался импульсивный грузин, сделав пальцами “козу”.

— Еще одно обстоятельство: негроидов разрабатываем не одни мы. Поздравляю вас с конкурентами, — полковник немного помолчал, выдержав паузу. — По оперативным данным, у них на хвосте сидит еще кто-то. Вчера мы засекли их в районе Петровско-Разумовской. И у меня есть все основания подозревать, что это люди Хмурого.

— Давненько мы с ним не пересекались, — заметил кто-то.

— Пересекались, пересекались, — утешил его Воронов. — Просто не замечали — когда, где и как. Чертовски осторожный и хитрый. Всегда, когда у нас где-то что-то срывается — ищи Хмурого. По крайней мере, процентов на пятьдесят замешан. С меня за него скоро погоны снимут.

— Так очень хорошо, — заметил Мголаблишвили. — Я имею в виду не то, что погоны снимут, а то, что возьмем сразу и негров, и хмуровских подельщиков. А там и до него доберемся.

— Как же, так он тебе и дался, Отар! Будто не знаешь, — отозвался начальник. — Это еще бабушка надвое сказала. Ты смотри деньги не потеряй.

— “Куклы”-то? — усмехнулся Отар-Гиви, перебрасывая спортивную сумку через плечо. Он взглянул на часы: — Некогда мне тут с вами. Меня черные ждут.

— По машинам! — скомандовал Воронов. Нечего было объяснять — кто что должен делать. Все и так знали. У каждого за плечами не одно задержание, автоматические навыки, опыт и годами выработанный нюх. А кроме того — взаимодействие на уровне интуиции. Один Мголаблишвили мог спиной чувствовать, где в данный момент находится кто-то из его “подстраховщиков”. На счету “легендарного Отара” — как его называли в МУРе — был захват в квартире пятерых своих вооруженных соплеменников-наркодельцов, когда ему пришлось “раскрыться”, и он держал их на мушке в течение получаса, пока не прибыло подкрепление. При этом очень эмоционально объяснял, что с ними будет, если они только попробуют дернуться. Даже отказался от суммы, которая превышала его жалование за пять лет. “А хотелось?” — спрашивал его потом Воронов. “Да я был в майке и тренировочных, пушка у щиколотки, а карманов нет — куда класть?” — шутливо отвечал Отарик. Собственно говоря, он относился к наркотикам точно так же, как Хмурый, только играли они, хотя и на одном поле, но в разных командах. А может быть, и в одной, если посмотреть на э