ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ

<<< Оглавление

Глава I
ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ОБЩЕ-ВОИНСКОГО СОЮЗА

В политической жизни русской эмиграции 20—30-х годов XX в. Русский Обще-Воинский Союз (РОВС) оставил самый заметный след. Ни одна из эмигрантских организаций не имела в своем составе таких известных военачальников, которые сосредоточились в РОВСе, такой централизованной сильной структуры, как этот Союз (по данным штаба РОВСа, в 20-е годы XX в. в нем было зарегистрировано около 100 тыс. человек, в начале 30-х годов — до 40 тыс.), и наконец, не понесла таких значительных потерь и утрат.

История Русского Обще-Воинского Союза еще ждет своего отдельного исследования, мы же хотим ознакомить читателя с ее основными вехами, обратившись к малоизвестным и большей частью неизвестным архивным документам о деятельности РОВСа в 20-30-е годы XX в.

Русский Обще-Воинский Союз был законным преемником последней Белой армии — Русской армии П.Н. Врангеля. Можно даже говорить о РОВСе как об армии — не только по его структуре и количеству членов, но и по тому значению, которое придавали этому Союзу его создатели: «Образование «Русского Обще-Воинского Союза» подготавливает возможность на случай необходимости под давлением общей политической обстановки принять Русской армии новую форму бытия в виде воинских союзов» (из секретного предписания от 11 сентября 1924 г. генерала П.Н. Врангеля). «Новая форма бытия» Русской армии отличалась от прежней как в организационном отношении, так и в социально-бытовом. Публикуемый в этом разделе доклад генерала Е.К. Миллера (Париж, 13 сентября 1924 г.) по сути дела представляет собой краткий очерк истории «хождения по мукам» тех частей Русской армии, которые эмигрировали из Крыма большей частью в Турцию, Болгарию и Сербию и составили костяк созданного в 1924 г. РОВСа.

Образование многотысячной военной организации, возглавляемой лучшими генералами Белой армии, не могло не вызвать беспокойства в Москве. Уже в 1924 г. РОВС становится одним из главных объектов разработки знаменитой чекистской операции «Трест». Как видно из публикуемых здесь документов (записки помощника начальника контрразведки ОГПУ В.А. Стырне и дневниковых записей А.А. фон Лампе), операция «Трест» нанесла РОВСу очень сильный удар. Чекистам удалось не только свести на нет террористическую деятельность в СССР боевой организации А.П. Кутепова, но и подорвать репутацию самого Кутепова в глазах Великого князя Николая Николаевича и П.Н. Врангеля, а также деморализовать широкие круги эмиграции в целом. Взрыв центрального партийного клуба в Ленинграде (1927 г.) был первой и последней успешной террористической акцией РОВСа (см. отрывок из записок В.А. Ларионова). Хотя и после похищения генерала Кутепова в 1930 г. Русский Обще-Воинский Союз продолжал готовить террористов для засылки в СССР, но никаких успехов в террористической деятельности достигнуто не было во многом благодаря эффективной работе на ОГПУ одного из лидеров РОВСа генерала Н.В. Скоблина (подробнее об этом см.: Млечин Л. Сеть. Москва-ОГПУ-Париж. — Минск, 1991. — С. 162-168, 188-189).

Не удалось РОВСу использовать свой достаточно сильный боевой потенциал и в борьбе против национально-революционных движений в Китае и Испании, которые поддерживали большевики. Талантливые военачальники, лидеры РОВСа были людьми слабо искушенными в политике. Зависимость от внешней политики иностранных государств, внутренние интриги и борьба честолюбий не позволили РОВСу стать самостоятельной военно-политической силой. Как свидетельствуют помещенные в этом разделе документы, участие русских отрядов в борьбе диктатора Маньчжурии Чжан Цзолина против протеже большевиков Фэн Юйсяна в 1926-1927 годах свелось к наемнической оплаченной службе у «хозяина», а не к равному политическому союзу на антикоммунистическо-антикоминтерновской основе, чего так добивался РОВС. В 1929 г., когда между СССР и Китаем вспыхнул конфликт на КВЖД, китайцы и не подумали воспользоваться услугами дальневосточного отдела РОВСа. И только в Испании этой боевой организации удалось (хотя и в ничтожно малой степени) реализовать свои планы вооруженной борьбы против международного коммунистического движения. В сводном русском отряде члены РОВСа приняли участие в гражданской войне 1936-1939 гг. в Испании (всего отряд насчитывал 72 человека, из которых 34 погибло. В числе погибших, отмеченных посмертно высшими испанскими орденами, был член РОВСа генерал-майор А.В. Фок). На этом боевые операции РОВСа и закончились. Правда, отдельные члены РОВСа участвовали в войне Парагвая с Боливией (1932-1935 гг.). Представитель РОВСа в Парагвае генерал-майор Н.Ф. Эрн дослужился в парагвайской армии до чина генерал-лейтенанта. Однако эта война не имела ничего общего ни с Белой идеей, ни с антикоммунизмом — война велась из-за спорной приграничной территории Чако-Бореаль, где были открыты месторождения нефти.

Некоторые представители руководства РОВСа связывали большие надежды с приходом к власти в Германии нацистов. Особенно активно проявили себя в этом отношении генералы А.А. фон Лампе и П.Н. Шатилов, стремившиеся подтолкнуть колеблющегося председателя РОВСа Е.К. Миллера к заключению с нацистами конкретного соглашения о сотрудничестве в будущей войне против СССР. Однако, как известно, лидеры рейха более чем скептически относились к идее такого соглашения не только с этой организацией, но и с другими объединениями русских эмигрантов (подробнее см.: Назаров М. Миссия русской эмиграции. — С. 255-317). Ни до нападения на СССР, ни после него верхушка рейха не реагировала на предложения РОВСа своих услуг в борьбе с большевиками. Более того, его члены находились под плотным надзором гестапо, а некоторые из них даже пострадали (так, 22 июня 1941 г. был заключен в концлагерь один из лидеров РОВСа генерал-лейтенант П.А. Кусонский, скончавшийся через месяц пребывания там от жестоких побоев гестаповцев; дважды арестовывали А.А. фон Лампе, чудом избежал ареста полковник П.Н. Богданович — одно из доверенных лиц А.П. Кутепова, создатель Национальной Организации Русских Разведчиков). В годы второй мировой войны Русский Обще-Воинский Союз фактически прекратил свое существование.

Впрочем, уже к середине 30-х годов РОВС был сильно ослаблен внутренними интригами и склоками. Радикально настроенные генералы (например, А.В. Туркул) требовали активизации антибольшевистской деятельности РОВСа. В 1935 г. радикалы РОВСа выходят из него и организуют Русский Национальный Союз Участников Войны. Уничтожающей критике подвергают РОВС новые праворадикальные организации эмиграции — Национально-Трудовой Союз Нового Поколения, штабс-капитанское движение И.Л. Солоневича, фашистское Российское Национальное и Социальное движение.

Непоправимый урон РОВСу нанесло похищение генерала Е.К. Миллера, в котором оказались замешанными его ближайший сподвижник генерал Н.В. Скоблин и его супруга — известная певица Н.В. Плевицкая. Документы о дальнейшей судьбе Е.К Миллера после его похищения массовый читатель впервые найдет в этом сборнике (часть этих документов, кроме записки Миллера «Повстанческая работа в Советской России» и его письма наркому внутренних дел СССР Н.И. Ежову от 10 сентября 1937 г., была опубликована в журнале Дворянское собрание. — 1995. — № 2. С. 255-270). От этого удара РОВС уже не оправился. К тому же в 1938 г. выяснилось, что сын генерала Ф.Ф. Абрамова, сменившего Миллера на посту председателя РОВСа, оказался агентом НКВД... Ставший в том же году председателем РОВСа генерал А.П. Архангельский уже не мог помышлять о боевых операциях против Советской России, в основном сосредоточив силы и энергию на спасении оказавшихся заключенными в различных лагерях стран Европы русских офицеров и солдат, ввергнутых в вихрь самой страшной войны XX в., в которой сгинули и остатки Белой армии...

№ 1. Приказ генерала Врангеля ^{[ 1 ]}

В настоящее время большинство существующих в странах Западной Европы офицерских союзов вошли в состав Русской Армии; исключение составили немногие же союзы, которые не сочли возможным отказаться от партийно-политической работы. Некоторое число офицеров не вошли ни в один из союзов, одни, проживая в государствах, где местная политическая обстановка исключает возможность этого, другие же по причине личного характера (нахождение семей в Советской России, обременение работой и т.д.).

Верю, что, когда Родине потребуются наши силы, все честные воины встанут в наши ряды.

В то же время, стремясь обеспечить моим соратникам лучший заработок, я предоставил возможность начальникам Галлиполийских и Лемноских групп на Балканах переселять в другие страны в полном составе, из других выделять отдельные группы. Связь переехавших с Балкан с начальниками и родными частями осталась неизменной.

Считая своим долгом в новых формах бытия Армии связать возможно теснее всех тех, кто числит себя в наших рядах, приказываю:

генерал Врангель
генерал-лейтенант Кусонский

Приказом моим от 1 сентября с. г. за № 35 образован «Русский Обще-Воинский Союз».

При существующей политической борьбе против Армии несомненно некоторые политические группы сделают все возможное, чтобы извратить значение этого приказа и отыскать какой-то тайный смысл в нем, дабы бороться против его осуществления.

Ввиду этого считаю нужным указать следующее:

Образование «Русского Обще-Воинского Союза» венчает упорную четырехлетнюю работу по объединению русского зарубежного офицерства с Русской Армией и, сохраняя ныне существующую организацию как офицерских союзов и обществ, так и войсковых частей Армии, приводит ее в стройную систему.

Вместе с сим — и это главное — образование «Русского Обще-Воинского Союза» подготавливает возможность на случай необходимости под давлением общей политической обстановки принять Русской Армии новую форму бытия в виде воинских союзов, подчинениях Председателям Отделов «Русского Обще-Воинского Союза».

Это последнее соображение — дать возможность Армии продолжить свое существование при всякой политической обстановке в виде воинского союза — не могло быть приведено в приказе ввиду его секретности.

Никаких других целей образование «Русского Обще-Воинского Союза» не преследует, что Вам и надлежит иметь в виду в случае борьбы за проведение его в жизнь.

Генерал Врангель
Генерал-лейтенант Кусонский

№ 3. Доклад об армии, сделанный генерал-лейтенантом Е.К. Миллером на конференции Национального Союза в Париже [ 4 ]

Три года тому назад Съезд Русского Национального Объединения, собравшийся в Париже, определил свое отношение к Армии, к Русской Армии, томившейся в то время в возрожденном ею из развалин Галлиполи и на суровом Лемносе, в насильственном разобщении со своим Главнокомандующим.

Я был бы не прав, сказав, что тогда же с первых шагов действия Национального Комитета, рожденного из недр Национального Съезда, был найден общий язык; найти можно лишь то, что приходится искать.

В данном случае не было надобности искать общий язык, он явился естественно, как результат одинакового понимания великой, тяжелой и ответственной задачи, стоявшей перед всеми русскими людьми, любящими свою Родину, и вследствие одинаковой оценки условий, в которых успешнее может быть разрешена эта задача и достигнута поставленная цель — спасение России от губящих ее агентов III Интернационала, для которых Россия не родина и даже не государство, а пустой звук, территория России лишь арена для социалистических и коммунистических опытов, население России — лишь быдло, эксплуатируемое в интересах шайки привилегированных сверх-коммунистов, а все веками скопленные и сказочно быстро развивающиеся богатства России — лишь средство для подготовки мировой революции во славу III Интернационала.

Большевики — враги России, советская власть — вражеская власть, бесконечно вредная, губящая Россию морально и материально; с ней не может быть никаких компромиссов; с ней может быть только борьба и не может, а должна быть борьба всегда и всеми силами, всеми способами, не исключая возможности вооруженной борьбы.

Вот на чем воспитывалась Добровольческая Армия, влившая в себя все лучшее, спасшееся с других белых фронтов и по праву носящих с 1920 г. высокое название Русской Армии, ее же и честь, ее же и ответственность.

По своему составу, по своему воспитанию, по своему духу, по своим идеалам Русская Армия является преемницей плоть от плоти, кровь от крови Императорской Русской Армии, с ее многовековой славой, с ее чудо-богатырями, которые спасителями и победителями побывали во всех странах Европы.

В тяжкие минуты общего развала Армии и государства, в ужасную годину повального сумасшествия не по талантам выдвинутых верхов общественности и всей массы населения до самой толщи низов его, все лучшее, честное, не могшее примириться с мыслью о том, что Российская армия перестала существовать, ни с фактом, что Россией правят авторы Брест-Литовского позора, не люди, а звери — все сильное и смелое стало стекаться под знамена Добровольческой Армии; и здесь, как и в старой армии, основанной на всеобщей воинской повинности, собрались люди всех сословий, всех возрастов и даже разных политических настроений;

становясь в ряды армии во имя служения высшему идеалу, они забывали о разделяющих их политических и партийных перегородках; объединяло их, как и в старой армии, чувство любви к Родине, готовность идти по приказу начальника защищать Россию от врагов внешних и внутренних.

Русская национальная армия, собравшись под русское национальное знамя, делала русское национальное дело.

Национальный съезд во имя победы русской национальной идеи звал для борьбы с большевиками и для восстановления России всю зарубежную русскую эмиграцию, в которой сохранились в непрерывности и неоскверненной чистоте обломки священных начал русской государственности.

Да и армия была таким обломком русской государственности, самым реальным, самым внушительным, быть может, самым ценным, ибо белая Русская Армия, по образному выражению Вашего председателя, стала священным сосудом русской чести, благодаря борьбе и подвигу которой мы, русские за рубежом, можем без зазрения совести смотреть в глаза всему миру и быть уверенными в своем воскресении.

Так было три года назад.

Что же представляет собой Русская Армия теперь?

Существует ли она еще?

Без оружия, без территории, без возможности осуществления Главнокомандующим и всеми начальниками своей власти по военному закону, распыленная, живущая в разных странах, в несчетном количестве городов всего мира, озабоченная добыванием себе средств к существованию тяжелым, подчас непосильным трудом — разве это Армия, разве это полки, разве это воины, разве на эти десятки тысяч людей еще можно смотреть как на сильных и крепких защитников своей Родины?

На все эти вопросы, иногда недоуменные, иногда тревожные, я могу дать ясный и определенный ответ: да. Армия жива, несмотря на разбросанность офицеров и солдат, полки еще существуют и десятки тысяч воинов, помимо забот о хлебе насущном, живут проникнутые глубокой верой в святое призвание Армии помочь спасти Россию и восстановить в ней законность и порядок.

За эти три с половиной года Армия испытала много тяжелого и от своих и от чужих; много ударов судьбы ей пришлось перенести, но под ударами тяжкого молота выковался крепкий стальной булат, мелкое раздробленное стекло отпадало, иногда с режущим ухо скрипом и дребезжанием. И ныне существование Армии есть факт не только сегодняшнего дня, но и завтрашнего, ибо никакие силы физические, никакое насилие над ней не могут ее уничтожить и обратить из бытия в небытие.

Ее сила и неуязвимость заключается в сознании, которым проникнут каждый воин от Главнокомандующего до последнего солдата, что для свержения советской власти и для восстановления России нужна военная сила, организованная и дисциплинированная, крепкая своей внутренней спайкой, когда все за одного и один за всех, они — офицеры и солдаты Русской Армии — и только они составляют эту военную силу, их долг перед Родиной все претерпеть, все безропотно перенести, не только те солдатские нужды, о которых говорила солдатская присяга, но и гораздо больше — ибо они должны сохранить себя в Армии и для Армии, т.е. для России.

И пока это убеждение и это чувство долга перед горячо любимой Родиной в них живы, пока сохраняется организация, обеспечивающая им возможность эти убеждения претворить в дело — до тех пор Армия жива, хотя бы все офицеры и солдаты обратились в рабочих и разошлись по городам и весям всего мира. А перенести за эти три года пришлось немало. Вспомним поход против Армии со стороны некоторых кругов русской общественности в 1921 г. А нашедший себе выражение на страницах левой печати. Поход против Армии, как военной организации, когда малых сих соблазняли убеждениями и оговорками, что их жертва России не нужна, что Армия больше никому не нужна, что она есть праздная затея генералов, желающих играть в солдатики; поход против дисциплины, когда шло систематическое возбуждение подчиненных против своих начальников, приправленное лицемерным участием к их страданиям. Да, если бы этот поход удался, то армия перестала бы существовать, ибо без организации и без дисциплины эти десятки тысяч воинов, эти полки обратились бы в пыль, в толпу, в лучшем случае в толпу несчастных беженцев. Но Армия это испытание выдержала; да, были стеклышки, которые дребезжа и скрипя отвалились, нашлись даже охотники подбирать эти стеклышки, избавившись от слабых, Армия стала сильнее.

Вспомним нажим, произведенный в 1921 г. в Галлиполи и Лемносе, когда под угрозой голода была сделана попытка распылить Армию: лишенные советов своих офицеров, громадное большинство казаков и солдат ответило соблазнителям: «Голод так голод, но из Армии не уйдем, пусть идут на хорошие хлеба — кому это важно, а нам важно остаться в своем полку». Еще крепче закалился булат.

Время шло. Прошел медовый месяц пребывания в славянских братских странах, и началась новая страда для тех частей — пехота, артиллерия и донские казаки, которые расположились в Болгарии: самым гнусным гонениям подверглась Армия со стороны болгарских властей, продавшихся московским коммунистам и пользовавшихся для этого не только подонками болгарского населения, но и непосредственными агентами ЧК и ВЦИК.

Большевиками поставлена была господину Стамболийскому в Генуе та же цель, указаны те же пути для достижения ее, о которых я упоминал, говоря о кампании в зарубежной русской левой печати: цель — уничтожение Русской Армии, средство — уничтожение организации путем физического распыления и уничтожение дисциплины путем подрыва авторитета военных властей и путем прекращения общения начальников с подчиненными, дабы в корне убить всякое влияние на других.

Средства, как видите, те же, но приемы, естественно, были другие: там — единственно доступный прием была пропаганда, инсинуация, клевета; здесь дело было проще и сводилось к грубому физическому насилию вплоть до правительственных распоряжений о насильственном выгоне из казарм и всеобщем распылении группами в 20-30 человек по всей Болгарии вплоть до массовых арестов без всякого повода и безнаказанных убийств жандармами и полицейскими властями, вплоть до массового внезапного лишения работы на заводах и копях по требованию приезжавших русских коммунистов, вплоть до беспричинной высылки всех старших начальников. И одновременно с террором, распространившимся только на Армию, действовал и соблазн: перестаньте быть врангелистами, т.е. офицерами и солдатами Русской Армии, снимите военную форму и галлиполийские значки, перестаньте признавать над собой власть начальников, которые в Болгарии не смогут причинить вам никаких неприятностей, и вы будете пользоваться всеми благами и полной свободой в Болгарии, — говорили нашим офицерам и солдатам; как бы в доказательство своих слов, рядом с гонениями на чинов Армии болгарское правительство оказывало знаки внимания и заботы тем русским ветеранам турецкой войны 1877-1878 гг., которые по преклонному возрасту естественно не состояли в Армии. Время для этого натиска вражеских сил было выбрано чрезвычайно удачно: с июля 1922 г., вследствие иссякания средств, отпущенных совещанием послов на содержание в Болгарии Армии, или, как говорилось из указания к международному праву, на содержание контингентов, все 16-17 тыс. русских воинов в Болгарии — офицеры, солдаты, казаки — должны были от казарменной жизни под непосредственным наблюдением полкового начальства и от казенного пайка перейти к индивидуальной работе и фактически разойтись по городам и деревням Болгарии в поисках работы в силу приказа Главнокомандующего.

С какой величественной простотой был принят этот приказ — с завтрашнего дня я не имею более средств содержать вас, вы сами должны заботиться о своем хлебе насущном, говорил им Главнокомандующий. Я лично передал приказ генерала Врангеля частям, и что же я слышал в ответ — ни слова неудовольствия, ни слова сомнения, полная готовность немедленно и безоговорочно исполнить приказ своего Главнокомандующего. Если высказывалось сожаление некоторыми — то только о том, что этого им не сказали ранее, а теперь всеобщее стремление было — скорее найти себе работу, чтобы скорее освободить казну Главнокомандующего от расходов на людей здоровых и сильных (увы, далеко не все, считавшие себя таковыми, действительно ими были после всего пережитого за годы войны и междоусобицы) и сохранить возможно больше средств на содержание инвалидов, женщин и детей.

И это испытание Армия выдержала. Более года продолжались эти преследования, и на все эти запугивания, на все гонения, на все соблазны — ответ был тот же — «мы русские солдаты. Господь за нас, мы победим».

Не могу не привести очень характерный факт: в самый разгар большевистских преследований в одной казарме, где помещались русские части, был сделан обыск, такие обыски, якобы для отыскания спрятанного оружия, сопровождались всегда самыми непристойными выходками по отношению к старшим офицерам и производились обязательно при участии русских предателей, чаще всего из числа лиц, изгнанных из полка и из армии за недостойное поведение. Подходят к запертой двери, ее открывают — там сидят два солдата, арестованных своим ротным командиром. Немедленно болгарские власти заявили арестованным, что они свободны, что их начальники сами попадут в тюрьму за самоуправство, если они о том заявят, и после целого ряда глумлений по адресу их начальников обоих солдат торжественно выводят из казармы на глазах у всех офицеров и солдат полка. Казалось, что болгарские власти на этот раз не даром получили субсидку из Москвы, казалось престижу начальников был нанесен жестокий удар. Увы — все старания были напрасны. Через два часа, как только болгарские власти ушли, в казарме все успокоилось, оба солдата вернулись в казарму, явились, чтобы досидеть назначенный им срок ареста.

Невольно возникает вопрос — чем это объяснить. У Главнокомандующего и начальников всех степеней нет к их услугам для поддержки порядка и дисциплины ни военного суда ни дисциплинарной власти, ибо каждый, не желавший нести наказания, мог свободно уйти из казармы, бросив полк. Не было с конца 1922 г. и материальной зависимости, ибо каждый жил на самолично заработанные деньги — и все же приказания исполнялись, наказания отбывались, вся жизнь шла так, как будто жили в нормальных условиях. По странной иронии судьбы, та добровольная дисциплина, «революционная», как ее называли глашатаи первых времен Временного правительства, с таким губительным результатом пытавшиеся насадить ее по приказу совета рабочих и солдатских депутатов, эта добровольная дисциплина получила свое самое полное осуществление в Русской Армии с 1922 г. Объяснить это можно только громадным престижем Главнокомандующего генерала Врангеля и тех подчиненных ему начальников, которые водили войска в бой и пережили с ними галлиполийскую и лемносскую травлю.

Авторитет ген. Врангеля стоит на той высоте, что даже самое непопулярное приказание его будет всеми от мала до велика выполнено в Армии без малейшего колебания.

Достаточно указать на поведение контингентов в дни свержения правительства Стамболийского, когда, разбросанные на работах по всей Болгарии, несмотря на все ранее бывшие гонения и притеснения, ни один солдат не позволил себе поддаться чувству злорадства и мести, и все свято выполнили приказ генерала Врангеля — не вмешиваться во внутренние дела государства, давшего им приют. Это происходило в начале июня 1923 г.

К этому времени относится и другой факт, выявивший как неограниченный авторитет ген. Врангеля и старших начальников в глазах их подчиненных, так и жертвенную готовность всех чинов Армии; приходилось предвидеть приближающуюся невозможность средствами Главного Командования поддерживать и те ничтожные кадры, которые остались после 1 сентября 1922 г., и необходимые околодки, бани, столовые для прибывших с работ, одним словом — приходилось учитывать надвигающуюся невозможность поддерживать все насущные элементы полковой организации.

Как ответили работавшие офицеры и солдаты на откровенно высказанное им опасение Главнокомандующего?

Решили, что нужно помочь Главнокомандующему сохранить армию и полки, и с той поры все работающие добровольно посылают ежемесячно по 15 лев своему командиру полка в безотчетное его распоряжение на нужды полка для сохранения полковой организации; и внесение этой лепты вдовицы свято соблюдается не только живущими в Болгарии, но и работающими во Франции, в Венгрии, в Сербии — вдали от всякого непосредственного влияния их начальников.

Мне кажется, что это такая лакмусовая бумажка на авторитет ген. Врангеля, после которой уже нет и надобности особо опровергать сказанное здесь в четверг уважаемым Генеральным Секретарем Национального Комитета Ю.Ф. Семеновым, что генерал Врангель, обращаясь к Великому Князю, искал у него поддержки своему авторитету в глазах Армии ради спасения ее.

Юлий Федорович несомненно сделался жертвой слухов, усиленно распространявшихся лицами, враждебно относящимися к генералу Врангелю и искавшими случай дискредитировать его даже по поводу его решения безоговорочно подчиниться и подчинить Армию Великому Князю, как вождю национального движения, каковое решение встречено было Армией с радостью и надеждой.

Нет, конечно, не такими соображениями руководствовался генерал Врангель, обращаясь к Великому Князю. Да, наконец, если бы для спасения Армии, как было здесь сказано, действительно требовалось подпереть авторитет Главнокомандующего другим, высшим авторитетом, то можно с уверенностью сказать, такую Армию спасать уже поздно: для начальника, потерявшего свой авторитет или неуверенного в нем, остается только один выход — отойти от Армии.

Нет, открытое, ясное, определенное заявление Главнокомандующего о готовности своей повести Армию за Великим Князем Николаем Николаевичем имеет серьезное, глубоко продуманное основание государственного характера: в нем, своем бывшем Верховном Главнокомандующем, вся Армия, в полном единстве со своим Главнокомандующим, рада и счастлива была видеть вождя национального движения высшего руководителя всех усилий, направленных к свержению советской власти в России и к восстановлению в ней порядка и законности.

После падения Крыма, с потерей последней пяди русской территории, руководство борьбой с большевиками, уже не вооруженной борьбой а борьбой политической пытались захватить эмигрантские круги разных политических направлений: созыв членов Учредительного Собрания — для левых; монархический съезд в Рейхенгале — для правых и Национальный съезд в Париже для центра — явились в первой половине 1921 г. показателем, что эмигрантская мысль — худо ли, хорошо ли, но работает в направлении освобождения России от большевистской власти, независимо от работы, шедшей из Константинополя от Главного Командования. Но работа эта была «растопыренными пальцами», по выражению генерала Драгомирова, а не кулаком и большая часть энергии шла на борьбу с соседом справа или слева вместо нанесения совместных ударов большевикам.

В единении отдельных усилий — сила.

И когда ген. Врангель убедился, что попытки собрать все общественные антибольшевистские силы вокруг Армии не увенчались успехом, что его авторитет в глазах разных эмигрантских групп русской общественности, а не в Армии, повторяю, недостаточен для достижения желанной цели, то он стал искать высший авторитет, могущий возглавить национальное движение, могущий своим именем привлечь к себе возможно более широкие группы русской эмиграции и вместе с тем внушить доверие к национальному движению, идущему из эмиграции к угнетенному населению России.

Это имя было у всех на устах: и разум и сердце его подсказывали и вся Армия единодушно устами Главнокомандующего выразила свою готовность идти за Великим Князем, свою радость снова стать в подчинение своему Верховному Главнокомандующему мировой войны.

Не для спасения Армии, не для поддержания авторитета Главного Командования в глазах Армии было выдвинуто светлое имя Великого Князя, а для создания общего фронта всех государственно мыслящих людей в эмиграции, для создания руководящего центра, для прекращения разнобоя между Белградом и Парижем, между правлением союза торгово-промышленных и финансовых деятелей. Русским Национальным Комитетом, Монархическим объединением во Франции, для соглашения отдельных усилий этих центров и, что не менее важно, для того, чтобы найти общий язык с запутанным, сбитым с толку, неверно и тенденциозно осведомляемым населением СССР.

Как же живет Армия теперь?

Ее духовный облик я постарался изложить. Остается сказать несколько слов о материальных условиях жизни и о тех новых формах, в которые воплощается жизнь если не всей Армии, то части офицеров.

В Болгарии около 8500 офицеров и солдат Галлиполийского отряда работают группами от 15 до 1500 человек в мастерских, на фабриках, на заводах, в рудниках, на постройках дорог и даже на сельскохозяйственных работах, зарабатывая от 40 до 100 лев в сутки при 8-ми часовом рабочем дне;

всего свыше 60 групп; в каждой группе имеется назначенный старший; в пунктах большого скопления имеются назначенные старшие для людей данного полка и общий старший для всей группы в данном городе; получается простая, но крепкая организация.

В таких же условиях живут и работают Донские казаки, которых в Болгарии насчитывается до 4000 человек.

Небольшой кадр 5-6 человек на полк с командиром полка во главе составляет ядро каждого полка, каждой отдельной части. В ведении кадра находится казарма, где каждый безработный может найти приют и стол за скромную плату. При каждой части имеются околодки, где больные офицеры или солдаты всегда найдут даровый уход.

Военные училища, за отсутствием средств на их содержание и оплату содержания обучающейся молодежи, с прошлого года прекратили свою деятельность как учебные заведения и остались лишь как воинские части, считая в своем составе по несколько сот молодых офицеров последних 2-х выпусков, которые продолжают в составе офицерских рот или батарей находиться на попечении и в ведении и в подчинении у начальников училищ, работая как простые рабочие наравне со всеми, но группами однородного состава. До 2000 юнкеров за три года со дня эвакуации успели, однако, получить среднее законченное образование и некоторые специальные сведения — по топографии, механике, химии, строительному делу и т.п., облегчающие им получение квалифицированной работы. И что особенно важно, эта молодежь, частью приехавшая с родителями в виде кадетов-подростков, частью уже побывавшая в рядах армии недоучившимися добровольцами, в самые критические годы, 18-20 лет, среди тяжелых и неблагоприятных условий беженской жизни получила должное воспитание в правилах чести, порядочности, честности и любви к Родине.

В Сербии после двукратной непродолжительной службы некоторых частей регулярной кавалерии в сербской пограничной страже, все там находящиеся части — регулярная кавалерия, кубанская дивизия, гвардейские казаки, конвой и мелкие технические части, вследствие благожелательного отношения правительства стояли на разных работах не группами случайного состава и численности, а целыми войсковыми частями, взводами, эскадронами, сотнями и даже целыми полками, сохраняя свою военную организацию; всего насчитывается в 25 пунктах до 4000 регулярных войск и приблизительно столько же казаков, преимущественно кубанцев; заработок от 30 до 60 динар в сутки. Живут частью в выстроенных самими войсками прекрасно оборудованных землянках и бараках, частью по квартирам.

Большая часть работ — строительные, дорожные.

Лишь небольшая часть кавалерии находится еще на сербской службе в финансовой страже, сравнительно хорошо оплачиваемой и не налагающей на своих чинов обязанностей военного характера. Необходимо отметить хорошее отношение к русским контингентам как со стороны властей, так и со стороны местного населения в Старой Сербии в связи с наличием большого количества групповых работ в Королевстве, в значительной части облегчило проведение в жизнь основной задачи постановки Армии на работы с сохранением организации.

Имея в виду отсутствие свободных средств в казне Главного Командования и всегда возможное прекращение по разным причинам групповых работ, вообще возможность временной безработицы, генерал Врангель приказал обратить особое внимание на скорейшее образование во всех частях запасных капиталов, пропорционально заработку каждого чина Армии, находящегося на работах.

Кроме вычетов в запасной капитал везде, где чины Армии, потерявшие трудоспособность на работах, не получают обеспечение от министерства труда. Главнокомандующим приказано еще производить и отчисления в особый инвалидный капитал.

Меры эти во всех частях проводятся в жизнь, и люди, понимая их значение, широко идут навстречу начинаниям Главнокомандующего, нередко производя больше чем указано отчисления на случай временной безработицы. Таким образом, организация и дисциплина служат на пользу не только общему делу, осуществлению идеи, но и на благо каждому чину Армии в отдельности.

Со своей стороны. Главное Командование через полковые кадры поддерживает самую тесную связь со всеми чинами Армии, не прекращает свою заботу о них, осведомляет их о том, что делается в Армии и в государствах, приютивших Армию, и в политическом антибольшевистском центре — Париже, и в Советской России и западноевропейских государствах.

Несколько слов я должен посвятить и положению нашего флота в Бизерте. Вы все помните, господа, какую историческую, труднейшую и почетную задачу выполнял наш флот в момент эвакуации Крыма. Франция дала ему приют в Бизерте, и с тех пор наши суда приведены в состояние долговременного хранения и Андреевский флаг реет над эскадрой.

Свыше 300 человек команды, живущие на судах, получают паек, освещение и отопление от французского правительства.

Остальные чины эскадры по примеру своих сухопутных соратников разошлись на индивидуальные работы частью в Тунис, частью во Францию, многие уехали в Америку, где первые пионеры-моряки с большой заботливостью встречали и помогали устроиться на работы последующим эшелонам.

Морской корпус, перевезенный в Бизерту на судах эскадры, продолжал обучение своих воспитанников и за эти 3 1/2 года со временем выпустил 250 молодых людей с окончательным морским образованием; последнее время образование ограничивалось курсом средне-учебного заведения и таких юношей корпус выпустил около 100 и еще 500 доучиваются. Главные средства на содержание Морского корпуса давало французское правительство; в мере возможности поддерживало его Главное Командование.

С весны 1923 г. в наладившуюся гармонию жизни армии вторгся новый мотив: стремление улучшить свое материальное положение и пользоваться более культурными условиями жизни, чем те, которые были уделом рабочих в Сербии и Болгарии. Достаточно сказать, что в болгарских угольных копях на Пернике не было даже воды и кранов в достаточном количестве, чтобы рабочие, не выходя из шахты, могли ежедневно обмыть себя от угольной пыли; не говоря уже об условиях размещения в полуразрушенных грязных бараках, где не было спасения от насекомых.

Первая партия в количестве 20 офицеров под начальством подполковника Дядюрм прибыла на угольные копи в Деказвиль в юго-западной части Франции в начале марта 1923 г.

Жизнь рабочих французских угольных копий показалась этим пионерам раем в сравнении с их жизнью в Болгарии при Стамболийском, где все старания администрации, казалось, были направлены на то, чтобы сделать жизнь русского рабочего из «врангелистов» невыносимой. Чистая койка, обильная пища, беспристрастность обращения местных властей — как со всеми прочими иностранцами, внимательное отношение заводской администрации, быстро оценившей добросовестную работу офицера Русской Армии, возможность иметь сверх квартиры и еды ежедневно еще 6-8 франков на личные расходы — всего этого уже давно были лишены галлиполийцы, работавшие в Болгарии.

Первый опыт оказался удачным, и с лета 1923 г. началась тяга из Армии во Францию в Бельгию.

Главное Командование чем могло содействовало этому улучшению личного положения офицеров и солдат Армии, помогало денежными средствами на переезд, содействовало получению виз, сговору с министерствами труда и иностранных дел для получения виз и обеспеченного заработка, считая это своей прямой задачей помогать лучшему устройству жизни чинов Армии. Кое-кто заговорил о распылении Армии, но этого Главное Командование не опасалось: Главнокомандующий верил в крепкую спайку частей Армии и не предвидел вредных или опасных последствий для Армии от такого физического распыления. Как иллюстрацию приведу два факта, случайно ставшие мне известными: в начале марта 1923 г. прибыла, как уже сказано, из Болгарии на угольные копи в Деказвиль в поношенных френчах первая сборная рабочая офицерская партия; через месяц в апреле из первого же своего скудного заработка, раньше чем подумать о себе, о необходимости завести себе хотя бы белье и штатский костюм, каждый офицер послал к Пасхе по 15-16 франков в свой полк для улучшения разговления своих однополчан, собирающихся в полк для встречи Светлого Праздника. Другой факт — недавно временно командующий одним из полков в Болгарии донес командиру полка сюда, в Париж, что из числа 1100 человек, находящихся на работах в Болгарии, небольшая группа из нескольких десятков человек получила разрешение французских властей для приезда во Францию на работы, но скопленных сбережений недостаточно для оплаты путешествия. Командир полка собрал старших офицеров из живущих в Париже и предложил им немедленно переговорить со всеми офицерами полка, здесь работающими: через несколько часов 5000 франков лежали на столе у командира полка. И это дали не богачи, а люди, тяжелым трудом зарабатывающие по 500-600 франков в месяц. Один за всех и все за одного.

Господа, можете ли вы указать среди беженцев, сплоченных в бытовые и профессиональные организации, много примеров такой солидарности, такой спайки, не на словах, не в блестящих речах за стаканом вина или с кафедры под гром аплодисментов, а на деле, в кругу своих, без шума, скромно.

Одновременно с тягой во Францию с Балкан из войсковых частей Армии по другим причинам, отчасти политическим, отчасти экономическим — пошла тяга во Францию и из других стран, главным образом из Германии и Польши.

И здесь Главнокомандующему пришлось помогать и материально и заботиться о визах, о приискании работ; в особенно тяжелом положении очутились офицеры, солдаты и казаки, интернированные в Польше, входившие в 1920 г. в состав III Русской Армии. Перевозка их при деятельном участии представителя Главнокомандующего ген. Махрова и при помощи отпущенных Главным Командованием средств идет полным ходом.

В результате вся Франция покрылась сетью групп русских рабочих, офицеров и солдат <...>

<...> Громадная работа выпала на долю военного представительства во Франции и еще ожидает его в ближайшем будущем, ибо почти все эти группы, отделы и союзы тяготеют к Главному Командованию, почти все прибывшие хотят сохранить или установить связь с Армией.

Одновременно с перемещением офицеров с Балкан в другие страны, с временной их отлучкой из полков получил большое значение и вопрос об офицерских союзах. Уже с 1921 г. во всех странах Европы начали образовываться офицерские союзы, некоторые по частной инициативе отдельных лиц, как, например, в Париже по инициативе ген. Палицына при участии моем и военно-морского агента капитана 1-го ранга Дмитриева;

другие — позже, по указаниям Главного Командования, с начала 1921 г. уже стремившегося придать бесформенной массе офицеров-беженцев какую-либо организацию, которая способствовала бы сохранению в офицерах, поставленных ныне в столь тяжкие и ненормальные условия, офицерского облика внешнего и духовного, сохранению ими военных понятий и военных взглядов, столь старательно вытравлявшихся в офицерской среде в период революции.

Ныне можно сказать, что из всех стран Европы, где по политическим основаниям возможно создание офицерских союзов в целях взаимопомощи, таковые имеются в Сербии, Болгарии, Греции, Венгрии, Германии, Бельгии, Франции, Англии, Италии, Дании, вольном городе Данциге.

В других странах — Чехословакии, Польше, Финляндии, Румынии, Литве, Латвии, Эстонии — образование офицерских союзов не разрешено.

Офицерство в своем тяготении к взаимному сближению находит выход в создании рабочих артелей или просто группируется около какого-нибудь более авторитетного офицера, и отовсюду тянутся нити к Главному Командованию.

Некоторые из этих союзов получили первенствующее значение, так как в них естественно записываются офицеры тотчас по прибытии в данную страну, чтобы иметь какой-то якорь, какую-то тихую пристань, помощь в случае беды. Понятно, что вступление в эти союзы офицеров, состоящих в войсковых частях, с другой стороны стремление Главного Командования по мере развития союзов взять на учет всех офицеров, проживающих за границей, дабы в нужную минуту иметь связь со всеми элементами, которые могли бы послужить к развитию Армии, понятно — говорю я — что все это должно было побудить Главное Командование ближе стать к офицерским союзам, посмотреть на них не только как на филантропические организации взаимопомощи, но как на собрание всех военных офицерского звания, для которых военная организация и военная дисциплина не должны быть пустым звуком.

Первым положением, вытекающим из такого взгляда на офицеров, состоящих в эмиграции, большинство которых влилось в те или другие офицерские союзы, явилось — недопустимость для офицеров, считающих себя в составе Армии, состоять в политических партиях и принимать участие в их работе в качестве лиц, ответственных перед партийными руководителями; только то, что в политическом отношении объединяет почти все русское зарубежное офицерство — антибольшевизм и готовность следовать за Великим Князем Николаем Николаевичем — должно составлять политическое кредо офицерства; все же, что может внести раздоры и споры в офицерскую среду, а именно принадлежность к той или иной политической группировке, на которые разбился не только антибольшевистский фронт, но, к сожалению, и монархический фронт эмиграции, все это должно быть изъято из офицерской среды и стать недоступным для офицерской массы.

Эта точка зрения Главнокомандующего, однако, не во всех военных, так или иначе приобщившихся к политической работе, встретила сочувственное внимание, и особенно остро она оспаривалась, как вам известно, политическими организациями с обоих флангов. Высший Монархический Совет, с одной стороны, и недавно созданное Республиканское Демократическое Объединение — с другой. Для Армии конечный результат этой контроверзы существенного значения, как выяснилось на этот год, иметь не будет; несколько сот офицеров предпочтут остаться в членах политических партий, и Главное Командование не будет считать их в составе Армии.

Но вред и опасность такого разного понимания основных положений — что может и чего не должен делать офицер, хотя бы и превращенный временами в честного служащего или рабочего, если он все же хочет в свое время снова сделать свое офицерское дело, вред от этого заключается в том, что такое разное понимание внесло споры и смущение в широкие круги офицерства.

Однако авторитет Главнокомандующего и здесь сыграл свою роль, и в громадной массе офицеров, даже и не состоящих в рядах войсковых частей, доверяя Главнокомандующему, предпочитают идти по пути, им указанному.

Наглядным показателем, что в нынешних условиях бытия Армии она, Русская Армия с ее Главнокомандующим, является привлекающим центром для офицерства, лишь в силу неумолимых требований жизни покинувшего ряды Армии, с нетерпением ожидаемого дня, когда оно снова будет призвано нести офицерскую службу, являются факты, участившиеся в последнее время, когда офицеры, заброшенные судьбой в далекие заморские страны, где нет русских политических партийных организаций, инстинктивно сближаются между собой и оттуда пишут Главнокомандующему и просят считать их самих или их союз в составе Армии, просят давать им осведомление, не забывать их в нужную минуту. Недавно я получил подобное обращение от офицеров из Сан-Пауло в Бразилии.

Заканчивая на этом свой очерк о жизни Русской Армии за последние три года, я хочу ответить на один вполне естественный вопрос: неужели же действительно жертвенность чинов Русской Армии так велика, что теперь и на будущее время, когда Главнокомандующий уже не может более материально печась о чинах Армии, в условиях сколько-нибудь приближающихся к нормальным взаимоотношениям Главнокомандующего с подчиненной ему Армией, неужели можно еще долго рассчитывать на такое идейное служение Родине, на крепость офицеров и особенно менее культурных солдат и казаков, ведь Армия им уже ничего дать не может.

На это я отвечу, господа, прочитав вам выдержку из полученного мною донесения на днях от командира л. гв. казачьего полка, перевезшего свой дивизион в полном составе из Сербии на работы во Францию:

«При следовании дивизиона по железной дороге люди были одеты однообразно в защитные рубахи при синих шароварах, заправленных в высокие сапоги, защитного цвета однотипные фуражки русского образца. Дивизион следовал по Австрии и Швейцарии 2 эшелонами до Туля, откуда для удобства следования был разбит на 3 эшелона. В пути эшелоны встречались в высшей степени любезно — возможно потому, что воинский подтянутый вид людей и порядок внушали уважение. Отношение администрации Австрии, Швейцарии и Франции, а также публики, принадлежащей к самым различным слоям населения, не оставляет желать лучшего:

1) мои просьбы о предоставлении отдельных классных вагонов неизменно любезно удовлетворялись, несмотря на следование скорым поездом, 2) громадное количество казачьего добра в виде сундуков, ящиков и чемоданов беспрепятственно бралось в пассажирские вагоны без сдачи в багаж, 3) весь багаж всюду пропускали без досмотра, 4) отставший случайно в Любляне вахмистр, документы и вещи которого были в эшелоне, был по моей просьбе, на следующий день, без документов пропущен через Австрию и Швейцарию и впущен во Францию, где присоединился к эшелону.

Из Туля дивизион проследовал скорым поездом через Париж к месту работ.

Перегрузка в Париж с «Гар де л’Ест» на «Гар д’Орсей» была произведена в двух эшелонах по метро и в одном на таксомоторах.

По прибытии в Деказвиль был очень любезно встречен администрацией.

Несмотря на то, что получение виз для дивизиона было обусловлено решительно для всех чинов дивизиона сертификатами труда простого чернорабочего на копи в Деказвиль, воинский подтянутый вид людей, организованность и порядок произвели должное впечатление.

Отличная работа первых дней доделала остальное, и дирекция легко пошла навстречу решительно всем моим — правда, скромным, пожеланиям».

Вот, что дала Армия в данном случае всем нам, русским беженцам.

Сто лет тому назад русские офицеры и солдаты исколесили всю Европу победителями и спасителями ее, и теперь снова они колесят по ней в условиях бесконечно тяжелых. Но разве то, что я только что прочел вам, не есть тоже победа, которой все мы можем гордиться?

Казачий дивизион проехал всю Европу с востока на запад не как жалкие просители-беженцы, а как победители.

Что еще суждено миру пережить, один Господь знает.

Но такие победители имеют все данные, чтобы в нужную минуту снова стать и спасителями Европы.

Чем же достигнута эта победа?

Господа, слова рапорта генерала Оприца говорят это ясно — военная организация и военная дисциплина.

Без территории, без оружия, но организованные и дисциплинированные офицеры и солдаты составляют Армию.

Богатая вооружением, на своей собственной территории наша армия в 1917 г., после разрушения военной организации и военной дисциплины перестала быть армией, обратилась в толпу — зверя.

Всем, кто поможет Главнокомандующему в неестественных, бесконечно трудных условиях сохранить в Русской Армии военную организацию и военную дисциплину. Главнокомандующий скажет горячее спасибо, а мы все, кто делили с ним работу и ответственность за Русскую Армию, отвесим низкий поклон.

Я кончаю, господа, с чего начал — изменяется политическая обстановка, изменились условия жизни Армии, изменяются формы, в которые выливается временно организация нашей Русской, хотя и не вооруженной, но военной силы, но сама Армия остается той же и в силу закона притяжения масс, она ширится и развивается вовлечением в свою орбиту бывшего ранее разбросанного, а ныне постепенно организовываемого зарубежного русского офицерства. В исполнении этой задачи Главнокомандующий видит не свое право, не привилегию своего высокого звания, а свой долг и тяжелый крест.

Армия стоит на трех китах

1. абсолютная непримиримость с советской властью;
2. безграничная жертвенность всех чинов ее ради спасения Родины;
3. горячая вера в высокое призвание Армии, верность национальному знамени, полное доверие к своему Главнокомандующему и радостное нетерпение следовать по указанному им пути за Великим Князем Николаем Николаевичем.

№ 4. Письмо А.А. фон Лампе П.А. Кусонскому [ 5 ]

8 ноября 1924 г.

Конфиденциально

Ваше Превосходительство
Милостивый Государь Павел Алексеевич.

В конце октября — начале ноября в Берлине появился Князь Авалов (Бермонд), обыкновенно проживающий в Гамбурге и права въезда в Пруссию не имеющий. Факт появления его в Берлине имел место уже неоднократно, и я обратил внимание только на то обстоятельство, что обыкновенно добиваясь в том или ином виде свидания со мной и ведя себя конспиративно, он на этот раз скрывал от меня свое пребывание в Берлине и в то же время бывал в русских ресторанах, иногда афишируя себя громкими разговорами на русские политические темы.

Заинтересовавшись этим вопросом, я выяснил, что Князь Авалов (Бермонд) всюду и везде подчеркивает свой переход в лагерь ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ КИРИЛЛА ВЛАДИМИРОВИЧА и, по-видимому, не имеет мужества сказать это мне лично.

Каким образом поладил он с генералом Бискупским, с которым он находился в натянутых отношениях еще со времен встречи в Прибалтике, но несомненно, что он, как всегда, фантазируя, стремится доказать Великому Князю жизненность своего проекта произвести переворот в России путем посылки туда постепенно под видом рабочих германских концессионеров до «3 дивизий пехоты». Говорить о фантастичности такого плана, конечно, не приходится, и он вполне вытекает из увлекающегося характера Авалова (Бермонда). Насколько этому верят в Кобурге, куда он стремился проехать — сказать затрудняюсь.

Одновременно с этими фантастическими разговорами, Авалов (Бермонд), как оправдываясь, под рукой распускал сведения, что он очень обижен ген. Врангелем, который на его рапорт, переданный мною, ответил не письменно, а через меня. Между прочим, такой способ ответа совершенно определенно вытекает из нового доклада Главнокомандующему.

Говорил он также, что был недоволен моим адресованием ему ответа, не как «Командующему Западной Добровольческой Армией», а лично ему; такая претензия была даже и для меня неожиданна, и основывает он ее на том, что: «У Врангеля 4 тысячи и он Главнокомандующий, а у меня 40 тысяч...»

13-го октября я разослал по Германии и Венгрии при № 2958 распоряжение по содержанию Вашего предписания № 339 о необходимости, согласно приказу Главнокомандующего, ожидать указаний Великого Князя Николая Николаевича по вопросу об отношении к акту 31-го августа.

6-го сего ноября я получил следующее письмо:

«Командующий Западной Добровольческой Армии № 239, 22-го октября 1924 г. г. Гамбург.

Милостивый Государь Алексей Александрович, Ваше циркулярное сообщение за № 2958 от 13-го октября я получил. Считаю своим долгом довести до сведения Генерала Барона Врангеля, что я и мой начальник штаба, как и солдаты на Манифест ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЫСОЧЕСТВА КНЯЗЯ КИРИЛЛА ВЛАДИМИРОВИЧА (об объявлении себя на законном основании) Императором Всероссийским ответили принятием верноподданнической присяги Законному Русскому Государю Императору. Чины моей армии будут также все приведены к присяге.

Так я понимаю свой долг перед Законным Русским Императором и Родиной. Точно так же я понимал его тогда, когда не изменил присяге покойному Государю Императору и когда вел свою армию открыто под монархическим лозунгом.

П.п. генерал-майор князь Авалов, гв. штабс-ротмистр Розенберг».

Находя тон этого письма несколько самонадеянным, я ответил ему следующим письмом:

«Генерального Штаба генерал-майор А.А. фон Лампе. 7 ноября 1924 г. № 3479 Берлин.

Милостивый Государь Павел Михайлович, Ваше письмо от 22 октября с. г. за № 239, посланное Вами в ответе на мое циркулярное сообщение № 2958, мною получено.

Что касается возбужденного Вами вопроса о доведении содержания письма Вашего до сведения Главнокомандующего Русской Армией Генерала Врангеля, то в этом не встречается необходимости, так как, призывая всех чинов Русской Армии и примыкающих к ней союзов следовать призыву АВГУСТЕЙШЕГО ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЫСОЧЕСТВА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА, о чем я сообщал в моих информационных сведениях за № 3444, Главнокомандующий предоставляет всем военнослужащим, не подходящим под указанные категории, полную свободу реагировать на акт 31-го августа по своему усмотрению».

«Информационные сведения № 3444» были разосланы мною 31.X. до получения письма Авалова (Бермонда) и включали в себе письмо ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ, воззвание ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА и призыв от имени Главнокомандующего к чинам Армии и примыкающих к ней союзов следовать за Верховным Главнокомандующим.

Князь Авалов (Бермонд) в Германии имеет среди русских офицеров группу ему сочувствующую и ему доверяющую. Его новая линия поведения конечно поведет к тому, что большая часть этой группы пойдет за ним и возможно, что он приведет ее к присяге. Как предполагает он сделать то же самое с группой немцев, ранее работавших с ним, это его тайна.

Значение, которое я придаю Князю Авалову (Бермонду), заключается в том, что я всегда считал, что надо стараться иметь как можно меньше людей, идущих против нас. С этой точки зрения я и поддерживал с ним отношения, не ожидая от этого каких-либо плюсов.

Что касается самого Авалова (Бермонда), то он в последнее время видимо рассчитывал через Главнокомандующего войти в доверие ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА, так как присутствие в Париже ген. Краснова, определенно отрицательно относящегося к Авалову (Бермонду), закрывало последнему все иные пути к Шуаньи. Видимо, разочаровавшись в возможности оперировать именами сначала Главнокомандующего, а потом ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА, он устремился по линии наименьшего сопротивления в Кобург. Если ему удастся получить там денежную поддержку, что ему необходимо, так как его материальные дела очень плохи, то его буффонада будет продолжаться и дальше, конечно, принося известный вред, так как будет углублять раскол среди русских офицеров в Германии.

Что касается немцев, то влияние Авалова (Бермонда) скажется только в небольших кругах, бывших низших служащих его Армии в Прибалтике, так как, насколько я знаю из личного разговора с Генералом Графом фон дер Гольцем, он и старый командный состав относится к Авалову (Бермонду) весьма критически.

Резюмируя все сказанное, я считаю, что новая линия поведения Авалова (Бермонда), не принеся никакого плюса движению руководимому актом 31 августа, все же несет, хотя и небольшой, ущерб Русскому Национальному движению, руководимому ВЕЛИКИМ КНЯЗЕМ НИКОЛАЕМ НИКОЛАЕВИЧЕМ.

Прошу Вас принять уверения в глубоком моем уважении и таковой же преданности. Подпись

№ 5. Записка С.Д. Боткина, А.А. фон-Лампе, Ф.В. Шлиппе президенту и правительству Германской республики [ 6 ]

июль 1925 г.

Захват большевиками власти в России был признан далеко не всеми русскими, и весь русский дипломатический корпус за границей остался на местах, протестовал и ныне протестует против захватчиков, губящих настоящую Россию.

Пока существовали русские «белые» Армии, дипломатический корпус являлся их представителем, а с 1920 г. после оставления Крыма Армией генерала барона Врангеля, он продолжал действовать, признав своим возглавителем Совет бывших Русских послов во главе со старшим из них М.Н. Гирсом.

Деятельность Дипломатического корпуса не имеет какого-либо специально политического характера и сосредоточена почти исключительно на правовой защите многочисленных русских беженцев, которые числом значительно превышают все население некоторых государственных новообразований (Латвия, Эстония и т.д.), причем в состав беженства входят исключительно культурные элементы, которых было так мало в России вообще.

Наряду с этим, защитником правовых интересов беженства во всех крупных центрах работает также старая организация Российского Общества Красного Креста, исполняющая уже исключительно благотворительные, присущие Красному Кресту функции.

Наличие вне пределов России сначала большого количества военнопленных, а затем и эвакуировавшихся из русских «белых» Армий бывших русских воинских чинов вызвало к жизни в среде русского беженства также и особые военные органы, не признанные играть какой-либо политической роли, а лишь являющиеся объединителями многочисленного военного элемента для оказания последнему моральной поддержки и материальной помощи. Поэтому силою вещей эти органы тесно соприкоснулись в своей работе с деятельностью представителей Дипломатического корпуса и Красного Креста.

Все эти организации хотя и состоят из консервативного элемента, но держатся в стороне от всякой партийности и в своей деятельности проводят идею русского национального объединения, без различия партий и потому не являются представителями того или иного политического течения. Они также не связаны ни с какими ни прежними, ни настоящими международными обязательствами и видят свою задачу в защите интересов беженства, и сохранении за представителями своей Родины русских национальных культурных кадров, которым, по твердому убеждению всего беженства еще будет суждено сыграть в разрушаемой ныне коммунистами России решающую и плодотворную роль.

В руках старого Русского Дипломатического корпуса ко времени государственного переворота в России 1917 г. находились крупные государственные средства, давшие ему материальную возможность продолжать свою деятельность. В виду крайней бережливости и ныне сокращенного до минимума расхода, денежные средства еще не исчерпаны, и работа вышеупомянутых организаций продолжается и будет продолжаться несмотря на всякие исходящие от ныне признанных Советских дипломатических учреждений протесты и затруднения. Никакой ни прямой ни косвенной материальной поддержки от иностранных держав эти старые русские учреждения не получают и не получали, и самые предложения подобной поддержки были бы отвергнуты, ибо всякая поддержка лишила бы эти учреждения той политической самостоятельности, без которой работа на пользу будущей России была бы невозможна.

Отсутствие русских представительств в странах, с которыми в свое время вследствие войны были прекращены сношения, было немедленно, по наступлении фактической возможности восполнено и еще в 1919 г. в Берлин Советом послов был командирован С. Д. Боткин.

Во главе Старой организации Русского Красного Креста с 1920 г. стал Ф.В. Шлиппе, а помощь бывшим военным объединил в своих руках с 1922 г. генерал фон Лампе.

Ввиду уже давно состоявшегося признания Германией Советского правительства, эти организации могли функционировать исключительно в форме получастных учреждений. Тем не менее и подавляющее большинство русских беженцев смотрит на них как на остатки старой русской государственности.

Лица, стоящие во главе указанных выше организаций в Германии, тщательно избегают какой-либо политической работы, ввиду чего и стремились к тому, чтобы хорошими отношениями с местными властями обеспечить возможность оказания помощи своим соотечественникам. Они предполагали, что достигли своей цели, так как встречали всегда самое предупредительное и благожелательное отношение со стороны тех правительственных органов и благотворительных учреждений, с которыми им приходилось иметь дело.

Тем более им и стоящему за ними значительному большинству русской колонии были тягостны произведенные в организациях и у работающих в них лиц в начале апреля с. г. обыски, доказавшие, что к организациям, по-видимому, не существует нужного доверия, без которого какая-либо плодотворная работа не является возможной.

Тем более удручающее впечатление на русские организации и русскую колонию в Германии произвело то обстоятельство, что в период 4-11 мая в многочисленных органах правой немецкой печати неожиданно появились статьи депутата Прусского Ландтага Эдуарда Кенкеля, который вновь заговорил об упомянутом выше «письме» генерала Миллера и обвинил русские учреждения в шпионской работе на пользу не только Франции, но и Польши.

В этих статьях приводились многочисленные данные, которые ясно указывали на полную неосведомленность г-на Кенкеля в вопросе о деятельности лиц, возглавлявших русские организации в Берлине, и вызвали мысль, что он, не будучи знаком с вопросом, сделался жертвой провокации со стороны тех, кому не удалось ввести в заблуждение берлинскую полицию.

Все те фактические данные, которые приведены означенным депутатом, абсолютно не соответствуют действительности. Когда же он волей-неволей должен признавать свою полную фактическую неосведомленность, он стремится придать работе русских организаций абсолютно неправильную и лживую окраску и обвиняет лиц в их внутренних настроениях, каковые вообще ни в чем не проявлялись и являются вообще совершенно недоказуемыми.

В основу обвинения г-д Боткина, Шлиппе и фон-Лампе в работе на пользу Франции г. Кенкель ставит «письмо», якобы написанное в Париже 28 февраля генералом Миллером на имя генерала фон-Лампе. Это письмо является типичным для всех подобного рода апокрифических документов, которых особенно много фабриковалось большевистскими агентами как во время переговоров в Генуе, так и во времена правительства Стамболийс-кого в Болгарии. Содержание всех таких документов всегда одно и то же перечисление возможно большего числа имен, которых нужно опорочить и приписывание им работы по шпионажу. Причем варьируется только название государства, в пользу которого якобы работают обвиняемые.

Конечно, «письмо генерала Миллера» является плохо сфабрикованным фальшивым документом, которое он не мог написать вообще, потому что не имеет служебных отношений ни к кому из упомянутых в письме лиц, а в частности и потому, что 28 февраля он находился не в Париже, а в Швейцарии, чего провокаторы, фабриковавшие письмо, конечно, не могли знать.

Обвинения Кенкеля против С.Д. Боткина заключали в себе, между прочим, настолько вздорные для каждого разбирающегося человека обвинения, что можно было бы на них не останавливаться, например, что к Vertrauensste прикомандирован французский офицер и что С.Д. Боткин «ездит французским курьером» и т.д. Лживость этих утверждений слишком легко проверить не только властям, но и честному человеку, так как все помещения Организации доступны публике. Когда эти обвинения были опровергнуты, новые нападки были уже сосредоточены на будто бы общеизвестном германофобстве, причем сначала утверждалось, что С.Д. Боткин написал книгу о «германских ужасах». Когда же и это обвинение было легко опровергнуто, то осталось только участие С.Д. Боткина как назначенного Министерством иностранных дел во время войны представителя этого ведомства в Комиссию Сенатора A.M. Кривцова по расследованию случаев нарушения законов и обычаев войны вражескими странами. Странно даже подумать, чтобы можно было кого-нибудь обвинять в том, что он во время войны, по приказанию начальства, исполнял свои служебные обязанности, и этим обстоятельством через 8 лет воспользоваться, чтобы делать заключения о политических настроениях данного лица.

Обвинения, направленные Кенкелем против Ф.В. Шлиппе, даже трудно формулируемы: создание из Красного Креста очага противогерманских действий, германофобство, скрытое под личиною «германофильства», нахождение под влиянием заведомых «германофобов» и т.д. Все эти утверждения настолько лживы и в то же время расплывчаты, что в сущности не нуждаются в опровержении.

Среди многочисленных обвинений, предъявленных генералу фон-Лампе, наиболее тяжелыми являются утверждения г. Кенкеля, что генерал фон-Лампе уже потому не заслуживает доверия, что он известен своей «темной» деятельностью в области военного шпионажа, за которую он якобы в свое время был принужден покинуть пределы Австрии, а в 1922 г. переехал в Берлин, потому что «внезапно должен был выехать из Венгрии».

Таковы утверждения г. Кенкеля, опровергнуть которые не представляет никакой трудности. Генерал фон-Лампе не мог уже потому совершить никаких правонарушений в Австрии, что никогда не был в этой стране как проездом, даже без остановки в ней. Разрешение на проезд через эту страну он получил и получает без всяких затруднений.

В стремлении восстановить истину, быть может неизвестную и самому г. Кенкелю, г-да Боткин, Шлиппе и фон-Лампе обратились со своими опровержениями в прессу, но последняя, загипнотизированная депутатским званием Кенкеля, или совсем не принимала этих опровержений, или же ограничивала их исключительно узкими рамками ст. 11 закона о печати, что конечно не давало никакого впечатления в сравнении с многословными статьями и добавлениями к опровержениям г. Кенкеля.

Вследствие этого упомянутые три лица, желая восстановить истину и основательно сомневаясь в том, что Прусский Ландтаг снимет с депутата Кенкеля иммунитет в случае привлечения его к суду, поручили одному из членов Рейхстага передать Кенкелю предложение выступить со своими утверждениями на третейском суде. От такого быстрого решения вопроса г. Кенкель предпочел уклониться! В виду этого г-да Боткин, Шлиппе и генерал фон-Лампе обратились к адвокатам, поручив им привлечь г. Кенкеля к суду по обвинению их.

На всех обвинениях г. Кенкеля конечно не стоило бы останавливаться, если бы появление таких статей не производило все же крайне неблагоприятного впечатления на германское общественное мнение по отношению к русским антибольшевистским деятелям и русской беженской колонии как таковой.

В последней своей статье г. Кенкель касается уже общего русского антибольшевистского движения, которое возглавляет Великий Князь Николай Николаевич, приписывая к этому движению опять антигерманское направление.

Это утверждение является абсолютно неверным и основанным на старых предвзятых мнениях. Великий князь Николай Николаевич, который, кстати сказать, ни сам не считает себя претендентом на Российский Престол и не считается таковым многочисленными его сторонниками, неоднократно подчеркивал в публичных выступлениях полный свой международный нейтралитет и свою несвязанность с какими-либо комбинациями международного характера. Еще 20 июня нынешнего года он сказал одному журналисту: «На прошлом ставится крест. Я пользуюсь случаем, чтобы решительно отклонить приписывавшиеся мне недавно какие-то предвзятые симпатии во внешней политике, решения русского народа не могут быть никем предвосхищены здесь, за границей» («Возрождение», 20 июня 1925 г. № 18).

Такова же точка зрения всех национально мыслящих русских в эмиграции.

В заключение настоящей записки следует указать, что французы и Антанта вообще имеют в Германии слишком много своих органов контроля и возможностей осведомления о том, что творится в стране, чтобы прибегать к «шпионской» помощи русских учреждений, работающих открыто и под возможностью постоянного контроля местных властей.

Русские учреждения работают на пользу своих несчастных, находящихся в тяжелом положении беженства соотечественников, а лица, их возглавляющие, тратят свою энергию и силы на эту работу, делают это в уверенности в том значении, которое имеет Германия для будущей, небольшевистской России.

Вся эта гнусная газетная травля, которая выразилась в большом количестве статей в разных газетах, естественно тревожит ответственных руководителей затронутых русских учреждений, стоящих на страже доброго имени своих организаций. Но с еще большей тревогой они учитывают то обстоятельство, что подобными действиями подрываются установившиеся хорошие отношения между широкими кругами русского беженства и германскими правительственными и общественными группами.

№ 6. Из докладной записки помощника начальника КРО ОГПУ
В.А. Стырне начальнику КРО ОГПУ А.Х. Артузову о контрразведывательных операциях «Ярославец» и «Трест» [ 10 ]

5 февраля 1925 г.

В отношении группы Николая Николаевича была проделана работа в направлении того, как Трест переживает сейчас критический момент из-за недостатка средств и из-за провалов, которые произошли в результате усиления деятельности ГНУ. Кроме того, николаевской группе был послан ряд писем, где Трест высказывал свои опасения в связи с возможностью интервенционных настроений в среде эмиграции, причем было указано, что эти разговоры заставляют ГПУ громить всевозможные организации, где часто попадаются и наши люди. В ответ на это соображение мы получили от некоторых групп вполне сочувствующие ответы. Проделанная в предыдущие месяцы работа по части разложения николаевской группы дала свои результаты. Дело в том, что мы усиленно настаивали на свидании Ник. Ник. с Врангелем, в надежде на то, что их формальное примирение внесет полный раскол, сами же мы сумеем остаться не только в стороне, но и сохранить хорошие отношения с расколовшейся группой и отдельными ее частями. После наших побудительных писем свидание это состоялось, примирение произошло, в результате Ник. Ник. подчиняет все офицерские союзы, Союз галлиполийцев и т.д. Врангель, Кутепов отходят от Ник. Ник. на второй план, это вызывает недовольство среди офицерских союзов. Врангель остается на своей прежней позиции и продолжает интриговать против Ник. Ник. Офицерские союзы в данное время, по сведениям, почерпнутым из разных источников, находятся в состоянии распада. Трест же продолжает переписываться и сохраняет прежние хорошие отношения и с Кутеповым, и с Ник. Ник., и с Врангелем.

Кроме того, в момент примирения Н.Н. с Врангелем Н.Н. официально выступил как вождь движения, в результате чего отношения между Н.Н. и Кир. Вл. еще больше обострились, а Кутепов и Врангель повели против Кирилла самую интенсивную борьбу.

№ 7. Из дневника А.А. фон Лампе [ 12 ]

май-август 1927 г.

Последний, стоявший в России во главе дела Кутепова, оказался тоже агентом ГПУ. Потом он поссорился со своими господами, бежал в Финляндию, там не получил условленных денег от большевиков и начал разоблачать все дело в рижской газете «Сегодня» — перед отъездом он все же предупредил агентов Кутепова, и большинство из них бежало из России не через те пути, через которые пришли, и тем спаслись. От двух офицеров, вероятно уже теперь убитых в ЧК, ПН получил просьбу передать ВКНН, что они все сделали для него и России и готовятся умереть, но предупреждают, что они были преданы двумя также посланными с ними же Кутеповым. Эти сведения ВКНН получив от ПН записал в блокнот и перевел разговор.

Сам Кутепов делает вид, что ничего особенного не произошло и что это неизбежно связанное с его работой недоразумение.

ПН, видимо, стремится добиться, чтобы Кутепов свою «работу» прекратил!

А Шуаньи... безмолвствует!

№ 8. Из письма князя Н. Оболенского А.С. Лукомскому [ 21 ]

29 марта 1927 г.

1) На Петербург и 2) на Дальний Восток.

Как я понимаю, для иностранцев нужны в этом случае лишь освещение возможностей в том и другом направлении, но при дальнейших деловых разговорах, очевидно, понадобятся и точные расчеты. Вам несомненно, впрочем, все это очевиднее <...>

№ 9. Из записок В.А. Ларионова о взрыве ленинградского Центрального партклуба в июне 1927 г. [ 23 ] ^{[ 24 ]}

«Ответный террор против коммунистической партии» — вот лозунг наиболее действительный в борьбе с палачами. В ночных кошмарах им, убийцам, ворам, садистам и растлителям духа народного, чудится грядущее возмездие. Хулители имени Бога на земле чуют, что час расплаты не может не прийти. Только действие — твердое, прямое, бьющее прямо в цель — способно положить конец бесчинственной власти маньяков. И только жертва чистая и святая восстановит честь опозоренной и безмерно поруганной Родины...

...И нет иных путей для тех, кто признает наш общий страшный долг крови, залившей родную землю в бесчисленных подвалах. И нет иного действия, кроме боя, хотя бы для этого пришлось биться одному против всех...

...Было восемь часов и три четверти. Белый вечер, сырой и теплый, висел над «Ленинградом». Звонки трамваев, шаркание человеческих гусениц по панелям, стук собственного сердца — частый и тревожный — вот все, что воспринимало сознание. И еще одно воспринимало ясно и четко, что у подъезда Партклуба стоит милиционер, что ворота в проходной двор в соседнем доме заперты на солидный висячий замок, и остается единственный путь бегства — на Кирпичный переулок.

Прошли перед «мильтоном». Он скосил на нас глаза и отвернулся. Выглянули на него из-за угла Кирпичного. О счастье! «Мильтон» неторопливым шагом побрел к Гороховой. Путь, значит — свободен!

— Смотрите, не отставать, — говорю я спутникам, чувствуя, как мой голос звучит отчаянием кавалерийской атаки.

Тяжелая дверь еле поддается. Я знаю наверное, что на этот раз — все будет...

В прихожей полумрак. Товарищ Брекс беседует о чем-то с маленьким черноватым евреем; они оба склонились над какими-то списками. Еврей в чем-то упрекает тов. Брекс, и она, видимо, сильно смущена. Низкая лампа освещает их лица. Прямо перед нами лестница наверх, влево вешалка — мы здесь все знаем.

— Распишитесь, товарищи, и разденьтесь, — кидает торопливо т. Брекс, показывая на вешалку, и продолжает свое объяснение.

— Федоров, № партбилета 34, — вывожу я неровным почерком.

Дима лепит кляксу, Сергей на сей раз не вынимает уже «партийного» билета.

Поднимаемся наверх, идем по коридору, видим в конце коридора зал с буфетной стойкой и далее — вход в коммунистическое общежитие.

Из-за стойки выходит какая-то сухощавая молодая женщина и идет нам навстречу. Я с портфелем под мышкой вежливо расшаркиваюсь:

— Доклад товарища Ширвиндта?

— Дверь направо.

— Очень благодарен, товарищ.

Тяжелая почти до потолка дубовая дверь... Как сейчас помню медную граненую ручку. Кругом роскошь дворца.

Нет ни страха, ни отчаяния, ни замирания сердца... Впечатление такое, точно я на обыкновенной, спокойной, неторопливой работе.

Дверь распахнута. Я одну-две секунды стою на пороге и осматриваю зал. Десятка три голов на звук отворяемой двери повернулись в мою сторону... Бородка тов. Ширвиндта а-ля Троцкий склонилась над бумагами... Столик президиума посреди комнаты... Вдоль стен — ряды лиц, слившихся в одно чудовище со многими глазами... На стене «Ильич» и прочие «великие», шкафы с книгами. Вот все, что я увидел за эти одну-две секунды.

Закрываю за нами дверь...

Я говорю моим друзьям одно слово: «можно» — и сжимаю тонкостенный баллон в руке.

Секунду Дмитрий и Сергей возятся на полу над портфелями, спокойно и деловито снимая последние предохранители с гранат...

Распахиваю двери для отступления. Сергей размахивается и отскакивает за угол. Я отскакиваю вслед за ним... Бомба пропищала... и замолчала.

Еще секунда тишины, и вдруг страшный нечеловеческий крик...

— А.....а.....а.....а.....Бомба...

Я, как автомат, кинул баллон в сторону буфета и общежития и побежал вниз по лестнице. На площадке мне ударило по ушам, по спине, по затылку звоном тысячи разбитых одним ударом стекол: это Дима метнул свою гранату.

Сбегаю по лестнице.

По всему дому несутся дикие крики, шуршание бегущих ног и писк, такой писк — как если бы тысячи крыс и мышей попали под гигантский пресс.

В вестибюле с дико вытаращенными глазами подбегает ко мне тов. Брекс:

— Товарищ, что случилось? Что случилось? — еле выдавливает она из себя.

— Взорвалась адская машина, бегите в милицию и в ГПУ — живо! — кричу на нее командным голосом.

— Милиция!!! Милиция-а-а!

Сергея уже нет в вестибюле. Я ерошу волосы на голове — для выскакивания на улицу в качестве пострадавшего коммуниста, кепка смята и положена в карман, пальто, плащ бросаю в клубе. Жду Диму... Второй баллон в руке наготове.

Секунда... вторая... третья...

Медленно сходит Дима... Рука — у немного окровавленного лба; лицо, однако, непроницаемо-спокойно. Не торопясь он подходит к вешалке, снимает свой плащ и одевает его в рукава...

— Ты с ума сошел... скорее... живо! — кричу ему и кидаю баллон через его голову на лестницу.

Звон разбитого стекла... и струйки зеленого дымка поднимаются выше и выше — это смерть.

Наконец, мы на улице. Направо к Кирпичному — одинокие фигуры, налево от Невского бежит народ кучей, а впереди, в шагах 30-40 от нас милиционеры — два, три, четыре — сейчас уже не скажу.

В эту минуту все плавало в каком-то тумане... Уже не говорил, а кричал мой внутренний голос:

— Иди навстречу прямо к ним!

Я побежал навстречу милиции, размахивая руками. Дима побежал за мной. Какой-то человек выскочил за нами из двери клуба — весь осыпанный штукатуркой, как мукой, обогнал нас и кричал впереди:

— У.....у.....у.....у.....

— Что вы здесь смотрите? — закричал я на советскую милицию, — там кидают бомбы, масса раненых, бегите скорее... Кареты скорой помощи... Живо!

Лица милиционеров бледны и испуганы, они бегом устремились в Парт-клуб.

Мы с Димой смешиваемся с толпой, где быстрым шагом, где бегом устремляемся через Невский на Морскую к арке Главного Штаба. На Невском я замечаю рукоятку маузера, вылезшего у меня на животе из прорезов между пуговицами на френче. Запихивая маузер поглубже, достаю из кармана кепку и набавляю шаг.

Из-под арки Главного Штаба, как ангел-хранитель, выплывает извозчик. Хорошая, крепкая лошадка — редкое исключение. У Ваньки открытое, добродушное лицо.

— На Круговой вокзал!

— Два с полтиной положите?

— Бери три, только поезжай скорее...

...Дима пьян от радости, возбуждения и удачи. Он заговаривает с извозчиком:

— Ты, братец, не коммунист?

— Нет, что вы, господин, из нашего брата таких мало, крест на шее носим...

— Молодец, ты, извозчик, хороший человек.

Потом Дима машет рукой проходящим по тротуару барышням и что-то кричит им... Довольно сбивчиво рассказывает он мне, что с ним случилось после взрыва бомбы:

— Понимаешь, когда я бросил бомбу, я смотрел в дверь — как она взорвется. Ну дверь сорвало и ударило мне по башке, вот и кровь на лбу. Когда я очухался и пошел к лестнице, как какой-то длинноволосый с портфелем под мышкой танцевал передо мной. Я ему крикнул: «Что ты, трам-тара-рам, болтаешься под ногами», — потом выхватил парабеллум и выстрелил ему в пузо... Длинноволосый схватился обеими руками за зад и медленно сел на пол, а я пошел дальше и увидел тебя в вестибюле...

Дима помолчал немного и сказал:

— А Сережка-то, верно, влип. Он ведь не знает города и вряд ли доберется до вокзала. Вот бедняга...

...Но вот и Левашов. Только вышли в дождливый теплый мрак, из-под которого тускло мелькали станционные фонари, слышим за своей спиной знакомый голос:

— Это вы, черти! Что же вы, трам-тара-рам, сговорились бежать на Кирпичный, а сами...

— Сережка! — радостно закричал Дима.

Оказывается, Сергей сел в поезд уже на ходу. Во время его бегства случилась целая эпопея: когда кинутая им бомба не разорвалась, он выскочил на улицу и уже там услыхал взрыв. Добежав до Кирпичного переулка, он свернул в него, шла суматоха, народ бежал на взрыв, какой-то дворник свистел и гнался одно время за Сергеем, но он успел замешаться в толпе на Невском и вскочил в трамвай. За 40 минут, оставшихся до поезда, он увидел, что ошибся трамваем, пересаживался на другие трамваи и, наконец, добрался до вокзала за полминуты до отхода поезда. Нечего было и думать брать билет. В поезде, во время контроля, с него потребовали штраф в размере двойной стоимости проезда. У бедного Сергея не хватило 50 копеек.

— Ну, что же, гражданин, на следующей станции вам придется пройти со мной в железнодорожное ГПУ.

— Товарищ, — взмолился Сергей, — мне очень спешно, я еду к больной матери.

Контролер был неумолим. Вдруг сидевшая напротив Сергея старая еврейка сжалилась и дала ему 50 копеек. Сергей, конечно, всеми святыми поклялся возвратить ей долг и взял ее адрес.

Какие-то силы решительно благоприятствовали нам. Ведь Сергей, не зная совсем города, спасся действительно чудом...

№ 10. Рапорт начальника штаба группы русских войск в Шандуне полковника М.А. Михайлова А.С. Лукомскому [ 25 ]

14 июня 1927 г. Секретно

Генерального штаба
Полковник Михайлов М.А.
14 июня 1927 г. №098
г. Цинанфу

Рапорт

1. В настоящей кампании Северного Китая с красным Югом текущего года в составе Шандунских армий войск маршала Чжан-Цзун-Чана принимали участие:

а) 65 дивизия (генерал-лейтенанта Нечаева) в составе 166 бригады (103 и 106 русские полки) и 176 китайской бригады;
б) 6 броневых поездов (генерал-майора Чехова);
в) конвойная сотня при маршале Чжан-Цзун-Чане;
г) Русский Авиационный отряд;
д) 2-й Конный полк выделен из 65 дивизии перед началом кампании (и сейчас развертывается в Конную Бригаду).

65 дивизия после оставления Нанькина и отхода ее вместе с китайскими частями имела общую с бронированными поездами задачу — наступление вдоль линии железной дороги от Пенгпу до Пукоу (около 200 километров) и являлась скорее десантом при бронепоездах, а следовательно, никаких особых задач не выполнила в силу своей малочисленности. 166 бригада из русских имела около 300 штыков, а 176 бригада китайская с русскими инструкторами имела около 600-700 штыков. Артиллерия, пулеметы и бомбометы дивизии за этот период не применялись (на бронепоездах есть свои), 2-й конный полк, являвшийся ее главной силой (400 сабель и 6 пулеметов «Кольт»), был на всю кампанию выделен из ее состава и находился в непосредственном подчинении маршала Чжан-Цзун-Чана. Значительно более активную роль играли 3 дивизиона бронепоездов, которые из всех русских частей и понесли наибольшие потери в материальной части (оставлено было на линии Шанхай — Нанькин 2 бронепоезда, команды вышли без потерь).

2. Генерал Нечаев, в силу полученного в боях прошлого года ранения ноги, закончившегося ампутацией части ее, в текущую кампанию не проявлял уже прежней активности и фактически находился вместе с генералом Чеховым на одном из броневых поездов.
3. Что касается подчинения 65 дивизии ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЫСОЧЕСТВУ, то генерал Нечаев, несмотря на мои неоднократные напоминания о необходимости реально установить тесную связь с генералом Бурлиным (выражением чего я считаю устройство сборов в Особую казну Великого Князя), не только не принял никаких мер к этому, но и до сих пор не нашел нужным возвратить 350 долларов, причитающихся с дивизии Штабу Группы за венок, возложенный в прошлом году в Пекине, от частей Русской группы на гробницу Великих Князей.
4. Начальник Штаба генерала Нечаева китайской службы генерал-майор Куклин (войсковой старшина Забайкальского казачьего войска), являющийся идейным вдохновителем его, состоит представителем Жадвойна (Жадвойн является представителем Великого Князя Кирилла Владимировича на Дальнем Востоке) и еще не так давно все собранные в Особую казну в дивизии (во время отсутствия генерала Нечаева по ранению) деньги перевел Жадвойну на нужды организации Великого Князя Кирилла Владимировича. Я настойчиво добивался устранения от командного состава всех лиц, нейтральных или не выражающих открыто подчинения Великому Князю, а генерал Куклин, наоборот, стремился насаждать при помощи генерала Нечаева своих людей.
5. В данное время пока еще нельзя сказать, что китайцы рассматривают нас как союзников в борьбе с красными, и генерал Нечаев никаких мер со своей стороны не принимал, чтобы подготовить почву, хотя шовинистические настроения китайских генералов можно использовать для этого.

Вместе с этим было бы неправильно докладывать, что он не подчинится Великому Князю. Сейчас он безусловно не пойдет с Атаманом Семеновым, так как сам мнит себя Атаманом не меньше Семенова.

Все статьи, аналогичные со статьей в «Возрождении», дают ему много шансов для некрасивой спекуляции, вредно отражающейся на русском вопросе.

Генерального штаба Полковник Михайлов

№ 11. Письмо А.П. Кутепова А.С. Лукомскому [ 29 ]

22 октября 1928 г.

Глубокоуважаемый Александр Сергеевич,

Настоящим подтверждаю получение Вашего письма от 12 с. м. Приложенную к письму сводку по Вашей просьбе при сем возвращаю.

В письме Вашем (пункт 1) Вы пишете:

По этому вопросу я хочу сообщить для Вашего сведения то, что мне известно о настроении национально-мыслящих кругов в Советской России. Там считают, что проникновение советской власти в Монголию, даже под флагом III Интернационала, в сущности есть продолжение национальной русской политики, которую вела наша дипломатия Императорского периода. Я лично в общем держусь этого же мнения. С другой стороны, в Монголии, по-видимому, не очень разбираются в разнице между большевиками и небольшевиками, и тех и других считают русскими. Мне кажется, что при обсуждении японских предложений, касающихся Монголии, следует внимательно взвесить вышеизложенные соображения, чтобы не восстановить против себя мнения национально мыслящих кругов в советской России и не повредить интересам не только большевиков но и национальной России.

Прошу Вас принять уверения в отличном уважении и совершенной преданности.

Ваш Кутепов

№ 12. Циркуляр А.П. Кутепова начальникам отделов РОВС [ 31 ]

февраль 1929 г.

Циркулярно
Доверительно

Милостивый Государь

В ближайшее время можно ожидать, что ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЫСОЧЕСТВО Великий Князь Кирилл Владимирович обратится к русским людям с новым призывом — следовать за Ним.

Кругами, близкими к Великому Князю, ведется деятельная работа с целью подготовить для указанного обращения благоприятную почву. Работа эта, к сожалению, ведется и среди наших военных организаций.

Имею также сведения, что Высший Монархический Совет предполагает признать Великого Князя — ИМПЕРАТОРОМ. Предположение это, как говорят, вызвало уже известное разложение в Монархической Партии и внесло среди членов ее даже раскол, причем отделилось будто бы все молодое, т.е. все наиболее активное.

Возможно, следовательно, что вперед обращения Великого Князя будет выпущено соответствующее обращение Высшего Монархического Совета.

Уверен, что Вы приложите все силы к тому, чтобы Русское Зарубежное Воинство осталось верно заветам в БОЗЕ почившего Верховного Главы, который неоднократно заявлял, что «мы не должны здесь, на чужбине, предрешать за русский народ коренных вопросов его государственного устройства».

Исходя из изложенного, прошу:

1. В случае появления указанных выше обращений незамедлительно донести мне о том впечатлении, которое они произведут на чинов Русского Обще-Воинского Союза.
2. Всех чинов Союза, признавших Великого Князя Кирилла Владимировича — ИМПЕРАТОРОМ, немедленно исключать из РОВС властью соответствующих начальников.
3. В случае признания Высшим Монархическим Советом Великого Князя Кирилла Владимировича — ИМПЕРАТОРОМ предложить всем чинам Союза, кои по данным им особым разрешениям остаются в Союзе, принимали участие и в работе Монархической Партии, немедленно уйти из последней. При отказе — исключать их из Союза на общем основании, как перешедших в «политическую организацию».

Уважающий Вас А. Кутепов

№ 13. Из инструкции А.П. Кутепова начальнику Дальневосточного Отдела РОВС А.С. Лукомскому [ 32 ]

23 апреля 1929 г.

Мои руководящие указания на этот случай следующие:

При указанном выше положении дела и без особых гарантий со стороны Китая, я считаю полезным для русских воздержаться от участия в войне между Китаем и СССР. Однако я учитываю обстановку у Вас и думаю, что такое воздержание по многим причинам будет для живущих на китайской территории невозможным. Если будет объявлен добровольный набор русских, проживающих на китайской территории, они не смогут от него уклониться. Но пусть это будут отдельные русские, а призыва или разрешения на это со стороны русских общественных организаций без особых условий дано быть не может. Я понимаю, что Ваше личное положение не позволяет Вам препятствовать образованию русских частей при китайских войсках, но призывать к организации частей Вам не следует...

№ 14. Письмо А.А. фон-Лампе Е.К. Миллеру [ 36 ]

26 октября 1933 г.

Совершенно секретно
Берлин

Глубокоуважаемый Евгений Карлович

Основываясь на постоянных и определенных указаниях Ваших и Ваших предшественников по возглавлению РОВСоюза, а также и Вашем полном одобрении тому, что после переворота 30 января с.г. в Германии я и мои друзья предложили наше содействие в борьбе против коммунистов германской власти, я в последнее время вошел в частные переговоры с представителем соответствующего учреждения Германской Национал-Социалистической партии по вопросу о совместных действиях против большевиков.

Переговоры эти состоялись по инициативе немецкой стороны. Ввиду того, что мое «дело» до сих пор не закончено и я в исправление своих обязанностей не вступал, я согласился вести переговоры, чтобы не терять времени в частном порядке.

История возникновения вопроса такова: один из моих старых друзей и давнишний работник по русскому национальному делу А.А. Давидов поделился своими мыслями (это то же, что и наши мысли) по русскому вопросу с близким ему немецким инженером, долго бывшим в СССР и правильно понявшим положение. Инженер изложил свою точку зрения на русский вопрос и способы его ликвидации как вопроса не только опасного для России, но и для Германии — в письме, адресованном непосредственно канцлеру А. Хитлеру, и последний дал распоряжение соответствующему отделу партии вопрос, задетый в письме, рассмотреть.

Референт этого отдела, которому была поручена разработка этого вопроса, вошел через посредство названного инженера в сношения с А.А. Давидовым. Последний отклонил всякие переговоры до того времени, когда я буду освобожден из заключения и смогу принять участие в переговорах.

Вам известно, что 42-дневное заключение не изменило моего взгляда, завещанного нам всем покойным Главнокомандующим Генералом Бароном Врангелем, что «русский узел будет развязан в Берлине», и потому я, с приведенными выше оговорками, согласился на переговоры. Состоялось несколько встреч в составе: референт, инженер — автор письма, А.А. Давидов и я. Мне кажется, что достигнута возможность взаимного доверия. В данный момент референт выразил настоятельное желание получить от нас по возможности разработанный план тех действий, которые мы предполагали бы желательным осуществить совместно с германскими национал-социалистами в направлении к уничтожению большевистской власти в России, как в направлении усиления при помощи немцев внутренней работы в России по всем направлениям, пока при сохранении полной тайны наших взаимоотношений с немцами, а потом и возможной интервенционной деятельности в широком масштабе уже даст Бог не в такой тайне. Думаю, что последнее будет возможно, так как взаимоотношения между Германским правительством и властью большевиков в СССР едва ли долго смогут продолжаться в том виде, в каком они находятся сейчас. Я лично не сомневаюсь, что инициатива грядущего разрыва будет принадлежать большевикам, которые своей агитации и происков в толще немецких коммунистов оставить просто не могут.

По предложениям, высказанным во время имевших место переговоров, инициатор их — референт на основании нашего плана действий сделал соответствующий доклад, который должен привести к дальнейшим нашим переговорам с представителями соответствующего учреждения Национал-Социалистической партии, после которых либо я приеду к Вам для подробного доклада Вам всего дела, либо я буду просить Вас о командировании в Берлин уполномоченных Вами лиц для ведения переговоров в окончательной форме, совместно с А.А. Давидовым и мною.

С переходом переговоров в следующую, так сказать в официальную, стадию все лица, принимающие в них участие, как нами о том было оговорено, получат гарантии в том, что с ними не может повториться недоразумение, подобное тому, которое привело к моему аресту. Это совершенно необходимо, так как хотя мы, конечно, и примем все меры, дабы сведения о переговорах не просочились в эмигрантскую массу — все же вполне гарантировать от слухов мы не сможем. А каждый слух приведет к появлению против каждого из лиц, причастных к переговорам, такого количества доносов и клеветы со стороны большевиков, что вся масса доносов против меня покажется игрушкой.

В Берлине с русской стороны никто кроме А.А. Давидова и меня о переговорах не знает. Я прошу Вас также по возможности не посвящать в них никого, кроме тех лиц, соображения которых Вам потребуются.

Письмо это я передаю моему собеседнику-референту названного отдела, он его перешлет своими средствами Вам.

№ 15. Из письма П.Н. Шатилова А.А. фон-Лампе [ 38 ]

11 января 1934 г.

<...> Общее положение и в Европе, и на Дальнем Востоке таково, что нам крайне важно выяснить вопрос: имеются какие-либо шансы на то, что нынешняя Германская власть отрешится от недоверия в отношении нас и не будет нас по прежнему считать франкофилами. Вы сами хорошо знаете, что со времени оставления нами Крыма после того, как англичане нас бросили там на произвол судьбы, а французы приняли искусственные меры к отправке нашего солдатского состава в Россию из лагерей под Константинополем, П.Н. Врангель принял для нас в отношении наших сношений с иностранными державами ясную формулу, определяющую нашу полную независимость от обязательств времен Великой войны, и заявил громогласно, что у нас не должно быть никаких фильств или фобств, а мы всегда будем с теми, кто поможет нам в борьбе с нашим врагом, врагом России.

До прихода ко власти Национал-Социалистического правительства в Германии мы не имели никаких шансов на то, что германские правительственные круги, связанные с красной властью в Москве, могут нам помочь в наших действиях против большевиков. Теперь французское правительство пошло по старому немецкому пути отношений к советскому правительству. Следовательно, теперь здесь нам не на что рассчитывать. Правда, что в отношении наших чисто беженских вопросов французы пока нисколько не изменили своего отношения полного благожелательства. Конечно, кое-какие огорчения нас ожидают и на этом направлении, но все же мы обеспечены сохранением приобретенных нами прав и преимуществ, как политические эмигранты.

Но это одна сторона, может быть, для большинства эмиграции и очень существенная; с другой же стороны, а именно вопроса нашей активной деятельности против большевиков, мы не можем здесь ни на что рассчитывать. Нам надо искать другие пути. Теперь общая международная обстановка, казалось, открывает нам только два направления. Оба они близки нам, так как интересы тех стран, куда эти направления приводят, неизбежно приводят к борьбе не только с коммунизмом у себя, но и с тем руководящим началом, которое, несмотря на ослабление своей деятельности, все же дирижирует коммунистическими партиями за границей.

Беда только в том, что нынешняя Германия все еще как будто бы стоит на позиции поддержания организаций, а не решается связать свою политику по русскому вопросу с общенациональным русским течением.

Конечно, нам невозможно содействовать расчленению России, но чисто практические соображения позволяют нам обсуждать вопросы освобождения России по частям. На Востоке этот вопрос в нашей среде мы уже разрешили и готовы содействовать образованию в какой-то форме буферного государства с русским элементом в его руководящих органах управления. На Западе этот вопрос гораздо сложнее, так как самостийные элементы, имеющиеся в эмиграции и поддерживаемые как Германией, так и Польшей, ни в коем случае не будут считать, что освобожденные от большевиков области, особенно Украина, должны иметь только временно полный суверенитет. Однако и в нашей среде украинских самостийников существуют умеренные элементы. Лично я не отвергаю переговоров с ними. Правда, это я говорю только за себя и думаю, что единодушия пока в этом вопросе со стороны наших национальных кругов да и в нашей среде я не встречу. Однако я не считал бы полезным полное игнорирование, например, Скоропадского. Напишите мне, что Вы думаете по этому поводу. Есть ли при этой нашей позиции возможность заинтересовать Германские круги.

Для Вашего сведения сообщаю, что наша активная работа в России за последнее время сделала большой успех. Нам открываются большие возможности. К сожалению, недостаток средств не позволяет развить нашу деятельность в нужном размере. Однако лицо, хорошо осведомленное с результатами работы непосредственно, заявляет, что мы могли бы перейти теперь прямо к работе по свержению власти в России. Нужны только средства <...>

№ 16. Письмо П.Н. Шатилова полковнику из штаба генерала Франко Бароссо ^[ 39 ]

3 февраля 1937 г.

Дорогой полковник!

Предпринятые по моей просьбе в Риме меры для облегчения проезда наших добровольцев по территории Испании не увенчались успехом. Ваш посланник отнесся с полным желанием помочь делу, но итальянское Министерство Иностранных дел после подписания джентльменского соглашения с Англией стремится по мере возможности не осложнять осуществления той помощи, которую Италия оказывает Национальной Испании.

Поэтому, сделав определенное заявление по части желательности прекращения пропуска добровольцев через соседние с Испанией страны, Италия отнеслась отрицательно как к пропуску крупных партий русских добровольцев через свою территорию, так и к предоставлению им возможности отправляться в Кадикс или Севилью на тех судах, на которых она отправляет Вам свою помощь.

Единственно, что удалось достигнуть Вашему посланнику, это предоставление индивидуальных виз тем русским, которые направляются в Испанию через Геную как из Франции, так и из Югославии.

Поэтому для осуществления более широкой отправки из Югославии и Болгарии необходимо заручиться помощью Германии. Для этого могут быть приняты два выхода: или же посадка этих добровольцев на какое-нибудь германское судно или пароход в Бок Котторской (Югославский берег Адриатического моря) или в Варне, или же отправление их через Германию.

Как я Вам отмечал при наших разговорах, состояние финансовых возможностей у наших добровольцев чрезвычайно ограничено. Если еще добровольцы, находящиеся во Франции, частично смогут иметь небольшие деньги для проезда через Биариц и даже через Геную, то добровольцы, находящиеся в Югославии или Болгарии, только в самых исключительных случаях смогут найти средства для оплаты всего пути до Испании.

Поэтому наша просьба к Вам, чтобы испанский поверенный в делах в Берлине попросил бы у германского правительства принципиальное согласие на даровую перевозку морем из Каттаров в Испанию или через Германию.

Кроме того, было бы желательно обратиться к германскому посланнику в (неразб. — Сост.) и просить его снестись с Берлином, чтобы германское правительство или предоставило бы возможность русским добровольцам из Югославии и Болгарии погрузиться бесплатно в Бок Котторской на немецкие пароходы или же принять их на германской границе, чтобы дальше добровольцы отправлялись уже иждивением и распоряжением Рейха.

По получении принципиального согласия германского правительства разработкой деталей условий может заняться, полагаю, наш представитель в Берлине, ген. фон-Лампе (Регенсбургер штрассе, 16).

Необходимо также в случае согласия принять наших добровольцев на германо-чехословацкой границе, просить германские власти, чтобы они дали указания консулам Рейха в Софии, Белграде и Загребе визировать паспорта тем русским добровольцам, о которых они будут осведомлены поименно нашими представителями: в Болгарии генералом Абрамовым, а в Югославии — генералом Барбовичем.

Буду очень Вам благодарен за скорый ответ.

Шатилов.

Из материалов на Е.К. Миллера, хранящихся в Центральном Архиве ФСБ России [ 40 ]

начало октября 1937 г.

Первые предложения о поддержке повстанческого движения в Советской России я получил в 1921 г., когда я был в Париже главноуполномоченным генерала Врангеля.

Ко мне пришел ген. Глазенап, по его словам, имевший какие-то связи с французским правительством, и доложил, что после развала Северо-Западной армии генерала Юденича в Латвии, в приграничном с СССР районе остались довольно многочисленные группы офицеров и солдат, с которыми он состоит в тайной связи, которые ему верят и которых он может в кратчайший срок двинуть через границу, поднять восстание среди местного населения и через три недели он будет в Петербурге — эти его конкретные утверждения я помню хорошо — если ему будет оказана необходимая для этого денежная поддержка: сумма определялась в несколько десятков тысяч франков (точно не помню цифры). На сделанный мною по этому поводу доклад генералу Врангелю я получил указание ни в какие разговоры с ген. Глазенапом не вступать, что и было мною исполнено.

Около того же времени, м. б. несколько раньше, ко мне обратился с аналогичным предложением ген. (неразборчиво. — Сост.) то ли еще кто-то, проживавший в Берлине: подобрать остатки армии ген. Юденича, разбросанные в лимитрофах, и, перебросив их через границу, поднять восстание против Советской власти. С дивизией на Петербург, да еще в такой короткий срок, как у Глазенапа, разговору не было. Ген. (неразборчиво. — Сост.) не было дано определенного ответа, но было указано держать связь с полковником Ливеном, проживавшим в то время тоже в Берлине, которому и поручено было наблюдение за деятельностью ген. (неразборчиво. — Сост.). Если мне не изменяет память, ему оказали небольшой кредит. Во что вылились действия ген. (неразборчиво. — Сост.), я не знаю, но вскоре после моего приезда в Югославию для занятия должности начальника Штаба ген. Врангеля (конец апреля 1922 г.) я узнал, что ген. (неразборчиво. — Сост.) приказом ген. Врангеля исключен из армии, по частным слухам, он из Берлина и не выезжал.

В бытность мою начальником Штаба у ген. Врангеля (апрель 1922 — июль 1923) я вполне усвоил его точку зрения, вынесенную примерно в 1920 и 1921 годах на такие выступл