Царское Село. 22 августа 1915 г.

Мой родной, любимый!

Не нахожу слов, чтобы выразить тебе все, чем наполнено сердце. — Я жажду сжать тебя в своих объятиях и шептать слова любви и ободряющей ласки. — Так тяжело отпускать тебя совершенно одного, но Бог очень близок к тебе, больше чем когда-либо! — Ты вынес один, с решимостью и стойкостью, тяжкую борьбу ради родины и престола. — Никогда не видали они раньше в тебе такой решимости, и это не может остаться бесплодным.

Не беспокойся о том, что остается позади. Необходимо быть строгим и прекратить все сразу. — Дружок, я здесь, не смейся над своей глупой, старой женушкой, но на мне надеты невидимые “брюки”, и я смогу заставить старика быть энергичным. Говори мне, что делать, пользуйся мной, если я могу быть полезной. В такие времена Господь мне подает силу, потому что наши души борются за правое дело против зла. — Это все гораздо глубже, чем кажется на глаз. Мы, которым дано видеть все с другой стороны, видим, в чем состоит и что означает эта борьба. — Ты, наконец, показываешь себя Государем, настоящим самодержцем, без которого Россия не может существовать! — Если бы ты пошел на уступки в этих разнообразных вопросах, они бы еще больше вытянули из тебя. — Единственное спасение в твоей твердости. — Я знаю, чего тебе это стоит, и ужасно за тебя страдаю. Прости меня, — умоляю, мой ангел, — что не оставляла тебя в покое и приставала к тебе так много! Но я слишком хорошо знала твой исключительно мягкий характер, и тебе пришлось преодолеть его на этот раз и победить, одному против всех. — Это будет славная страница твоего царствования и истории России — вся история этих недель и дней. Бог, который справедлив и около тебя, спасет твою страну и престол через твою твердость. — Редко кто выдерживал более тяжкую борьбу, чем твоя, — она будет увенчана успехом, только верь этому. Твоя вера была испытана, и ты остался твердым, как скала, за это ты будешь благословен. Бог помазал тебя на коронации, поставил тебя на твое место, и ты исполнил свой долг. Будь в этом твердо уверен: Он не забывает Своего Помазанника. Молитвы нашего Друга денно и нощно возносятся за тебя к небесам, и Господь их услышит.

Те, которые боятся и не могут понять твоих поступков, убедятся позднее в твоей мудрости. Это начало славы твоего царствования. Он это сказал — и я глубоко этому верю. — Твое солнце восходит, и сегодня оно так ярко светит. И этим утром ты очаруешь всех этих взбалмошных людей, трусов, шумливых, слепых и узких (нечестных, фальшивых). И твой Солнечный Луч появится около тебя, чтобы тебе помочь — твой родной сын. Он тронет все сердца, и они поймут, что ты делаешь, и чего они смели желать — поколебать твой престол, запугивая тебя мрачными внутренними предзнаменованиями! — Надо лишь немного успеха там — и они все переменятся. — Они вернутся домой, на чистый воздух, умы их очистятся, и они унесут в своем сердце образ твой и твоего сына.

Все к лучшему, как говорит наш Друг, худшее позади. — Поговори теперь с военным министром, и он примет энергичные меры, когда это надо будет. Но Хвостов об этом тогда позаботится, если ты его назначишь. Если ты выедешь, я протелеграфирую нашему Другу сегодня вечером, чтобы он особенно думал о тебе. Только поскорее назначь Н. — не надо колебаний, что вредно для дела и для Алексеева тоже, — а решенное дело скорей успокаивает умы, — даже если оно против их желания, — чем это ожидание и неясность и старание на тебя повлиять, — это очень мучительно. Я совершенно разбита и держусь только силою воли: они не должны подумать, что я подавлена и напугана, напротив, я спокойна и тверда.

Какая радость, что мы были вместе на этих святых местах! Твой дорогой батюшка, наверное, особенно за тебя молится!

Дай мне известие, как только можно будет, — теперь Н.П. телеграфирует Ане, пока я не буду уверена, что никто за нами не наблюдает. — Опиши мне твои впечатления, если можешь. Будь твердым до конца, дай мне быть в этом уверенной, иначе я совсем заболею от беспокойства. — Тяжко и больно не быть с тобою, зная что ты переживаешь! Встреча с Н. не будет приятной — ты ему верил, а теперь убеждаешься в правоте того, что наш Друг говорил столько месяцев тому назад, что он неправильно поступает по отношению к тебе, твоей стране и твоей жене. Не из среды народа выходят люди, могущие повредить твоим близким, а Н. с кликой, Гучков, Родзянко, Самарин и т.д.

Спокойной ночи, мой друг, ложись скорее спать, не пей чаю с другими, чтобы не видеть их натянутые лица. — Спи долго и хорошо, тебе нужен покой после этого напряжения, и твоему сердцу нужен отдых. — Да благословит Всемогущий Бог твои начинания, да хранят тебя Его св. ангелы и направляют дела твоих рук!

Я всегда ставлю свечку перед иконой св. Николая в Знамении за тебя — сделаю это и завтра в 3 ч., — а также перед иконой Богородицы. — Ты тогда почувствуешь близость моей души.

Прижимаю тебя с нежностью к моему сердцу, целую и ласкаю тебя без конца, хочется показать тебе всю силу любви моей к тебе, согреть, ободрить, утешить и обрадовать тебя, — укрепить тебя и внушить тебе уверенность в себе. Спи спокойно, мое солнышко, спаситель России! Вспомни последнюю ночь, как нежно мы прижимались друг к другу. Жажду твоих ласк — не могу жить без них. Но со мною дети, а ты — совсем одинок. В следующий раз дам тебе Бэби с собой на некоторое время, чтобы развеселить тебя. Целую тебя без конца и крещу.

Пусть охраняют св. ангелы твой сон! Я возле тебя и с тобой всегда, и ничто нас не разлучит. Твоя женушка

Царское Село. 23 августа 1915 г.

Мой родной, бесценный,

Мои мысли и молитвы полны нежной любви к тебе. Когда я увидала, что ты уезжаешь в мирном и ясном настроении духа, глубокий мир наполнил мою душу (хотя и ужасно грустно). Твое лицо имело такое чудное выражение, как в день отъезда нашего Друга. Бог воистину благословит тебя и твои начинания после одержанной тобой нравственной победы. Как ты спал? Я сразу легла, смертельно усталая и одинокая. Милые девочки предложили мне поочереди спать в соседней комнате, так как я совсем одна в этом этаже, но я их просила этого не делать, я привыкла и не боюсь. Я чувствую твою близость, целую и крещу твою подушку. Спала неважно. Чудное солнечное утро. Три старших девочки пошли к обедне в 9 час., так как Ольга и Татьяна хотят работать в лазарете до 12 1/2 час. Каково настроение окружающих тебя? Твой мир должен отразиться и на них.

Я имела разговор с Н.П. и просила его не обращать внимания на изменчивые настроения Воейкова.

Поезда сегодня весь день ужасно грохочут, вероятно, ветер дует с той стороны, но мне кажется, что этот шум идет из камина (там, где электрическая машина, так как шум продолжается уже очень долго, без перерыва). Колокола звонят, я очень люблю эти звуки, — у меня окна все раскрыты. Я пойду в 11, так как до сих пор сердце не расширено, хотя грудь и сердце болят, и я принимаю много капель. Все тело разбито и ноет. Я просила Боткина позволить Анастасии сидеть на балконе, где 20 градусов на солнце. Это может быть ей только полезным. Уже 10 час., а Бэби еще не появлялся — вероятно, он хорошо выспался.

Он находит, что чем больше ты покажешь свою волю, тем будет лучше, в чем я согласна с ним. Он также одобрил мысль, чтобы ты посылал свои глаза на фабрики, даже если свита мало понимает такие вещи. Важно, чтобы видели, что они присланы тобой, и что не только Дума за всем смотрит.

Прилагаю копии двух телеграмм от нашего Друга. При случае покажи их Н.П., — надо его больше осведомлять относительно нашего Друга, так как он в городе наслышался так много против Него и уже меньше обращает внимания на Его советы. Горем. спрашивал, вернешься ли ты на этой неделе (для роспуска Думы). Я ответила, что еще не можешь решить.

Я с детьми ходила к Знам. в 3 1/4 ч. и поставила очень большую свечу Богородице и св. Николаю, которая будет долго гореть и отнесет мои молитвы за тебя к Престолу Всевышнего. Должна теперь кончать. Да хранит и благословит тебя Бог, и да поможет в твоих начинаниях! Без конца целую все дорогие местечки. Твоя гордая

Еще одно слово “en passant”. Муж Али вернулся и каждый раз высказывается против Брусилова, Келлер тоже, — ты собрал бы мнения и других о нем. Ставка отдала приказание, чтобы все офицеры с немецкими фамилиями, служащие в штабе, были отосланы в армию. Это касается и мужа Али, хотя Пистолькорс имя шведское, и у тебя вряд ли имеется более преданный слуга. По-моему, опять все неправильно сделано. Надо было бы, чтобы каждый генерал деликатно намекнул им вернуться в свои полки, так как им надо побывать на фронте. Все у нас делается так грубо! Я всегда буду тебе все писать, что слышу, так как могу тебе этим быть полезной и предостеречь тебя от несправедливых поступков, — воображаю, что Кусов напишет, чтобы помочь хорошему делу! Сейчас опять лягу, так как очень устала, хотя чувствую себя лучше и настроение бодрое, — я полна веры, мужества, надежды и гордости за моего любимца. Да благословит, сохранит и поможет тебе Господь!

Надеюсь, что Воейк. не говорил тебе той же чепухи, которую он говорил Ане он хотел просить тебя заставить Н. дать тебе честное слово, что не остановится в Москве. Воейков — трус и дурак. Можно подумать, что ты завидуешь Н. или боишься его. Уверяю тебя, что я жажду показать всем этим трусам свои бессмертные штаны! Если Павел захочет меня повидать, могу я ему сказать, что ты в следующий раз возьмешь его с собой? Это его тронет и наведет его мысли на правильный путь; он, наверное, придет. Телеграфируй так: “согласен” (насчет Крупенского) или “не согласен”, “скажи Павлу” или “не говори Павлу”, я пойму. Скажи “бойзи”, что его дама с нежною любовью вспоминает его.

Понюхай это письмо.

Ц.С. 24 августа 1915 г.

Мой любимый,

Слава Богу, что все сделано и что заседание прошло благополучно — это такое облегчение! — Христос с тобой, мой ангел, да благословит он твои начинания и увенчает их успехом и победой, внешней и внутренней! Как меня взволновала и обрадовала телеграмма ...из Царской ставки! Я сохранила конверт, как воспоминание об этом памятном дне. Бэби очень счастлив и заинтересован всем, Аня тоже сразу перекрестилась. Я тотчас же вызвала Нини к телефону, чтобы успокоить ее, что все сошло хорошо. Ее мать и Елена были у нее, и я знала, что это их всех успокоит.

Да хранит тебя Господь, мое сокровище, — ужасно скучаю без тебя, да и не может быть, ты знаешь, иначе; прижимаю тебя крепко к своему сердцу и осыпаю поцелуями. Благословляю и молюсь постоянно за тебя. Навсегда твоя старая

Элла молится за тебя — она этим постом поедет в Оптину пустынь. Вот еще одна несправедливость, о которой рассказывали мне вернувшийся с фронта Таубе, кн. Гедройц и наш молодой доктор. — Только что вышло распоряжение, что доктора могут получать только 3 военн. награды, что очень несправедливо, так как они постоянно подвергаются опасности, — и до сих пор многие получали награды. — Таубе находит совершенно неправильным, чтобы люди, служащие в интендантстве, получали бы то же, что получают на фронте. — Доктора и санитары — настоящие герои, их часто убивают; солдаты ложатся ничком, а эти ходят на виду неприятеля и выносят раненых под огнем.

Мой маленький доктор Матушкин 21-го С.с. полка опять командовал ротой. Нельзя достаточно наградить тех, которые работают под огнем! — Один из твоих молодых кирасир, совсем молоденький мальчик, похожий на Минквиц, был ранен офицером Гессенского резервного полка. Как грустно об этом слышать! Теперь я буду многое узнавать и передавать тебе.

Жажду иметь известия от тебя насчет фронта!

Да поможет тебе Господь!

Теперь пойдут сплетни.

24 августа 1915 г. Среда.

Извини, что пристаю к тебе, — это только слух, но лучше о нем знать.

Ц.С. 25 авг. 1915 г.

Мой любимый,

Теперь начинаются (с завтрашнего дня) постные дни, так что надо было объявить о переменах и молебнах раньше. Это большая ошибка, что все совпадает. Извини, что так тебе говорю. — Тот, кто посоветовал тебе отложить опубликование перемены, был неправ. — Ничего не значит, что Н. еще там, потому что известно, что ты работаешь с Алексеевым. Это был плохой совет — это показывает, до чего известная партия против этого. — Чем скорее будет официально все объявлено, тем спокойнее будет настроение. Все волнуются в ожидании новостей, которые задерживаются. Такое ложное положение всегда очень скверно. Только трусы, как Воейков и Фред., могли тебе это предложить, так как они думают об Н. больше, чем о тебе. Неправильно держать это в тайне, никто не думает о войсках, которые жаждут узнать радостную новость. — Я вижу, что присутствие моих “черных брюк” в ставке необходимо — такие там идиоты. И как раз так удачно складывалось, что после торжеств начинался пост и молитвы о твоем успехе! Но приходит вторник и ничего нового. Я сегодня утром с отчаяния телеграфировала тебе, но вот уже 7 часов, а ответа нет. — Мария, А. и я ходили в Екат. соб., а оттуда в лазарет, где я говорила с ранеными. Мы завтракаем и обедаем наверху. — Дождь и темнота действуют на меня удручающе. — У Бэби боли утихли, и он хорошо спал утром.

Мое солнышко, я так скучаю без тебя, но рада, что ты уехал. Министры могут по очереди приезжать к тебе с докладами — это их тоже освежит. — Надеюсь, что ты хорошо спишь. Не забудь телеграфировать Джоржи и др., когда наконец, все официально объявится. До свидания, мое сокровище, благословляю и целую тебя без конца, каждое дорогое, милое местечко!

Навсегда, дорогой Ники, твоя старая

Ставка. 25 августа 1915 г.

Моя возлюбленная душка-Солнышко,

Все утро этого памятного дня 23 августа, прибывши сюда, я много молился и без конца перечитывал твое первое письмо. Чем больше приближался момент нашей встречи, тем больше мира воцарялось в моей душе.

Н. вошел с доброй бодрой улыбкой и просто спросил, когда я прикажу ему уехать. Я таким же манером ответил, что он может остаться на 2 дня; потом мы поговорили о вопросах, касающихся военных операций, о некоторых генералах и пр., и это было все.

В следующие дни за завтраком и обедом он был очень словоохотлив и в хорошем расположении духа, в каком мы его редко видели в течение многих месяцев. Пет. тоже, но выражение лица его адъютантов было самое мрачное — это было даже забавно.

Я должен отдать справедливость моим господам, начиная со старого Фр. — они держали себя хорошо, и я не слышал ни одной диссонирующей нотки, ни одного слова, к которому можно было бы придраться.

Начинается новая чистая страница, и что на ней будет написано, один Бог Всемогущий ведает!

Я подписал мой первый приказ и прибавил несколько слов довольно-таки дрожащей рукой!

И Джоржи и бельгийский король ответили на мою телеграмму, в которой я извещал о переменах у нас — и так скоро!

Почему бы не повидать Крупенского — он надежный человек и, может быть, расскажет тебе стоящие вещи.

Подумай, женушка моя; не прийти ли тебе на помощь к муженьку, когда он отсутствует? Какая жалость, что ты не исполняла этой обязанности давно уже, или хотя бы во время войны!

Я не знаю более приятного чувства, как гордиться тобой, как я гордился все эти последние месяцы, когда ты неустанно докучала мне, заклиная быть твердым и держаться своего мнения.

Мы только что кончили играть в домино, как я получил через Алексеева телеграмму от Иванова, сообщившего, что сегодня наша 11-я армия (Щербачева) в Галиции атаковала две германских дивизии (3-ю гвард. и 48-ю пех.) с тем результатом, что было взято свыше 150 офицеров и 7000 солдат, 30 орудий и много пулеметов.

И это случилось сейчас же после того, как наши войска узнали о том, что я взял на себя верховное командование. Это воистину Божья милость, и какая скорая!

Ну, я должен кончать, уже поздно, и мне пора спать.

Благослови тебя Бог, мое возлюбленное сокровище, мой Солнечный Луч! Нежно, нежно целую тебя и дорогих детей.

Всегда твой старый муженек

Передай А. мой теплый привет.

Ц.С. 26-го авг. 1915 г.

Мой родной, бесценный,

Я пишу в верхней угловой комнате. M-r Жильяр читает Алексею вслух. — Ольга и Татьяна сегодня днем в городе. — О, мой дорогой, было так приятно прочесть известие сегодня утром в газетах, и мое сердце невыразимо радовалось! — Мы с Марией пошли к обедне в верхнюю церковь, Анастасия пришла к молебну. — Батюшка прекрасно говорил. Я хотела бы, чтобы побольше людей из города его послушали. — Это было бы им очень полезно, так как он очень хорошо коснулся внутренних вопросов. — Сердцем и душою я молюсь за тебя, мое сокровище! — Служба продолжалась от 10 1/2 до 12 1/2. — Затем мы зашли к Ане, чтобы повидаться с милой Лили, вернувшейся из церкви. — Она разыскивала свою мать, которая ездила на фронт и искала тело своего убитого мужа. — Она уже не могла добраться до Бреста, потому что германцы находились в 18 верстах от того места, где она была. Мищенко пригласил ее к завтраку — представь себе, она одна среди 50 офицеров! Она переночевала у Ани и уезжает сегодня к сыну: от мужа у нее никаких известий. — Мы завтракали, пили чай и обедать будем здесь наверху. — Я прокатилась немного в полуоткрытом автомобиле с Аней и Марией, чтобы немного подышать воздухом — совсем сентябрьская погода. — В 6 час. придет Костя, а затем я пойду в церковь — такое утешение молиться со всеми за моего ненаглядного!

Хорошие известия от Иванова — настоящее благословение для начала твоей работы. Помоги тебе Бог, мое сокровище! Все теперь кажется пустяком, такая радость царит в душе. — Я с воскресенья не имею известий от старика. — Самарин все продолжает интриговать против меня. Надеюсь в скором времени составить для тебя список подходящих имен и уверена, что найду ему преемника до того, как он успеет еще навредить. — Как поживают иностранцы? Завтра увижу Бьюкенена, так как он мне опять принесет свыше 100000 р. из Англии.

Царское Село. 27 авг. 1915 г.

Мой родной, любимый,

Интересно, получаешь ли ты мои письма каждый день? Жаль, что ты так далеко, и проходящие теперь воинские поезда задерживают движение. Опять только 8 градусов, но солнце как будто собирается выглянуть. Удается ли тебе каждый день делать прогулку, или ты слишком занят? Бэби спал очень хорошо, просыпался только два раза на минутку, и рука гораздо меньше болит, к счастью; ушиба не видно, только опухоль, так что, я думаю, завтра он сможет одеться. Когда он нездоров, я гораздо больше его вижу, а это большая радость для меня (конечно, если он не страдает, что хуже всего).

Ольга и Татьяна вернулись из города после 7 час., так что я пошла в нижнюю церковь с Марией от 6 1/2 до 8 час. Сегодня утром я с двумя младшими пойду в верхнюю церковь в 10 1/2 час., а другие пойдут к службе вниз до 9 час.

Будет ли у тебя время нацарапать хоть строчку? Мы не получаем известий, так как я предложила Н.П. не писать и не телеграфировать пока, в течение некоторого времени, после этой некрасивой истории в ставке.

Интересно, каковы новости? Вели им посылать мне опять телеграммы, прошу тебя, мой друг. Дорогой Бэби встал, наполовину одет, завтракал с нами за столом и играл с мальчиками. Он сегодня не хочет выходить, говорит, что чувствует еще маленькую слабость, а завтра выйдет. Он тебе не писал, потому что не мог держать бумагу левой рукой. Мы опять будем обедать наверху — там уютно и не так пусто без тебя, как внизу.

Ну, вот, сегодня утром я пошла с двумя младшими к обедне и молебну в 10 1/2 час. Читались чудные молитвы за тебя Богородице и св. Серафиму. Оттуда мы пошли в наш лазарет. Все были на молебне в маленьком пещерном храме, так что и мы опять пошли. А сейчас в 6 1/2 час. идем ко всенощной. Я очень надеюсь причаститься в субботу, многие солдаты тоже пойдут, так что, дружок, прости меня, если я чем-либо огорчила или рассердила тебя, и за то, что так приставала к тебе все эти трудные недели. Я тебе протелеграфирую, если наверное буду причащаться, и ты тогда помолись за меня, как и я за тебя. Ведь все эти посты, церковные службы, ежедневные молебны — отчасти для тебя, а св. причастие будет особым благословением, и я буду чувствовать твою близость, мой дорогой ангел, мой муженек.

Посылаю тебе прелестную телеграмму от Володи, — я хочу, чтобы ты ее прочел.

Павел пил у меня чай, — он очень спокоен и мил. Говорил о себе, и я ему передала то, о чем мы говорили, что ты надеешься взять его с собой, и посылать его по поручениям. Он ни в каком случае не хочет быть назойливым или выскочкой, но жаждет тебе служить, не хочет приставать к тебе с письмом и просит меня тебе все это передать. Может быть, ты захочешь послать его в какой-нибудь армейский корпус под начальством хорошего генерала, — он на все согласен и полон самых лучших намерений. Обдумай и поговори с Алексеевым, а затем дай мне знать, пожалуйста. Мы говорили с ним о Дмитрии — не повторяй ему этого это его ужасно мучает и он очень недоволен тем, что тот навсегда застрял в ставке, и находит, что он ни за что не должен оставаться там, так как это вредно для него, портит его, и он чувствует себя там очень важной персоной. Павел очень недоволен, что он теперь приехал, и огорчен тем, что ты не осадил его раньше, вместо того, чтобы позволять ему вмешиваться в дела, которых он совсем не понимает.

Лучше всего, если он вернется в полк, мундир которого имеет честь носить и в котором служит.

Павел находит, что кавалергардам надо дать нового командира, так как раны теперешнего не заживают. Он все получил, все сделал, что мог, а полк не может оставаться без настоящего командира, с одними только юнцами. Он говорит, что можно назначить кого-нибудь хорошего с фронта, все равно, кто он, только бы был хорошим, — так что ты, м.б., и это обсудишь с Алексеевым (не с Дмитрием)?

Бьюкенен мне опять принес больше 100000 р. Он тебе желает всякого успеха. Не может больше выносить города, говорит, что очень трудно достать дрова. Он хочет уже теперь всем запастись, ждет уже два месяца, а теперь узнал, что ничего не прибудет. Следовало бы сделать заранее большие запасы, так как у нас масса беженцев, которые будут страдать от голода и холода. О, через какие мучения они проходят! Масса народу умирает по дороге, сбивается с пути, и всюду подбирают заблудившихся детей. Теперь я должна уезжать. Благословляю и целую тебя 1000 раз, очень, очень нежно, с горячей любовью!

Навсегда твоя старая

Когда же, наконец, закроют Думу? Почему твое присутствие для этого необходимо? То, что эти дураки так нападают на военную цензуру, только доказывает, насколько она необходима.

Сердечный привет Н.П.

Могилев. 27 авг. 1915 г.

Душка моя, бесценное Солнышко,

Сердечное спасибо за 2 твоих милых письма. Сколько времени проходит, пока они дойдут! Поезда ходят очень неаккуратно из-за колоссальной работы на линиях. С военной точки зрения, это одно из величайших наших затруднений.

Войска, военные материалы, провиант идут в одном направлении, а эвакуация и в особенности эти несчастные “беженцы” — в противоположном!

Нет возможности удержать этих бедных людей от оставления своих жилищ пред лицом наступающего неприятеля, так как никто не хочет рисковать, оставаясь в руках германцев или австрийцев. Кому не находится места в поездах, те идут или едут по дорогам, и так как наступают холода, то это паломничество становится страшно тяжелым; очень сильно страдают дети, и многие из них, к сожалению, умирают на дороге.

Все местные власти и члены разных комитетов трудятся и делают все, что могут, — я знаю это; но они откровенно сознаются, что всего не могут сделать. Мучительно думать, сколько неожиданных страданий принесла с собой война, не считая обычных бедствий, которые она всегда приносит!

И все же это должно кончиться когда-нибудь!!!

Не могу тебе передать, до чего я доволен ген. Алексеевым, Какой он добросовестный, умный и скромный человек, и какой работник!

Нo я боюсь, что наскучил тебе этой сухой темой. Спасибо за пересланное письмо мне Н. — я думаю, он искренен и писал то, что думает. Во всяком случае, оно весьма любопытно, ибо показывает, что иногда у него бывает собственное мнение, не зависящее от того, что думают окружающие.

Теперь я каждый день видаю Митю Ден. — Вид у него вполне здоровый, ходит он прилично, но ему нечего делать, и он отчаянно скучает после деятельной жизни в Черном море. Ему хочется получить какую-нибудь работу около нас. И старик предложил: не поставить ли его во главе нашего гаража вместо толстяка Орлова? Что ты об этом думаешь? Я нахожу, что это хорошая мысль.

Лесок, в котором стоял наш поезд, очень уютен, но благодаря дождям там стало сыро, даже в вагонах; поэтому, чтоб быть поближе к моему штабу и жить в доме, я решил, что лучше и проще всего будет переехать в город. Здание старое, но вполне удобное, с садиком и очаровательным видом на Днепр и далекую окрестность — положительно Киев в миниатюре.

Н. обычно приглашал иностранцев к обеду, и я намерен продолжать этот обычай. Нас всего 20 человек за столом в поместительной столовой.

В последние два утра, по прибытии в город, я принимал перед докладом дворянство и высших чинов администрации. Теперь официальная часть моего пребывания кончена. Я два раза ездил в автомобиле на ту сторону реки — прелестная, симпатичная лесистая местность и прекрасные дороги. Дурное настроение Дмитрия совершенно рассеялось — я имею в виду то, в котором он находился в тот день в Царском. Теперь он дежурит, меняясь с Н.П. и. Дм. Шерем. Он просил меня передать тебе поклон — он опять стал таким, как всегда.

Эти три дня я пощусь и постараюсь сходить в церковь до воскресенья. Прощай, моя драгоценная женушка, мой Солнечный Луч. Горячо целую тебя и дорогих детей. Благослови тебя Бог!

Всегда твой старый муженек

Только что пришло твое милое письмо. Тысяча благодарностей! Рад, что ты спокойна!

Царское Село. 28 авг. 1915 г.

Мой любимый, дорогой Ники,

Как мне благодарить тебя за твое дорогое письмо, которое было для меня таким радостным сюрпризом! Я его уже несколько раз перечла и целовала дорогие строчки. Ты написал 25-го, а я получила письмо 27-го, перед обедом.

Все нас очень заинтересовало. Дети и Аня внимательно слушали, когда я прочла им вслух некоторые выдержки. Сознание, что ты в мирном настроении, наполняет благодарной радостью наши сердца. Бог тебе посылает награду за твои великие начинания. На тебя легла новая ответственность, особенно близкая твоему сердцу, — ты ведь так любишь и понимаешь все военное. А проявленная тобою твердость должна принести благословение и успех.

О, мой друг, я так тронута, что ты просишь моей помощи, я всегда готова все сделать для тебя, но не люблю вмешиваться непрошенно, только здесь я чувствовала, что слишком много было поставлено на карту!

Яркий солнечный день, 18 градусов на солнце — и холодный ветерок, вообще этим летом странная погода.

Конечно, гораздо благоразумнее, что ты перебрался в губернаторский дом, раз в лесу сыро — здесь и штаб у тебя под рукой, хотя все же скучно, верно, тебе быть в городе. Не переедешь ли ты поближе, как это предлагал В.? Тогда ты мог бы легче приезжать сюда, если понадобится, или министры могли бы приезжать к тебе, это же еще дальше, чем Барановичи, не правда ли? — и ты мог бы скорее добираться до Пскова и армии. Мы все опять собираемся в церковь — старшие рано, а мы в 10 1/2, а затем в лазарет, если батюшка не будет говорить проповеди; он вчера опять говорил — и очень хорошо. Затем в 2 ч. мы пойдем на крестины сына прапорщика Кобба, я крестила его первого ребенка в прошлом году (он был нашим раненым, а потом служил в поезде Марии), — Мария и Яковлев (б. улан, комендант ее поезда) будут крестить мальчика в нижней лазаретной церкви. Георгий встретил поезд и роздал медали сестрам. Я уверена, что Шуленб. будет в отчаянии, так как они тоже были под огнем в прошлом году.

Затем мы поедем кататься и заглянем в домик, где живет жена нашего Друга со своими девочками, которых она привезла для учения. Потом Шуленбург в 5 3/4 церковь – Горем. в 7 3/4 — до своего заседания.

У нас в госпитале лежат 3 Татьяниных улана, и четвертый в Большом Дворце там опять 25 свободных мест, к счастью.

Надеюсь, что я не привожу тебя в ярость своими газетными вырезками — верны эти морские сообщения, или нет? Я их вырезала.

Мы сделали прекрасную прогулку, погода была чудная, души наши пели, — это, наверное, означает хорошие известия. В деревне около Павловской фермы мы остановились у лавки и купили 2 банки земляничного и брусничного варенья. Затем встретили человека с грибами и купили их для Ани. Мы ехали вдоль опушки Павловского парка. Такая погода — истинное удовольствие. Мы пьем чай на балконе и тоскуем по тебе, мой дорогой ангел. Жена Гр. шлет тебе привет и молится архангелу Михаилу, чтоб он был с тобой. Она говорит, что Он не мог успокоиться и страшно волновался, пока ты не уехал. Он думает, что было бы хорошо отправить на войну некоторые категории арестантов. Я думаю, что для некоторых — неопасных арестантов — это было бы нравственным спасением. Я могу намекнуть об этом старику, чтоб он подумал, как это осуществить.

В половине восьмого он придет, и мне надо до его прихода отправить это письмо.

Теперь — общая исповедь, так что батюшка просил нас прийти в верхнюю церковь, там будет масса солдат. И завтра утром мы будем со всеми там же. Все дети и Бэби придут тоже. Ах, как бы мне хотелось, чтоб и ты был там, но я знаю, что в сердцах и мыслях наших ты там будешь! Еще раз прости меня, мое солнышко. Бог да благословит и защитит тебя от всякого зла и поможет тебе во всем! Завтра день камня!

Целую тебя без конца, с глубочайшей любовью и преданностью. Навсегда твоя

Бэби надеется завтра написать. Он похудел и побледнел. Весь день был на воздухе. Спал сегодня до десяти с четвертью, очень весел и счастлив, что будет причащаться с нами.

Очень мила фотография, где ты снят во время купания. Несколько слов от Ани тебе, и от меня Н.П.

Царское Село. 28 августа 1915 г.

Любимый,

Государственный Совет может завтра покончить с вопросом о беженцах. Милому старому Горем. отрадно будет повидать тебя — он такой милый!

Только что вернулась с общей исповеди — страшно трогательно и умилительно, и все очень горячо молились за тебя.

Я должна поспешить с отправкой этого письма. Благословляю и целую тебя без конца, постоянно молюсь за тебя, — так радостно на душе все эти дни, чувствую, что Бог вблизи тебя, мой ненаглядный.

Навсегда твоя

Царское Село. 29 августа 1915 г.

Мой любимый,

Пусть М. Ден пока будет во главе гаража, позднее можно будет ему найти опять место во флоте, так как он любит и понимает это дело.

Мы сегодня вечером в церковь не пойдем, потому что устали, ежедневные службы 2 раза в день за последние 4 дня были очень длинные, но такие чудные! Сегодня день нашего камня.

Я приняла m-me Парецкую, она много о тебе говорила. На зиму она опять переедет в город. Я дала ей нашу группу и сказала, что дам тебе подписать, когда ты вернешься.

Каковы твои планы? Сегодня неделя, как ты уехал, и как изменилось настроение с тех пор — мир, доверие и “свежее, новое начало”! Да, кстати, не велишь ли ты скорее судить Ковенского коменданта Григорьева? Производит очень дурное впечатление, что он гуляет на свободе, когда все знают, что он сдал и покинул крепость (Шуленбург мне об этом намекнул, и еще другую вещь про Семеновцев факт, а не сплетни, Усов, которому он может верить, передал ему это со слезами они просто бежали, поэтому Преображенцы понесли такие потери. Найди им хорошего, храброго командира). Я надеюсь, ты не сердишься за то, что я тебе все это пишу — эти сведения могут быть тебе полезны, ты можешь все разузнать и произвести чистку. Много прекрасных, храбрых юнцов осталось без наград, а высокопоставленные в тылу получили ордена — Алексеев не в состоянии все это делать, а мой слабый ум придумал: не назначить ли специально несколько человек, которые просматривали бы все эти огромные наградные списки и наблюдали за тем, чтобы не совершалось несправедливости? — В случае (я совсем не знаю, одобряешь ли ты Нейдгардта), если ты его назначишь, и он тебе представится, поговори с ним решительно и откровенно. Смотри, чтобы он не пошел по стопам Джунк. Ты с самого начала объясни ему положение нашего Друга, чтобы он не смел поступать как Щерб., Сам. Дай ему понять, что преследуя нашего Друга или позволяя клеветать на Него, он этим действует прямо против нас. Ты можешь подействовать на его самолюбие. И запрети это немилосердное преследование баронов!

Дорогой, не забудь рассылать свитских (второе мое перо высохло) по разным фабрикам от твоего имени, — пожалуйста, сделай это. Это произведет превосходное впечатление и докажет, что ты за всем наблюдаешь, а не одна только Дума сует свой нос во все.

До свидания, дружок, храни тебя Господь! Целую без конца, крепко прижимаю тебя к груди с безграничной нежностью. Навеки твоя старая

Привет старику и Н.П. — Извини за ужасный почерк, но я страшно спешу, и перо неважное. — Если ты можешь найти место для Павла на фронте, то было бы очень хорошо. Тебе он не будет надоедать, раз будет под начальством хорошего, умного генерала.

Выяснена ли история Безобразова?

Царское Село. 30 августа 1915 г.

Мой любимый, дорогой,

Снова дивное солнечное утро со свежим ветерком — так ценишь хорошую погодy после этих серых дней и мрака! Я по утрам с жадностью набрасываюсь на “Новое время”. Слава Богу, ежедневно приходится читать добрые вести о наших славных войсках. Так отрадно, что со времени твоего приезда Бог действительно даровал через тебя свое благословение войскам! С какой обновленной энергией они сражаются! — Если бы только можно было сказать то же о внутренних делах! Следовало бы отделаться от Гучкова, но только как, — вот в чем вопрос. Военное время — нельзя ли выудить что-нибудь, на основании чего его можно было бы засадить? Он добивается анархии — он против нашей династии, которая, как говорит наш Друг, под защитою Господа Бога. Ведь омерзительно видеть его игру, речи и подпольную работу. В четверг в Думе будут внесены их запросы, к счастью — с опозданием на неделю, — нельзя ли было бы заранее прикрыть Думу? Только не сменяй старика сейчас, позже можешь, когда тебе только заблагорассудится. Горемыкин, а также Андрон. и Хвостов согласны с тем, что это значило бы играть им на руку. Им невыносима твоя непоколебимость. Так как они поклялись держать тебя в своих руках, то теперь ты уж держись в том же духе.

Приняла m-me Ридигер, вдову одного из Грузинских офицеров. Он похоронен в Бромберге. Я попросила ее присматривать за моей санаторией в Массандре.

Максимович нашел госпитали в хорошем виде, но атмосфера там такова, что нужна строгая рука для поддержания порядка. Он находит, что Юсупова следовало бы вернуть туда, а не позволять ему торчать здесь, с чем я вполне согласна.

Боткин рассказал мне, как Гординский (Анин друг), возвращаясь с юга, куда он ездил повидаться с своей матерью, в поезде услыхал разговор двух господ, говоривших обо мне мерзости. Он дал обоим пощечины и сказал им, что они вольны жаловаться, если им угодно, но что он исполнил свой долг и что он точно так же поступит со всяким, кто осмелится так говорить. Разумеется, они были вынуждены замолчать. — Необходима энергия и смелость, и тогда все будет хорошо. Беспокоюсь, что от тебя нет телеграммы. Получил ли ты мою ночную относительно “хвоста” — Христова? Он на нее произвел прекрасное впечатление; и мне хотелось бы, чтобы ты прочитал мое письмо прежде, чем порешишь с Горемыкиным. Получил ли ты оба моих письма в субботу? — Ты слишком далеко, — невозможно в скорый срок добиться от тебя желаемого.

Только поскорее прикрой Думу — раньше, чем они успеют сделать свои вопросы. Будь и впредь так же энергичен!

Максимович был в восторге. Я многое рассказала Боткину, чтобы заставить его кое-что понять, так как он не всегда таков, каким я бы хотела его видеть. Он увидел, что мне все известно, и мне удалось ему объяснить многое, что он не вполне понимал. Я говорю вовсю, — необходимо всех встряхнуть и показать, как им следует думать и поступать.

Можешь ли ты передать или переслать прилагаемое письмо с твоим слугой Н.П.? Только не через Дмитрия, так как он станет делать свои замечания по поводу того, что мы пишем. Тебя позабавит, как Анастасия ему пишет. — Прилагаю прошение нашего Друга, напиши сверху свою резолюцию. Мне кажется, что эту просьбу вполне возможно удовлетворить.

Аэропланы летают над головой, я лежу, отдыхаю перед обедом. — Если есть что-нибудь интересное, то нельзя ли твоей матушке и мне получать известия с вечера, так как уж очень долго дожидаться до следующего утра? — Сейчас должна кончить.

Прощай, да благословит тебя Господь, мой ненаглядный, мой солнечный свет, жизнь моя! Очень по тебе тоскую. Шлю тебе бесконечное число поцелуев. Навеки твоя женушка

Пожалуйста, ответь поскорее.

Царское Село. 31 августа 1915 г.

Мой милый, любимый,

Снова солнечный день — я нахожу погоду идеальной, но Ольга зябнет. Правда, что “le fond de 1'air” свежий. — Я рада, что у тебя была хорошая беседа со “Старцем”, как наш Друг называет Горемыкина. Я полагаю, что твои слова о том, что ты решение откладываешь до своего возвращения, касаются вопроса о смене министра внутренних дел. Как было бы хорошо, если бы ты мог повидать Хвостова, обстоятельно с ним побеседовать и увидеть, произведет ли он на тебя то же благоприятное, честное, лояльное, энергическое впечатление, как на Аню! — Но Дума, надеюсь, немедленно будет распущена.

Я уверена, что ты чувствуешь себя более одиноко с тех пор, как покинул поезд. Быть одному в доме за завтраком и за чаем должно быть тоскливо. Не собираешься ли ты переехать куда-нибудь сюда поближе? И приблизительно когда ты рассчитываешь заглянуть сюда? Тебе, несомненно, трудно это заранее сказать, но я спрашиваю об этом, имея в виду смену Щербатова, а также необходимость “щелкнуть” министров. Отношение к старику, а также подлость их меня глубоко возмущают. — Я была сегодня утром у Знамения с моими свечами. Там я захватила А., и мы отправились в Красный Крест. Она посидела часок с своим другом, покуда я обошла оба дома. Радость офицеров по поводу того, что ты принял на себя командование, безгранична, и так же безгранична вера в успех. Гротен выглядит хорошо, но бледен. Затем я отправилась в наш лазарет и посидела в нескольких палатах. После завтрака у меня был прием. Затем я пошла к А., чтобы повидать Алиного мужа, который завтра возвращается на фронт, а она с детьми в город. — Мы славно покатались, — завтракали и пили чай на балконе. Сейчас Бэби просит, чтобы я взяла его с собой к Ане повидаться с Ириной Т. и с Ритой X. Но я не собираюсь там засиживаться. По возвращении оттуда закончу это письмо.

Ну, вот, посидела там 20 минут, а затем пошла помолиться и поставить за тебя свечки, мое сокровище, мой солнечный свет. “Говорят”, что ты вернешься 4-го — на совещание министров. Снова аэропланы с шумом кружатся над головой.

Бэби написал свое письмо совершенно самостоятельно. Он только справлялся у Петра Васильевича относительно правописания, когда оно его затрудняло.

Жена Гр. поспешно уехала, в надежде еще застать сына — она теперь так опасается за жизнь Гр. — Прощай, мой ангел. Бог да благословит и защитит тебя, и да дарует он тебе свою помощь во всех твоих делах!

Нежнейшие поцелуи, родной мой Ники, шлет тебе твоя старая

Как хорошо, что ты виделся с Келлером! Для него, несомненно, это было большой радостью!

Могилев 31 августа 1915 г

Моя бесценная душка-женушка,

Как я благодарен тебе за твои милые письма! В моем одиночестве они являются единственным моим утешением, и я с нетерпением жду их прибытия, но никогда не знаю, когда они могут прийти.

В дни поста я каждый день бывал в церкви — либо утром, либо вечером, а кроме того был занят с Алексеевым, так что у меня мало оставалось времени для писем, и я, разумеется, запускал и свои обычные бумаги.

Здесь я выхожу только раз в послеобеденное время, хотя тут есть крохотный сад, прилегающий к губернаторскому дому, залитый солнцем и живописно расположенный.

Теперь он уехал в Смоленск. Вчера сюда прибыл Кирилл. Я очень рад был повидать славного Келлера, который явился неожиданно и в тот же вечер уехал к своему кавалерийскому корпусу. К сожалению, я не мог дольше побеседовать с ним, так как в то же утро прибыл старик Горем. — день был воскресный — я принимал старика после завтрака, — но, по крайней мере, разговаривал с К. через стол, и все слушали интересные вещи, которые он рассказывал.

Он просил передать тебе свое глубочайшее уважение и признательность. Я рад, что и Алексеев о нем высокого мнения. — Как вижу, ты находишь, что Могилев чересчур далеко от дома; если помнишь, я тоже так думал до приезда сюда; но теперь он мне кажется самым подходящим местом. Он расположен в центре за всем нашим фронтом, в стороне от большого движения войск и т.п. От Царского Села он стоит не дальше, чем Вильна, и когда железные дороги опять начнут работать нормально, это вовсе не покажется далеко.

Теперь несколько слов о военном положении — оно представляется угрожающим в направлении Двинска и Вильны, серьезным в середине, к Барановичам, и хорошим на юге (ген. Иванов), где наши успехи продолжаются. Серьезность заключается в страшно слабом состоянии наших полков, насчитывающих менее четверти своего состава; раньше месяца их нельзя пополнить, потому что новобранцы не будут подготовлены, да и винтовок очень мало. А бои продолжаются, и вместе с ними потери.

Тем не менее, прилагаются большие старания к тому, чтобы подвести какие возможно резервы из других мест к Двинску. чтобы отбить неприятеля от этого места. Но опять-таки, на наши износившиеся железные дороги уже нельзя полагаться так, как раньше. Только к 10 или 12 сентября будет закончено это сосредоточение, если, Боже упаси, неприятель не явится туда раньше.

По этой же причине я не могу решиться приехать домой раньше указанных чисел. Прошу, любовь моя, не сообщай этих деталей никому, я написал их только тебе.

Твои милые цветы, которые ты дала мне в поезде, еще стоят передо мной на столе — они только чуть-чуть завяли. Трогательно, не правда ли?

Это письмо я окончу завтра. Спокойной ночи, моя любовь, моя птичка!

1 сентября.

День божественный. Все утро, от 10 ч. 30 м. до 12 ч. 30 м., я просидел в штабе у открытого окна, по обыкновению, и работал с моим ген. Алексеевым, а вначале и с ген. Пустовойтенко.

Вчера мы совершили восхитительную экскурсию, переехали через Днепр на пароме с нашими моторами, а вернулись в другом направлении.

Край и виды совсем великолепны и очень успокоительно действуют на душу. Бог да благословит тебя, моя возлюбленная, и детей! Горячо и нежно целую тебя и их. Аню тоже.

Навсегда твой старый муженек

Царское Село. 1 сентября 1915 г.

Мой милый, дорогой Ники,

Темно, серо, и я пишу при свете лампы. Спала плохо. — Просмотрела газеты как тяжело приходится нашим войскам, — против них стянуто столько сил, но Бог нам поможет! — Приятно видеть, насколько известия теперь лучше изложены. Это всех поражает. Теперь все гораздо легче понять. — Закрывается ли Дума? — Каждый день появляются статьи, что невозможно распускать ее теперь, когда она так нужна, и т.д. — Впрочем, ты ведь тоже читаешь газеты. — Надо было еще две недели тому назад закрыть ее.

Операция прошла благополучно, после нее я сделала несколько перевязок.

Было очень интересно повидать молодого Ивана Орлова, — он имеет 3 георгиевских креста и Станислава с мечами и представлен к офицерскому кресту. — Он был легко контужен, двое из его людей убиты, и в аэроплан его были брошены бомбы, когда он был на земле. — Он приехал за новым. Он сбрасывает бомбы, стрелы и воззвания с предупреждением об обстреле. — Княжевич приезжал на несколько дней, вид у него хороший. Затем мы ездили кататься, — погода была хорошая и солнечная. В Павловском саду мы встретили Бэби, — он с другими мальчиками катался в своем большом автомобиле.

Как хорошо, что Кирилл тоже в ставке — ты можешь с ним поговорить по душе. Повлияй на него, чтобы он отделался от Николая Васильевича.

Завтра я со старшими девочками поеду в город, чтобы повидать наших раненых, вернувшихся из Германии, затем к чаю на Елагин, и надеюсь поставить за тебя свечку у Спасителя.

1000 поцелуев шлет тебе, мой Ники, твоя глубоко любящая старая

Наш Друг в отчаянии, что Его сына призывают, — это Его единственный сын, который в отсутствие отца ведет все хозяйство.

Передай старику, что я видела его жену и двух дочерей в подъезде — они выглядят хорошо, — уехали на Сиверскую.

Царское Село. 2 сентября 1915 г.

Мой любимый,

Дивное, солнечное утро. Оба окна всю ночь стояли открытыми, и теперь тоже. — У меня теперь новые чернила, — те кончились, они были заграничного производства. Меня всегда огорчает, как мало вещей производится здесь. Все привозится из-за границы — самые простые вещи, как, например, гвозди, шерсть для вязания, вязальные иглы и множество других необходимых вещей. — Дай Бог, чтобы по окончании этой ужасной войны фабрики смогли бы сами обрабатывать кожу и меха, — такая огромная страна и зависит от других! — Молодой Дерфельден (брат кавалергарда, которого мы знали), зять Павла, вернулся с генералом Кауфманом; он говорит, что снаряжение, присланное нам из Франции, было без ключа, так что оно непригодно и должно быть переработано здесь, что возьмет очень много времени. Он телеграфировал об этом во Францию и получил ответ, что мы сами должны это сделать.

Ты себе представить не можешь, как меня обрадовало твое дорогое письмо! Я прекрасно понимаю, как тебе трудно найти время для писания, поэтому меня это так глубоко трогает, мой дорогой.

Вот так имя — Пильц! Но, по крайней мере, грибы приятно есть. Теперь я понимаю, почему ты доволен Могилевом, — тебя там не тревожат.

Только что получила твою телеграмму. Слава Богу, известия в общем лучше. Так тревожно, что они пытаются отрезать Вильну, но, может быть, нам удастся поймать их в ловушку, — а потом Барановыми, как странно, — что теперь там? Здесь военные люди тоже думают, что через две недели дела поправятся. — Кня.жевич находит, что при уменьи можно при тяжелой неприятельской артиллерийской пальбе уменьшить число потерь быстрым передвижением войск за пределы прицела, так как дальнобойные орудия невозможно быстро перемещать. — Немецкие войска теперь гораздо худшего качества. — Мы только что встретили поезд, уходивший на фронт. Мы друг другу махали платками и шапками.

Наши большие потери очень тяжелы, но их еще больше. — Конечно, ты там более необходим теперь, и дорогая матушка это отлично понимает. Это хорошо, что ты днем иногда выходишь.

Мне так хочется, чтобы Юсупов вернулся в Москву, — я думаю, что Зинаида его из страха удерживает. — В городе очень сильное движение, у меня прямо голова закружилась. — Я утомлена, но чувствую себя хорошо. — В Елагине наш скороход Вaxmuн и скороход твоей мама (бывший матрос) внесли меня на верх. – Дивный воздух, окно широко раскрыто. — Мы обыкновенно обедаем в детской, но сегодня я предпочла остаться внизу, так как устала и все тело болит. — Я постоянно думаю о тебе, мой ангел, молюсь за тебя от всей души и тоскую более, чем могу это выразить, но я счастлива, что ты там и что я, наконец, все знаю.

До свидания, дружок, курьер сейчас уезжает. Храни и благослови тебя Господь! Целую тебя нежно и крепко обнимаю. Твоя навеки старая женушка

Как скверно пахнут эти новые чернила! Я опять надушу письмо.

Царское Село. 3 сентября 1915 г.

Мой милый, дорогой Ники.

Слава Богу, ты продолжаешь быть таким же энергичным — пусть это чувствуется во всем и во всех твоих приказаниях здесь, в гадком тылу!

Мы будем пить чай у Михень.

Вот имена сыновей Маи Плоутин. Она умоляет дать сведения о них. Не может ли кто-нибудь в твоем штабе, либо Дрентельн, постараться раздобыть справку о них?

Ну, я, как обычно, поставила мои свечки, забежала поцеловать Аню, так как она уезжала в Петергоф, — затем была в лазарете на операции.

Твой Эристов завтракал с нами. Он постарел, чуть-чуть прихрамывает, — был ранен в ногу и лежал в Киеве, — не вынес лазаретного режима и устремился к нам.

Затем я приняла Игнатьева (министра) и долго с ним обо всем беседовала, высказывала ему мое мнение относительно всего. Они должны знать мое мнение о них и о Думе. Я говорила о старике, об их безобразном отношении к нему, и обратилась к нему, как к бывшему Преображенцу, с вопросом, что стали бы делать с офицерами, которые бы подкапывались под своего командира, жаловались на него, ставили ему препятствия и выражали бы нежелание с ним работать, — они бы моментально вылетели, — он согласился с этим. Так как он хороший человек, я это знаю, то я распространилась еще о многом другом, и он, думается мне, после этого на многое стал смотреть более правильно. — Была у меня гр. Адлерберг, после чего мы приготовляли бинты на складе.

О., Т. и я пили чай у Михень. Даки тоже была там, у нее был какой-то старообразный вид, — она была даже некрасива, жаловалась на головную боль и озноб, — она была прескверно причесана. — Мы поговорили о многом, и они смотрят как должно, на все. Они тоже возмущены всеобщей запуганностью и трусостью и тем, что никто не хочет нести на себе ответственности.

Она возмущается “Новым временем” и находит, что следует принять строгие меры против Суворина. Михень известно, что Милица ведет переписку с Сувориным. Заставь полицию это выяснить, ведь это уж форменная измена.

Затем я приняла генерала Шульмана из Осовца. Его здоровье все еще в неважном состоянии, а потому он еще не может вернуться на фронт. — Дядя Мекк долго пробыл у меня, и мы много говорили о делах, а затем обо всем остальном. Он находит Юсупова никуда не годным. Михень говорила, будто Феликс ей сообщил, что его отец подал прошение об отставке, но еще не получил ответа.

А вот еще о чем следует серьезно подумать — это вопрос о топливе — если не будет ни топлива, ни мяса, то это может вызвать скандалы и бунты. Дорога Мекка подвозит в Москву массу дров, но этого мало, а между тем об этом недостаточно серьезно заботятся.

Прости, что я тебе докучаю, родной мой, но я стараюсь собирать все сведения, могущие тебе пригодиться. — Помни о Суворинских статьях, за ними надлежит иметь наблюдение. — Надо их укротить.

Очень грустно, что невозможно привлечь беженцев к работе, они не хотят, и это скверно; они ждут, чтобы для них другие все делали, чтобы им все давали, а сами совершенно не хотят работать.

Ну, сейчас это письмо пора отправлять. Икона тебе от игумена Серафима (от него ты получил икону св. Серафима, которую ты держал в руках). Сласти, помадки от Ани.

Серый день и всего 8 градусов.

Милый, пожалуйста, посылай твоих свитских на разные заводы, фабрики, для осмотра их — твой глаз. Даже если они и не очень в этом разберутся, все же люди будут чувствовать, что ты наблюдаешь, добросовестно они исполняют твои приказания или нет. Пожалуйста, дорогой мой.

Шлет тебе нежные поцелуи, горячие молитвы и благословения, мой муженек, твоя старая

Бог поможет — будь стоек и энергичен, и справа и слева — потряси и разбуди всех, и крепко ударь, когда понадобится! Тебя должны не только любить, но и бояться. Тогда все пойдет хорошо.

Правда ли, что славный Димка тоже едет в Тифлис? — Целая свита из твоих приближенных направляется туда. Это уж слишком, — он нужен тебе для иностранцев и для поручений.

Все дети тебя целуют.

Царское Село. 4 сентября 1915 г.

Мой родной, милый,

Я сегодня все утро провела в постели, так как смертельно устала и плохо спала. Голова моя не переставала работать, и я мысленно продолжала говорить — я вчера очень много говорила, и все на одну и ту же тему, покуда совершенно не одурела. А сегодня с утра снова говорила с Боткиным. Это ему на пользу, помогает мыслям его выбраться на правый путь, так как и он не вполне как должно понимал все. Приходится быть лекарством для смущенных умов, подвергшихся влиянию городских микробов, — уф!! — Она вчера получила эту телеграмму. Быть может, ты запишешь ее себе и пометишь 3-м сентября на листе с Его телеграммами, который я дала тебе перед твоим отъездом. — “Помните обетование встречи, это Господь показал знамя победы, хотя бы и дети против или близкие друзья сердцу, должны сказать пойдемте по лестнице знамя, нечего смущаться духу нашему”. А твой дух бодр, так же бодра и я, полна предприимчивости и готова разговаривать вовсю. Все должно хорошо пойти, и так оно и будет, — только нужно иметь терпение и уповать на Господа Бога! Правда, потери наши огромны, наша гвардия погибла, но все неизменно бодро настроены. Все это легче переносить, чем здешнюю гниль. Я ничего не знаю о забастовках, так как газеты (к счастью) совершенно не поминают о них.

Аня шлет тебе привет. Пожалуйста, протелеграфируй мне: “благодарю за письма, икону, помадки”. Это бы очень обрадовало ее.

Вчера в 10 1/2 вечера мне доложили о неожиданном приезде тети Ольги — у меня как бы остановилось сердце, я уже подумала, что один из ее мальчиков убит. Слава Богу, ничего подобного. Она только хотела узнать, знаю ли я о том, что происходит в городе, и вот мне снова пришлось в четвертый раз за этот день пуститься в разговор и пояснить ей многое, так как ей кое-что было непонятно, и она не знала, чему верить. Она была очень мила. Славная она женщина!

Вот прошение, адресованное Алексееву. Ты ведь помнишь — этот же офицер, несколько раньше, просил разрешения набрать дружину. Вот, ты обдумай это, быть может, было бы хорошо набрать такую дружину и держать ее в резерве на случай беспорядков, либо для замены какого-нибудь полка, отведенного для отдыха с позиций в тыл. — А как обстоит дело с дружиной латышей? Распустил ли ты ее, распределив ее участников по другим полкам, что ты намеревался сделать и что во всех отношениях было бы безопаснее и правильнее?

У детей начались зимние занятия. М. и А. недовольны, а Бэби ничего не имеет против и даже согласен увеличить учебные часы, а потому я сказала, чтоб уроки длились 50 минут вместо 40, так как сейчас, слава Богу, он значительно окреп. Все время приходят длинные письма и телеграммы, но я весь день с горячим нетерпением ожидаю письма от тебя.

Хочу сегодня вечером побывать в церкви. — А. шлет тебе нежнейший привет. После завтрака погода прояснилась, и мы покатались. — Девочки были в концерте. — Так жажду новостей! Целую тебя без конца, любовь моя, и жажду тебя. Ведь ты, вероятно, приедешь всего на несколько дней? — Мне, увы, нечего тебе рассказать интересного. Мысленно постоянно с тобой. Посылаю тебе цветы, подрежь немного стебли, тогда они дольше продержатся.

Благослови тебя Бог! Навсегда твоя старая

Привет Кириллу, Дмитрию и Борису.

Могилев. 4 сентября 1915 г.

Моя милая душка,

Несчетно целую тебя за твои дорогие письма; последние два восхитительно пахли твоими духами, которые прошли даже сквозь конверт в виде сального пятна!

Когда увидишь Павла, скажи ему, что я намереваюсь впоследствии отправить его к армиям. Георгий теперь переходит из одной армии в другую. Он телеграфировал, что 1-го сентября в Лиде его поезд подвергся бомбардировке с аэропланов и что было убито около 20 человек!

Там и на войне он командовал гренадерским корпусом, знает город и покажет себя, я надеюсь, когда настанет момент.

Ты спрашиваешь моего совета насчет приема 3 германских сестер — я думаю, конечно, да, — особенно если мама принимает их. Такие вещи здесь кажутся гораздо более простыми и ясными. Голубка моя, мне так недостает тебя временами, и я чувствую себя таким одиноким!!!

Германцы вливаются в прореху между нашими войсками в Двинске и другими, что у Вильны, и это сильно озабочивает Алексеева, так как сведений и подробностей не имеется. Их кавалерийские патрули со следующей позади пехотой дошли до железной дороги у Полоцка! Это движение опрокидывает наш план подвоза резервов к двум упомянутым городам. Можно в отчаяние прийти, когда ты не в состоянии передвигать и сосредоточивать войска так быстро, как хотел бы.

Он (Алекс.) сказал мне нынче, что находит необходимым перенести ставку, и полагает, что для этого подошла бы Калуга. Это очень печалит меня, потому что я снова буду чувствовать себя далеким от армии. Он отправил кого-то, и Воейкова тоже, для выбора подходящего места. Может быть, он и прав, но мне эта мысль очень не нравится. Если Бог вновь пошлет нам благословение, и мы сможем остановить это нашествие неприятеля — тогда, разумеется, ставка останется в Могилеве, что и удобно, и целесообразно — здесь все близко и под рукой.

Мой друг ген. Вильямс показал мне телеграмму о благополучном прибытии двух новых подводных лодок в Балтийское море. Теперь в нашем флоте пять английских лодок. Это, если помнишь, результат моей телеграммы к Джорджи — той, которую я послал ему перед отъездом. Видела ли ты в газетах речи Китченера и Ллойд-Джорджа о войне и роли, которую играет в ней Россия? Очень верно. Дал бы только Бог, чтоб они и французы начали теперь — давно пора!

Только что получил твое милое письмо с двумя газетными вырезками и письмом Марии. Благодарю тебя от всего сердца за все, что ты пишешь, а также за ящик со сластями, которые великолепны. Завтра приму Щербатова, который приезжает сюда, а также Поливанова. Димка Голицын просил позволения уехать впоследствии в Тифлис — он может быть хорошим помощником Никол., так как хорошо знает тамошнее общество и народ, — и я разрешил ему последовать за Н. Лучше тусть его окружают хорошие люди!

Ну, я должен кончить, уже поздно. Спокойной ночи, спи крепко, моя бесценная женушка.

5-го сент. Доброе утро, мое возлюбленное Солнышко. Пасмурно и холодно, и похоже на дождь. Мне сейчас нужно принять две депутации, а затем я отправляюсь на обычный доклад. Нынче тезоименитство Эллы. Благослови Бог, моя драгоценная женушка, тебя и детей! Всех вас нежно целую.

Неизменно твой старый муженек

Передай, пожалуйста, А. это письмецо.

Царское Село. 5 сентября 1915 г.

Мой любимый,

Серая погода. — Армия Иванова опять имела успех, но как тяжко на севере, хотя я уверена, что Бог поможет! — Переводим ли мы туда еще войска? Прямо несчастье, что у нас так мало железных дорог!

У меня ничего нет интересного, чтобы сообщить тебе. Была вчера в нашей нижней церкви с 6 1/2 до 8 часов и много за тебя молилась, мое сокровище. Вечером мы вязали, как всегда, и легли около 11 часов. — Я должна встать и причесаться до прихода Боткина, так как послала за Ростовцевым к 10 часам. — Целую тебя!

Но после всего этого я устала и не могу идти в церковь. — Интересно, поймешь ли ты мою телеграмму. Она написана в Эллином стиле, но А. просила меня скорее это сделать, так как Масалов говорил с ней по телефону и сказал, что Щербатов сегодня тебя увидит. — Газеты готовятся опять начать кампанию против нашего Друга и Ани. Щербатов обещал здесь Масалову остановить это, но это исходит из Москвы, и он не знает, как за это приняться. — Но это необходимо запретить. Самарин будет, наверное, продолжать в том же духе — такой позор, только чтобы и меня туда втянуть! — Будь строг! — А что насчет Юсупова? Он не намерен возвращаться и подал в отставку, хотя это никогда не делается во время войны. — Нет ли у тебя способного генерала, который мог бы его заменить? Только он должен быть действительно энергичным. — Все мужчины стали теперь бабами!

Со мной завтракала m-me Зизи, так как сегодня ее именины. Затем мы разговаривали, и я многое ей объяснила, за что она была благодарна, так как это открыло ей глаза на многое, что было неясно.

Фабрики возобновили свою работу, но в Москве, боюсь, еще нет.

Кусов писал (он не получил ни одного письма от А. и очень огорчен, что мы его все забыли), что он сильно обрадован известием о тебе и объяснил своим солдатам значение этого события. У него много материала для писем, — много вещей, о которых ты не знаешь, и которые делаются не так, как следует, — но он не рискует писать открыто. — Зизи меня спросила, кто этот генерал Борисов, который при Алексееве, так как она слыхала, что он пользовался нехорошей репутацией во время японской войны!

Сегодня утром зашла на 1/2 часа в церковь, затем была в лазарете (но не работала) — там лежат восемь человек из твоего 3-го стрелкового полка, раненных 30-го, — один из них сказал, что все жаждут мира, — это я впервые услыхала! — Они вообще много болтали. — До свидания, мой дорогой ангел, целую и благословляю тебя, тоскую по тебе.

Навсегда твоя старая