ИВАН СОЛОНЕВИЧ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Издание журнала
“СВОБОДНОЕ СЛОВО КАРПАТСКОЙ РУСИ” С.Ш.А., Нью-Йорк, 1968.

ОГЛАВЛЕНИЕ

КРАТКАЯ БИОГРАФИЯ АВТОРА

Автор этого романа, Иван Лукьянович Солоневич, родился 1 ноября 1891 года в глухой деревне Гродненской губернии — сердце Белорусии. Его отец, Лукьян Михайлович, из крестьянской семьи, напряжённой учебой добился звания народного учителя. И из деревни стал писать статьи и заметки в газеты города Гродно. Губернатор Гродно, П. А. Столыпин, заметил способности скромного деревенского учителя, помог ему перебраться в город, основать там “Белоруское Общество” и газету “Белоруская Жизнь” для борьбы против ополячивания и окатоличивания белорусов. Впоследствии Лукьян Михайлович был кандидатом в Гос. Думу.

Отец Ивана ещё в деревне женился на девушке-белоруске Юлии Ярушевич. Там же родились трое его сыновей, в будущем все получившие высшее образование. У всех была чисто славянская кровь (белорусы — самые чистые славяне), а среди родных два деда и пять дядей были священниками.

Иван, уже студентом, энергично помогал своему отцу в издании газеты, эта близость к прессе отразилась на всех братьях.

Февральская революция застала всех Солоневичей в Петербурге. но гражданская война развеяла их по всему лону Матушки- России. Будучи в Одессе, Иван заболел сыпняком и не смог эвакуироваться. Средний брат, Всеволод, погиб в 1920 г. в армии Врангеля. Младшему, Борису, тоже не удалось эвакуироваться, и братья свиделись только в 1925 г. в Москве. В тот период оба брата занимали очень видное положение в спорте: Иван был инспектором физкультуры ВЦСПС (профсоюзов), а Борис — инспектором физической подготовки Военно-Морских Сил.

Потом наступила эпоха коллективизации, и стало всё яснее, что поворот к “зажиму” неизбежен. Когда Борис отбыл Соловки и ссылку в Сибири, братья решили бежать из “социалистического рая”. Предварительная разведка показала, что только побег в Манчжурию и Финляндию даёт гарантию не быть выданным Советам. Решено было бежать через Карелию в Финляндию. Тамаре удалось познакомиться с немецким техником, годным ей в сыновья, и, заключив фиктивный брак, она получила немецкое подданство и в 1932 году законно уехала в Берлин.

Первая попытка побега состоялась в 1932 году. Но братья не знали, что в Карелии есть магнитные аномалии, и что там компасы врут, как нанятые. Группа заблудилась, Иван заболел, и пришлось вернуться из Карельских лесов района водопада Кивач. Но ГПУ уже кое-что заподозрило, и при следующей попытке побега, в 1933 г., все были арестованы в поезде на пути к Мурманску  ...Братья получили по 8 лет концлагеря. 18-летний сын Ивана, Юра — 3 года. Но им всем чудесно повезло, вместо отправки в Сибирские лагеря, их эшелон был направлен в Карелию, откуда они (из разных лагерей) благополучно ушли в Финляндию в 1934 году. Эта эпопея побега ярко описана всеми “тремя мушкетерами”: Иваном в “России в концлагере”, Юрой в “22 несчастья” и Борисом в “Молодежи и ГПУ”.

Из Финляндии Иван начал печатать главы своей книги “Россия в концлагере” в Парижской газете “Последние Новости”, эти очерки имели необычайный успех. Но братьям очень “не хотелось” жить по соседству с СССР. Борису удалось продать рукопись своей книги о русских скаутах шведскому издательству, и в 1936 братья начали издание газеты “Голос России” уже в Софии. Было много “триумфальных” поездок с докладами по всей Европе. Но трагедия уже сгущалась над Солоневичами. Получены были сведения о смерти (или расстреле) отца в советском концлагере, в феврале 1938 года в редакцию газеты был принесён пакет с книгами, оказавшийся адской машиной. Братья и Юра случайно уцелели, но секретарь редакции, студент Михайлов, был разорван буквально в клочки, а взрыв оторвал обе руки Тамары. Через два часа она умерла...

Начало войны застало Ивана с сыном в Берлине, а Бориса — в Брюсселе. Были и аресты, и лагеря, и опасности. И напряженная работа в прессе.

По доносу “друзей” Ивана выслали в Уругвай, и там, в апреле 1953 года после операции желудка он неожиданно умер. Обстоятельства его смерти и сейчас остаются весьма таинственными... Так, в расцвете своей творческой жизни умер Иван Солоневич — один из крупнейших журналистов и литераторов нашего Русского Зарубежья.

Из всех людей, наполнявших coбою верхнюю комендатуру, майор Иванов первым пришёл в себя. Он слышал стон, вой и крики в выходящей в коридор двери, видел, как там зажглась и потухла спичка, слышал падение чьих-то тел, и потом быстрые шаги, бегом удалявшиеся по коридору. В том, что Еремея тут же поймают, у товарища Иванова не было никаких сомнений. Не было также и никаких сомнений в том, что же делать в столь необычном случае.

В верхней комендатуре царила кромешная тьма. Но так как учреждение, в котором действовал товарищ Иванов, питало к электрической станции не больше доверия, чем все остальные обитатели города, то во всякой комнате хранился запас свечей и керосиновых ламп. Товарищ Иванов прислушался ещё раз, слышались крики и стоны, но ударов и прочего слышно не было. Он осторожно чиркнул спичкой, на всякий случай снова вжимаясь спиной в свой угол. Спичка осветила весьма неутешительное зрелище. Переступая через людей ещё —стонавших, тов. Иванов добрался до шкафа и извлек оттуда несколько свечей. Когда свечи были зажжены, товарищ Иванов снял телефонную трубку, телефон работал. Был вызван приёмный покой и из приёмного покоя — хирурги, носилки и всё такое. Где-то по бесконечным коридорам уже мелькали огоньки свечей и ламп, и в комендатуру ворвался дежурный взвод внутренней охраны.

— Арестованный бежал, вон туда по коридору, — сказал товарищ Иванов.

Охрана бросилась по коридору, держа в руках кто свечу, кто карманный электрический фонарик. Кроме двух дверей, ведущих в коридор, двери в верхнюю комендатуру и почти соседней с ней двери в следовательский кабинет, все остальные были заперты. У этой последней лежал труп одного из следователей, но кабинет был пуст. Взвод внутренней охраны так же стремительно вернулся обратно, требуя от товарища Иванова более конкретных приказаний или указаний. Но в этот момент товарищ Иванов был занят более срочными делами.

На полу, прикрытый чьим-то телом, лежал и стонал товарищ Медведев. Под проломанной верхней доской стола лежал товарищ Берман, но он даже и не стонал.

— Тут поважнее, — сказал товарищ Иванов, — арестованного всё равно поймают, вы пока помогите здесь.

Товарища Медведева освободили от неизвестного пока тела, которое, очевидно, было вполне безжизненным, вероятно, был переломан позвоночник. Тов. Бермана осторожно извлекли из-под обломков стола, товарищ Берман не показывал никаких признаков жизни. Остальные жертвы катастрофы не вызывали в данный момент никакого внимания со стороны товарища Иванова. По телефону он дал распоряжение монтёрам привести в порядок освещение. Через несколько минут в верхней комендатуре появились монтёры, врачи и носилки. Появился и заместитель товарища Медведева, которому товарищ Иванов сделал краткий, но обстоятельный доклад.

— Доставлен был арестованный по фамилии Дубин. Порвал наручники, схватил скамейку, вот, позвольте вам доложить, что получилось.

Заместитель товарища Медведева огрызнулся:

— Что получилось, так это я и без вас вижу, а где арестованный?

— Побежал вправо по коридору. Разрешите доложить ещё, товарищ Берман без сознания, и товарищ Медведев, кажется, ранен.

Заместитель товарища Медведева только свистнул.

— Дали сигнал тревоги?

— Точно так, как только зажёг свет.

— Ну, арестованному бежать некуда. Вот сукин сын!

— Точно так, товарищ начальник.

Товарищ Берман пришёл в себя от невыносимой головной боли. Ему показалось, что кто-то то сжимает его череп раскалёнными щипцами, то рвёт его изнутри. Около него хлопотал всё тот же жовиальный ¹ врач.

1) — Оживлённый, весёлый, умеющий хорошо пожить.

— Кажется, маленькое сотрясение мозга, товарищ Берман.

— Дайте инъекцию морфия, — сквозь зубы простонал Берман.

Жовиальный врач чуть развёл руками, но протестовать не стал. Морфий несколько утешил боль.

— Что, собственно, случилось, я не помню.

— Этот арестованный, кажется, бежал, ищут по всему зданию.

— А что Медведев?

— Ранен, перелом локтевого сустава.

— Вызовите мне дежурного.

Жовиальный врач снова хотел было развести руками, но снова воздержался. Через несколько минут в палате хирургического отделения появился товарищ Иванов.

— Что случилось?

Товарищ Иванов так же кратко и так же обстоятельно доложил:

— Арестованный порвал наручники, схватил скамейку. Убито семь человек, ранено шесть, в том числе и товарищ Медведев.

— Поймали?

— Никак нет.

— Куда же он делся?

— Обнаружены проломанные выходные ворота, проломаны автомобилем, автомобиль ещё и сейчас горит. Обнаружена взломанная решётка кабинета №62. В кабинете обнаружен труп следователя Печкина. Товарищ Печкин вёл допрос арестованного американского гражданина, тот тоже исчез.

Несмотря на боль и на морфий, товарищ Берман даже приподнялся.

— Вы не пьяны?

— Никак нет, товарищ Берман. Пока установлено, по-видимому, следующее. Арестованный вырвался в коридор. Из первой же двери появился следователь, фамилия ещё не установлена, и был убит. Потом арестованный завернул по коридору вправо до кабинета №62. По-видимому, следователь Печкин в этот момент вышел из кабинета и тут же был убит, его труп обнаружен в кабинете. Затем арестованный закрыл за собою дверь, выломал решётку, спустился во двор, взял арестантский автомобиль, проломал им выходные ворота и исчез. Вместе с ним исчез и американский гражданин. Город объявлен на положении тревоги.

— Ещё шприц, — приказал товарищ Берман.

— Разрешите доложить, это у меня последний, я сейчас позвоню в главную аптеку.

— Раньше вызовите заместителя Медведева.

— Он тут, ожидает у двери.

— Пусть войдёт.

Товарищ Меснис, старый и уже обрюзгший латыш, заместитель товарища Медведева, мрачно вошёл в палату. Берман с трудом приподнял голову.

— Ну, что ещё?

— Телефонограмма. Аэродром горит и снаряды взрываются.

— Разрешите доложить ещё, — вставил товарищ Иванов, — в кабинете № 62 тоже что-то горит.

Товарищ Меснис проявил некоторое беспокойство.

— Там вещественные доказательства.

— Какие?

— Взрывчатые вещества. Товарищ Печкин допрашивал этого американца, технически я не в курсе дела. Но товарищ Печкин, кажется, пытался установить у арестованного...

В этот момент от глухого удара вздрогнули стены приёмного покоя, с потолка посыпалась штукатурка и свет погас.

— Я сейчас свечу, — торопливо сказал жовиальный доктор.

Берман сжал зубы и со стоном откинулся на подушку.

— Товарищ Меснис, прикажите прекратить всякие дальнейшие поиски в этом направлении, я говорю об арестованном. Там сейчас мы ничего не найдём. Банду спугнули. Нужно искать... — тут товарищ Берман слегка запнулся...

— …нужно искать в другом месте.

— Слушаюсь, товарищ Берман, — не без некоторого удивления сказал Меснис. — Однако, разрешите доложить...

— Скорей.

— Если мы сейчас же пошлём самолёты...

— Они уже всё знают по радио. Поздно. Объявите город на военном положении. Как Медведев?

— Ничего опасного, — утешительно и торопливо заговорил доктор, — перелом локтевого сустава, очень неприятно, но опасности никакой.

— Вас, товарищ Меснис, я уполномачиваю на проведение военного положения. Есть у вас ещё морфий? — спросил Берман доктора.

— Я сию минуту закажу, сию минуту, если только работает телефон.

— Придите через полчаса, — сказал Берман Меснису.

— Слушаюсь.

Доктор Шуб, держа перед собою зажжённую свечу, семенящими шагами пробежал по коридору и вошёл в свой кабинет. Усевшись за стол, он снял телефонную трубку. Телефон, к его удивлению, работал.

— Центральная аптека? Дайте заведующего, товарища Писарева! Немедленно. Говорят от товарища Бермана.

Кто-то в центральной аптеке пошёл разыскивать заведующего. Доктор Шуб вынул из кармана пахнувший одеколоном и аптекой носовой платок и вытер лоб. Через минуты две кто-то откликнулся в телефонную трубку.

— Товарищ Писарев? Говорит доктор Шуб. Немедленно нарочным прислать двенадцать ампул морфия, это для товарища Бермана, понимаете? Запишите, кроме того, рецепт. Вы слушаете? Рецепт: Ursus liber est — 0,01.

Доктор Шуб пытался собрать воедино все остатки своих латинских познаний.

— Дальше, persecutio prohibito ² — пять порошков.

— И, вот, ещё, для товарища Медведева... — Доктор Шуб снова напряг свои давно забытые познания в области латинских экстемпоралий и наскрёб кое-что ещё.

— Записали? Изготовить немедленно. Понимаете, немедленно.

Доктор Шуб откинулся на спинку кресла и ещё раз вытер лоб. Почему-то оглянулся, в кабинете не было, конечно, никого, и во всём Неёлове едва ли было больше трёх человек, хотя бы кое-как знающих латинский язык. И всё-таки сердце доктора Шуба колотилось, как сердце канарейки. Он встал, сделал несколько глубоких вдыхании. Сердце стало биться, как у воробья.

Из кабинета по тому же коридору, доктор Шуб прошёл в отдельную палату, где лежал товарищ Медведев. В палате уже горели свечи. Товарищ Медведев уже очнулся от лёгкого наркоза. Его левая рука, забинтованная, лежала поверх одеяла.

— Ну, что, Эскулап Самуилович? — спросил Медведев доктора Шуба.

Доктор Шуб не любил ни юмора товарища Медведева, ни его антисемитских шуточек, ни его самого. Но сейчас доктору Шубу было не до этого.

— Товарищ Берман пострадал — сотрясение мозга...

— Что вы говорите? — В голосе товарища Медведева слышалось столько радости и надежды, что даже доктор Шуб посмотрел на него с некоторым недоумением.

— Опасно? — с тою же надеждой в голосе спросил товарищ Медведев.

— Н-не думаю. Его спасла доска стола, иначе, конечно... Слегка повреждено плечо, но, в общем, ничего опасного.

— Для товарища Бермана, — как бы объясняясь, сказал товарищ Медведев, — это будет первый опыт. Я, вот, за Советскую власть уже восемь раз был ранен, сейчас девятый, ни черта, заживёт, больно только, чёрт его раздери, а что этот медведь?

— Бежал. Да ещё какого-то американца с собой прихватил. Взорван и горит аэродром.

Товарищ Медведев даже приподнялся, но со стоном опустился назад.

— Ну, это уж ни к каким чертям! Не мог же всё это сделать он один!

— В этом, я полагаю, и заключается проблема. Во всяком случае, товарищ Берман приказал поиски, я не знаю какие, прекратить и объявить город на военном положении.

— А какого ему чёрта с военного положения?

— Не знаю. Можно только констатировать, что у арестованного были сообщники здесь.

Товарищ Медведев посмотрел в потолок. Дело, конечно, пахло сообщниками. Сообщники в его, Медведева, учреждении!

— Товарищ Берман в полном сознании? — спросил он.

— Да, пока. Нужно опасаться потери сознания, на время, конечно.

— А что капитан Кузин?

— Не опасно. Перед ранением пил кумыс, это способствует заживлению кишечных ран.

— Та-ак, — сказал Медведев. — Не было печали, так черти накачали. Не хватило нам этого Светлова, вот теперь и расхлёбывай... Ну, пока, Эскулап Беркович...

Доктор Шуб собирался было покинуть палату, но в самой двери столкнулся с товарищем Ивановым. Лицо товарища Иванова, как всегда, не выражало решительно ничего, но самый факт его появления был тревожным симптомом.

— Ну, что ещё там? — раздраженно спросил Медведев.

— Так что, разрешите доложить, найден генерал-майор Завойко.

— Что это значит — найден? Пропал он куда-нибудь, что ли?

— На улице, без сознания.

— Жив?

— Жив. Ранений не обнаружено.

Товарищ Медведев посмотрел на доктора Шуба, то ли как будто в поисках сочувствия или объяснения, то ли с выражением окончательного недоумения. Но доктор Шуб только пожал плечами.

Самолёт с Еремеем и неизвестным человеком мчался над Алтайскими хребтами со скоростью около шестисот километров в час. Неёловский аэродром был, как гигантский фейерверк: догорали самолёты, пылал бензин, с чудовищным грохотом рвались бомбы, и легкая трескотня ружейных и пулемётных патронов почти не была слышна. Дом №13 по улице Карла Маркса горел, и все пожарные команды в Неёлове делали самоотверженный вид, что они его тушат. Серафима Павловна лежала в том же коридоре, что и Берман. Лежать ей приходилось на животе, характер ранения не позволял ни лежать на спине, ни сидеть на иных местах. В мечтах Серафимы Павловны проявленная ею инициатива и пролитая ею кровь открывали ей дорогу к каким-то ослепительным верхам “настоящей жизни”, а не то, что с каким-то Гололобовым в какой-то там мужицкой дыре ...

Дарья Андреевна и Дуня, обе и одновременно, висели на шее Еремея Павловича и ревели ревмя. Федя стоял около и всё утирал нос и глаза рукавом рубахи. Потапыч, как и всегда в последнее время, норовил как-то стушеваться. Валерий Михайлович не совсем верил глазам своим. По радио он кое-что уже знал о происшествиях в доме №13, но этот дом был на расстоянии около восьмисот километров. Еремей сумел как-то добраться до самолёта. Но как? Еремей был, по-видимому, в полном порядке, если не считать шишки на лбу, да и той в темноте не было видно.

— Ну, давайте, публика, в избу, — сказал Еремей, — тут замерзнуть можно, на нас обоих и нитки сухой нету.

Федя оставил в покое глаза и нос и поднял неизвестного человека, который всё ещё лежал без чувств. Население заимки, перебивая друг друга, засыпало Еремея вопросами.

— Завтра всё расскажу. Побил, там, кого из чекистов, вырвался на двор, тут вот этот человек помог, автомобилем высадил ворота. Потом мы на самолёт — и кончено. Приехали. Самолёт там, в озере, утоп. Понятно?

— Разойдись, ребята, по домам, — сказал какой-то степенный мужской голос, — жив и цел, завтра всё досконально узнаем.

— И Богу помолитесь, — сказал отец Паисий.

— Помолимся, батюшка, — ответил тот же голос.

Небольшая процессия двинулась в избу. Впереди саженными шагами шагал Еремей Павлович, с его платья, волос и бороды текла на землю ледяная вода. Сам же Еремей Павлович был в приподнятом настроении духа.

— Вот это, так, происшествия, доложу я вам, — гудел он. — Ежели бы не этот человек, пропал бы я ни за понюшку табаку. Ведь, вот, всегда добрая душа найдётся. Только, видимо, не нашей нации человек, как-то не совсем по нашему говорит, то есть по-русски, как-то не так.

— Дома расскажешь, Еремеюшка, — прервала его Дарья Андреевна, — ветер-то тут такой, застудишься...

— Когда ж ты видала, чтобы я застуживался?

— Ну, идём, идём.

— А баня-то готова?

— Готова, готова, идём скорей.

— Ты мне, Дарьюшка, бельё и всё такое приготовь, мы уж сразу в баню. А обо всём этом происшествии я уже сразу всем расскажу, а то, если поодиночке, языка не хватит.

— Раньше вот этого человека нужно посмотреть, — сказал отец Паисий, — кто его знает, что с ним случилось.

— Это правда, отец Паисий, — согласился Еремей, — вот, ей-Богу, только и думает человек, что о своей шкуре, а чтобы о ближнем своём... Мало вы меня, отец Паисий, учили...

В избе было тепло и светло. Неизвестного человека положили на лавку. Вода с него текла струями и образовывала лужицу на полу. При ярком свете двух ламп”Молния”, Валерий Михайлович разглядел, что неизвестному человеку было на вид лет за сорок. В его твердо очерченном и очень интеллигентном, но давно уже небритом лице не было ни кровинки. Костюм измятый, изорванный и мокрый был явно не советского происхождения. Отец Паисий послал обеих женщин за сухим бельём, а Федю — за какой то коробкой.

— У меня там, под образами, коробка такая, — отец Паисий показал руками размер коробки. — Аллюминиевая. Там всякие лекарства, живо, а то по шее получишь!

Федя довольно хмыкнул и исчез. Отец Паисий стал раздевать неизвестного человека. Валерий Михайлович и Еремей помогали ему. Неизвестный человек был всё ещё без чувств. Его тело оказалось всё в ссадинах, кровоподтеках и следах ожогов. Всё это было кое-как заклеено пластырем. Оба голеностопных сустава были опухшими. Всё тело носило признаки крайнего истощения.

— Пытали, — кратко пояснил отец Паисий.

— Это у них называется допрос первой очереди.

— Кажется. Без особенного пролития крови. Я кое-что понимаю и во врачевании тела человеческого. Полагаю, что особого вреда организму не принесено, только очень истощал человек.

Отец Паисий, придерживая рукой наперстный крест, приложил ухо к груди неизвестного человека.

Несколько минут в комнате царило полное молчание.

— Благодарение Богу, с сердцем всё в порядке.

— Тоже нужно сказать, — гулким шёпотом прогудел Еремей, — вёл человек самолёт, ночь лунная, и летим мы выше облака ходячего, я вижу — в лице ни кровинки, как скатерть. Я всё спрашиваю: “Выдержишь ли?” А он мне: “Нужно выдержать”. Очень душевный человек.

Дарья Андреевна просунула голову в дверь:

— Можно войтить?

— Тебе, матушка, можно, — сказал Еремей Павлович, — больной человек, что тут стесняться, вот помоги отцу Паисию, а мы с Валерием Михайловичем, значит, в баню!

— Вы, в самом деле, идите в баню, — после такого купанья и медведю простудиться можно. А мы тут с Дарьей Андреевной перевязку сделаем.

— Тут и вам бельё, Валерий Михайлович, — сказала Дарья Андреевна, — а то у вас по холостому вашему положению, должно быть, ничего чистого нет.

При словах о холостом положении Валерий Михайлович как-то посерел, но не ответил ни слова. Молча, он взял связку с бельем. Федя зажёг фонарь.

— Пошли, — оказал Еремей Павлович.

Банька была тут же, во дворе. И даже не банька, а баня, как оказалось впоследствии, для всего населения заимки. В предбаннике Федя зажёг лампы. Баня была чистенькая, оструганные сосновые брёвна поблёскивали светло-жёлтыми отливами, в баньке стоял какой-то особенный запах. Валерий Михайлович слегка повёл носом.

— В бане дух — это тоже не последнее дело, — пояснил Еремей Павлович, — дерево нужно умеючи подбирать — сосна, кедр, можжевельник, вот и дух легкий и приятный.

Федя быстро распилил кольца наручников, которые ещё болтались на руках Еремея, и тот стал раздеваться. Когда он стянул с себя нижнюю рубаху, Валерий Михайлович даже и раздеваться перестал — ничего подобного он в своей жизни не видел. Чисто эстетическое восхищение смешивалось у него с первобытной тягой к физической силе, и за всем этим было ещё что-то, что Валерий Михайлович не очень сразу смог формулировать: ощущение страшной, исконной, неистребимой и, поэтому, непобедимой силы — силы добра. Валерию Михайловичу, как ни мало он был знаком с Еремеем Павловичем, было бы трудно представить себе эту силу на службе зла. Ho это, конечно, была страшная сила.

Валерий Михайлович хорошо знал искусство, как он знал и очень много иных вещей. Античная атлетическая скульптура всегда казалась ему преувеличением. Теперь, вот, образчик такого преувеличения сидел перед ним в деревянной баньке, затерянной в тайге заимки. Под его гладкой, слегка загорелой кожей стальными прутьями, пластами и узлами при каждом движении переливались мускулы. Дельтовидные мышцы сливались с грудными мышцами без всякого перехода, а грудным мышцам, казалось, некуда было деваться, они лезли друг на друга. Когда Еремей начал стягивать с себя сапоги, то между этими мышцами образовалась щель, пальца в два глубины. При каждом движении торса, Валерию Михайловичу было бы трудно назвать эта туловищем, брюшные мышцы выскакивали полосами и тяжами. Геркулес Фарнезский? Нет, не Геркулес Фарнезский, тот — просто глыба, так сказать, абстрактной мускулатуры, да ещё и не очень пропорциональной. Здесь была, так сказать, живая сталь, сухая, эластичная и, как это ни странно, совершенно гармоничная. Валерий Михайлович знал, что при данном объёме тела его сила пропорциональна его гармонии. И что гармония — это тоже выражение силы.

— Ну, знаете, Еремей Павлович, силёнка у вас, действительно, есть. Медведя вы ломать не пробовали?

Еремей Павлович, скидывая свои мокрые вещи на пол, сказал:

— У мужика, Валерий Михайлович, самое главное — голова. Сила и у медведя есть. Только в нём пудов двенадцать, а во мне, дай Бог, чтобы восемь набралось. Да ещё и зубы, и когти... Уж если против медведя, так лучше головой, а не руками.

— А вы пробовали?

— Пробовал. Больше не буду. Был у меня штуцер, хороший штуцер. Двуствольный. У манзы выменял. Бог уж знает, как он к нему попал. Должно быть, очень дорогой, а манзе он к чему? Пошёл на медведя. А патроны-то советские — две осечки. А? Раз — осечка! Два — осечка! А зверь на меня... Ну, тут опять же, без головы не обойтись. Нужно зверя или сзади схватить или спереди, да так, чтобы руками ему под подбородок или под передние лапы. Ну, схватил. Еле жив выбрался. Это ещё ничего, а, вот, как Федя-то мой псу хвост откусил...

Федя хихикнул и скрылся в баню.

— А с медведем-то как? — спросил Валерий Михайлович.

— Да, вот так, — не очень охотно ответил Еремей Павлович, — я как- то сбоку и сзади его перехватил. Ну, кости поломал. Да и меня помяло, еле жив выкрутился. Тринадцать пудов было в звере. А одни когти чего стоят... Айда париться…

Федя уже сидел на полке и наслаждался.

Он был, так сказать, смягчённой копией своего отца с перспективами стать, впоследствии, его значительно улучшенным изданием. Еремей Павлович, вооружившись ряжкой и веником, сразу полез на самую верхнюю полку. Валерий Михайлович, будучи человеком, вообще говоря, весьма патриотически настроенным, никогда не мог поднять своего патриотизма до самой верхней полки.

Усевшись под самым потолком, Еремей Павлович обратился к Феде:

— А ты, всё-таки, расскажи, как ты, это, псу хвост откусил…

Федя, сидя на той же полке, залился детским смехом. Окружённый клубами пара, он был похож на юного Зевса, восседающего в облаках Олимпа… Только вместо пучка молний, в руке у него был берёзовый веник.

— Вот это так история! — Федя снова залился смехом. — Пошёл я, это, на охоту за тетерями, и пёсик со мною, Жучком прозывается, вот, завтра сами увидите; ну, двустволка дробовая. Идём, это, мы по тайге и вдруг Жучок-то залаял, залаял, да и ко мне. Смотрю, там тигр, забегает сюда из Уссурийского края. Шагов так сорок. А у меня дробь. Куда тут деться? Деревья — так больше кустарник, а на сосну не залезешь, толстые они у нас. Смотрю, впереди, шагов с десяток, дубок. А Жучка-то куда? Тигры собак любят, самое им разлюбезное дело — пса есть. Ну, времени мало. Я Жучка за шиворот, да зубами за хвост и прямо к дубку. А тигр — на нас. Как сиганёт! А я, это, уже на ветке. Дубок гнётся. Стою на ветке, одной рукой за другую ветку, а в другой руке двустволка, в зубах, значит, Жучок. А тигр всё прыгает. Я ему, значит, дробью, прямо в морду. Жучок как рванётся, я зубы стиснул, смотрю, Жучок уже в кусты шмыгнул, а хвост у меня в зубах остался, вот завтра посмотрите... Без хвоста Жучок бегает, — Федя снова залился смехом.

— Ну, а тигр? — спросил Валерий Михайлович.

— Тигр? Ну, тигр — ничего. У меня в мешке пулевые патроны были, тигр — ничего…

— Потом продал китайцам, леценцов детворе накупил... — пояснил Еремей Павлович.

Валерий Михайлович снова посмотрел на Федю, снизу вверх. Тот, видимо, был страшно доволен историей с собачьим хвостом, тигр интересовал его гораздо меньше. Валерий Михайлович, по складу своего математического ума, стал подсчитывать. Сорок шагов. Из них десять навстречу, до дубка. Остаётся двадцать. Это значит, что в распоряжении Феди было секунды две-три. Это значит, что в течение двух-трёх секунд Федя успел оценить обстановку, найти самый разумный выход из неё, спасти Жучка и спастись самому. Валерий Михайлович припомнил некоторые детали их совместного путешествия, в том числе и прыжок Еремея к выходу из пещеры, когда ветер сорвал полотнище палатки, и в математическом уме Валерия Михайловича стал складываться план, который показался ему совершенно фантастическим. Но разве не фантастическим был побег Еремея Павловича из дома №13? Нужно будет подумать ...

Когда все трое вернулись из бани в избу, отец Паисий уже закончил свою медицинскую деятельность.

— Ну, и мучили же этого человека, — сказал он. — До чего, прости Господи, озверели люди. Истинно не ведают, что творят.

— Ну, эти-то ведают, — прогудел Еремей Павлович. — Тоже, подумаешь, дети! Очень даже прекрасно ведают, такую организацию развели... Арканы из проволоки? А?

— А как он? — спросил Валерий Михайлович.

— Вероятно, спит. Очень сильное нервное истощение, я думаю. А так, как будто, опасного ничего.

— Ну и пусть спит, — радостно сказал Еремей Павлович, — отоспится — поправится. Воздух у нас такой, что мертвецы выздоравливают...

— А ты, Еремей Павлович, не кощунствуй.

— Да я и не кощунствую... Леса-то тут такие... Ветер, как пойдёт с гор... Помирать не надо... Мы тут его откормим, как следует.

Валерий Михайлович только сейчас обратил своё внимание на стоявший посередине комнаты стол. На него была навалена такая масса всякой снеди, которая, по приблизительной оценке Валерия Михайловича, могла бы хватить на целую роту после сорокавёрстного перехода. Дарья Андреевна, в сослужении с Дуней, всё ещё что-то таскали из огромной русской печи, какие-то пироги, шаньги, что-то жареное, что-то варёное, и всё это сваливалось на стол. Надо всем этим высились несколько бутылок. Валерий Михайлович начинал чувствовать прилив аппетита.

— После бани, — гудел Еремей Павлович, — выпить и закусить — первое дело. Баня для тела — как исповедь для души.

— Пожалуйста, пожалуйста, что уж Бог послал. Рассаживайтесь, как кому удобнее.

Дарья Андреевна, вытирая передником руки, низко кланялась. Потапыч стоял у стола, с вожделением взирая на еду и ещё с большим — на питьё. С момента прибытия на заимку вид у Потапыча был вечно неуверенный и неприкаянный. Ему не нравилось наличие отца Паисия с его молитвами, и вероятный контроль над потреблением водки, и, ещё более, неопределённое будущее в связи со Светловым, Берманом и всякими такими вещами. Нет, в Лыскове было всё-таки лучше: начальство было далеко, кооп был близко, и в коопе была водка бесплатная и в практически неограниченном количестве. По этому всему, пока отец Паисий читал молитву, Потапыч стоял этаким чурбаном, не выражая на своем лице никакой насмешки, но не выражая и никакого сочувствия.

— Да ты уж не томи, Ерёмушка, — сказала Дарья Андреевна, когда все расселись, скажи, так как же это тебя Бог спас?

— Ты уж, старуха, подожди, дай людям выпить, видишь, голодные все.

Валерий Михайлович только сейчас сообразил, что, в сущности, он весь день ничего не ел, что день был наполнен чрезвычайно острыми переживаниями, что переживания, в особенности острые, вызывают такой же острый аппетит, что, в общем, он, действительно, голоден, как волк. Валерий Михайлович произвёл зрительную рекогносцировку стола. Посередине его стояло нечто вроде глиняного корыта, наполненного жареными дикими утками. Никакая выпивка Валерия Михайловича в данный момент не интересовала. Он выбрал утку покрупнее и пожирнее и сам поймал себя на мысли о том, как бы не остаться без второй. Потапыч отложил в сторону свой нейтралитет и с чрезвычайною предупредительностью стал разливать водку, маневрируя так, чтобы против его собственного прибора оказался бы сосуд наибольшей емкости. Манёвры прошли удачно, Потапыч оказался обладателем глиняной кружки, ёмкостью, по меньшей мере, в поллитра. Еремей Павлович вооружился бараньей ногой, а отец Паисий наблюдал это истинно языческое пиршество с истинно православной снисходительностью.

— Валерий Михайлович, а, Валерий Михайлович, вы бы бруснички подложили!

Валерий Михайлович оторвался от утки. Только сейчас он заметил Дарью Андреевну. На вид ей можно было бы дать и тридцать лет, и пятьдесят. Есть тип женщины, который как-то не стареет, ибо его очарование не в красоте лица. Дарья Андреевна имела совершенно счастливый вид: вся её семья была, наконец, в сборе, был ещё и учёный человек, Валерий Михайлович, о котором Дуня уже успела прожужжать все уши, был Потапыч, который, наконец, на этой заимке, может быть, угомонится, Дарья Андреевна понимала с трудом, как это Дунька ухитрилась влюбиться и выйти замуж за такое бревно, был и ужин, которого, действительно, стыдиться было нечего. Материнские и кормительные инстинкты Дарьи Андреевны были вполне удовлетворены. Горы мяса, птицы, рыбы, грибов, солений, огурцов и прочего в этом роде, таяли с магической быстротой. Дальнейших происшествий Дарья Андреевна ещё не предчувствовала.

— Вот это, спасибо, Дарья Андреевна, — сказал Валерий Михайлович, смотря на неё почему-то весёлым и радостным взором, — брусничка к утке — это есть вещь.

— И грибки тут... А утки — так в печке новые дожариваются.

— Дарья Андреевна, голубушка, вы уж не все сразу, а то ведь разорваться можно, как бомба.

— Да где же, Господи, разорваться, сколько дней были в тайге, да ещё и страхи какие! Возьмите грибков, а вот тут яблоки мочёные...

— Возьму, Дарья Андреевна, ей-Богу, возьму, вот только с уткой справлюсь...

Еремей испытующе посмотрел на баранью ногу, от которой осталась одна кость, и сказал:

— Ну, теперь можно и антракт. Доклад по международному положению. Значит, Бог спас. Вот только одна обида — сойот-то этот. Думал, друг, а вот в ловушку заманил.

— Никакой ловушки, — сказал Валерий Михайлович, — сойота самого обманули. Он сам прискакал сказать, кажется, был ранен и, кажется, ранил начальника команды. Убит.

— Как убит? Кто убит?

— Сойот этот. По дороге на заимку он ехал впереди. Нас предупредил о засаде, а сам погиб.

Еремей Павлович положил на тарелку баранью кость и перекрестился.

— Ну, слава Тебе, Господи, — сказал он.

Потапыч оторвался от своей кружки.

— То есть, почему это, слава Тебе, Господи? Убит человек, чего тут, слава Тебе, Господи?

— Упокой, Господи, душу его, — Еремей Павлович перекрестился ещё раз. — А слава Тебе, Господи, это, как сказать. Что лучше? Жить сволочью или помереть человеком? Упокой, Господи душу его.

— Так ведь он, по-вашему, язычник.

Еремей Павлович посмотрел на Потапыча с нескрываемым презрением.

— Язычник по-нашему — это ты. Потому, что ты ни в какого Бога не веруешь. А сойот верил. Человек он, конечно, дикий, твоей политграмоты не проходил, а отдал душу за други своя. А у тебя, кроме, как брюхо, никакого Бога нету. Ну, и дура же Дунька, прости Господи, — довольно неожиданно закончил он.

— И вовсе это неправда, — вступилась Дуня. Она стояла у края стола, держа в руках какую-то новую посудину, нагруженную какою-то новой снедью, только что вытащенной из печи. — И вовсе это неправда. Хорошо вам было тут на заимке жить, а попробовали бы вы на советчине, там по честному ни дня прожить невозможно.

— Бог есть везде. Вот у того же сойота, дикий, ведь, человек...

— Не трещи, Дуня, — вмешалась Дарья Андреевна, — так что же дальше-то было?

— Да вот так и было. Заарканили. Очутился я только на самолёте. Связанный. Потом надели на шею целых два аркана, из проволоки, пошевелись — задушат сразу. Потом привезли в эту самую чеку. Стали, вроде как, допрашивать, тут ваши оба были, Валерий Михайлович...

— Да, я знаю, и Берман, и Медведев — оба лежат.

— Как лежат?

— Да вот так, лежат, у одного — сотрясение мозга, у другого — перелом руки.

— Вот это жаль. Вот это, ей-Богу, жаль. Ну, темно было. Промахнулся, значит... Одним словом, за скамейку, разбил электричество, ну, побил, должно быть, кое-кого, а нацеливался как раз на этих двоих. Жаль, ей-Богу, жаль. Потом, значит, в коридор. Какая-то комната, кабинет, что ли. Сидит там вот этот самый неизвестный человек. Скованный. На окне решётка. Ну, решётку я выломал. Спустились мы оба вниз. Ворота. На воротах тоже решётка. Тут уж никакая сила, не выломать никак. А неизвестный этот человек и говорит мне: “Вы уж, Еремей Павлович, не сомневайтесь…”

— А откуда же он твоё имя узнал? — удивилась Дарья Андреевна.

— Ну, может, и не так сказал, разве всё упомнишь? Словом, он, это, — в гараж, завёл машину, агромаднейшая машина, вроде, как будто, в ней меня и привезли, ка-а-к ахнет он, неизвестный этот человек, этой самой машиной да в решётку, высадил, как пробку. Ну, там, остальное — пустяки. Повстречали ещё машину, какой-то, должно быть, генерал сидел. Ну, я его смазал по кумполу, сели мы в машину, шофёр там —весёлый парень, хороший парень, хотели мы его с собой взять, да не вышло, семья, говорит, на учёте. Жаль. Неизвестный человек и говорит: “Шпарь на аэродром, я летать умею”. Ну, приехали на аэродром. Шофёр- то этот, ох, подходящий парень, и говорит: “Вы себе летите к чёртовой матери, а я тут иллюминацию устрою”, — самолёты поджёг, все бомбы повзрывались — иллюминация, действительно, на полный ход. Ну, мы и прилетели. Самолёт в озере утоп. Ты мне, Потапыч, налей-ка ещё. По такому поводу и выпить вовсе не грешно. А вы, отец Паисий, что ж это вы так пригорюнились?

— Ничего, Еремей Павлович, я и ем, и пью, и на вас смотрю, вы продолжайте.

— Да и продолжать-то больше нечего, вот, сидим, едим, всё в порядке.

— Не совсем всё, Еремей Павлович, даром вам всё это так не оставят.

— То есть, что это может обозначать? — забеспокоилась Дарья Андреевна.

— Да, вот, только то, что сидели мы до сих пор тихо и благолепно, а теперь они вцепятся в нас. Впрочем, всё равно вцепились бы. Сейчас они к Китаю подбираются, а мы по дороге.

— Так что ж это, Господи, Боже мой! — Дарья Андреевна даже и руки опустила, — что ж это, заимку-то нашу бросать?

— Сколько народу бросили дома свои? Вот, и наша очередь пришла.

— Ещё не совсем пришла, — сказал Валерий Михайлович. — Может быть, не скоро и придёт. Завтра я ещё кое-что узнаю. В данный момент всякие поиски прекращены, это распоряжение Бермана.

— Это того, что вы там, на перевале цукали?

— Того самого. Он у меня, так сказать, на привязи. Но и он тоже не всесилен. Как это, отец Паисий, говорится: довлеет дневи злоба его?

Отец Паисий слегка развёл руками.

— Времена наступили истинно антихристовы, вот этот человек, — отец Паисий показал на комнату, где лежал неизвестный, — как, ведь, человека измучили!

— Это, отец Паисий, не в первый раз. Ведь была и инквизиция, да ещё всё-таки и христианская. А что этот? Спит или в обмороке?

— Спит.

— Нужно всё-таки посмотреть, — сказал Валерий Михайлович.

Он поднялся и прошёл в соседнюю комнату. Еремей Павлович, стараясь идти на цыпочках, последовал за ним. Неизвестный человек открыл глаза.

— Скажите мне, пожалуйста, — спросил он слабым голосом, — где именно я нахожусь?

— У друзей, — ответил кратко Валерий Михайлович.

— А вы кто? — спросил неизвестный человек.

— Это довольно длинная история, — ответил Валерий Михайлович уклончиво, — как вы себя чувствуете?

— Слабость. Кажется, больше ничего. Ах, это вы! — сказал он обрадованным тоном, увидев вырисовывающуюся из-за спины Валерия Михайловича мощную фигуру Еремея, — так мы с вами всё-таки живы?

— Как будто бы и, в самом деле, живы, — сказал Еремей Павлович, — мы вот даже и закусываем, и водку пьём, на том свете этого, кажется, нету, а за вас я век Бога буду молить.

— Почему это? — изумился неизвестный человек.

— Пропал бы я без вас. Как швед под Полтавой. Пропал бы начисто!

— А я без вас.

— Ну, этого я не знаю. Как вы, чтобы поесть, что Бог послал?

Неизвестный человек слабо улыбнулся. В полутьме комнаты, освещённой только светом лампадки, его лицо казалось совершенно безжизненной маской, на которой каким-то чудом от времени до времени появлялось нечто вроде мимики.

— Поесть? Да. Я голоден. Я очень голоден.

— Когда вы ели в последний раз? — спросил Валерий Михайлович, — вы знаете, после долгой голодовки нельзя сразу.

— Да, я это знаю. Нет, долгой голодовки не было. Последний раз меня накормили сегодня днем, или это было не сегодня?

— Вероятно, сегодня.

— Но я в тюрьме долгое время голодал. Вы, вероятно, тоже знаете.

— Лично не приходилось, но, конечно, знаю. Так я вам чего-нибудь принесу.

— Зачем нести, — запротестовал Еремей Павлович, — что ж тут человек будет в одиночку сидеть, давайте в горницу, всем вместе всегда веселей. Дуня! — заорал он вдруг таким голосом, что Валерий Михайлович вздрогнул, а огонь лампадки зашатался и чуть не погас. — Дунька, тащи сюда халат, китайский, тот, что висит над моей кроватью. Живо.

— А это, пожалуй, правильно! — сказал Валерий Михайлович. — Встать вы можете?

— Встать я, вероятно, могу, но могу ли я стоять, этого я ещё не знаю. Голеностопные суставы...

— Выворачивали?

— В этом роде. Боюсь, что разрыв связок. Остальное — пустяки.

— Мне об этих пустяках отец Паисий рассказывал.

— А кто такой отец Паисий?

— Вот сейчас познакомитесь, он вас только что перевязывал.

— А могу ли я спросить, где я, собственно, нахожусь?

— Это тоже длинная история. В тайге и в безопасности. Простите, а как всё-таки вас звать?

Неизвестный человек слегка замялся.

— Называйте меня ... ну, хотя бы, Питером, или Паркером.

— Тоже имя! — возмутился Еремей Павлович. — Питер — город такой есть, а чтобы имя, такого не слыхал.

— Ну, можно и другое придумать.

Дуня просунулась в дверь комнаты с халатом в руках.

— Я, Валерий Михайлович, вот этого Питера подержу, чтобы ему на ноги не становиться, а вы уж на него халат наденьте. Дунька! А туфли-то где? Вот, девка безголовая, давай туфли.

Еремей Павлович взял Питера под мышки и поднял его на воздух.

— Вам очень хорошо было бы, — сказал всё тем же слабым голосом Питер, — поехать в Америку, там вы сделали бы очень большие деньги.

— А мне они зачем? У меня самого тут, вот, пудов пять золота валяется, беспокойство одно.

— Почему беспокойство? — спросил Валерий Михайлович, напяливая халат на висящего в воздухе неизвестного человека.

— А что с ними? Можно через сойотов как-нибудь продать золотопромышленному кооперативу, потом слежку заведут, откуда, и кто, и зачем, а больше девать некуда. Попали мы как-то на жилу, а толку никакого.

— У вас, в России, бывают, всё-таки, довольно странные люди, — сказал Питер, всё ещё вися в воздухе.

— Люди, как люди. Наденьте теперь ему туфли. Пошли.

Еремей Павлович держал перед собою Питера, как икону или как блюдо — впереди себя и на вытянутых руках. Валерий Михайлович следовал сзади. Потапыч суетливо зашевелился, придвинул к столу нечто вроде кресла, обтянутого медвежьей шкурой.

— Вот, пожалуйте сюда, тут очень способно сидеть будет.

Еремей Павлович осторожно водрузил Питера в кресло.

— Ой, Господи, — сказала Дарья Андреевна, — кровиночки-то на лице нету, вот сейчас я утку из печи...

— Ты, Дарьюшка, погоди, сама знаешь, человек, может быть, месяцами голодал, а ты сразу — утку, так и помереть можно. Ему бы что-нибудь полегче, баранины что ли...

— Нет, если вы позволите, кусок рыбы...

— Да разве ж рыба — это еда? Это только, так себе, на закуску!

— Нет, уж я раньше, если позволите, кусок рыбы.

Валерий Михайлович внимательно и пристально всматривался в лицо неизвестного человека.

— Вы, вероятно, не русский? — спросил он.

— Почему это вы подумали?

— Во-первых, вы сказали”у вас в России”, и, во-вторых, у вас есть небольшой акцент. Английский. Или, скорее, американский.

— А вы английский язык знаете?

— Знаю.

Неизвестный человек перестал ковыряться в куске рыбы, положенном ему заботливыми руками Дарьи Андреевны и так же внимательно и пристально посмотрел на Валерий Михайловича. Потом он положил на стол вилку, и в его глазах появилось почти сумасшедшее выражение.

— Что с вами, плохо? — спросил Валерий Михайлович.

— Н-нет, нет, не плохо. Но, только скажите, вообще можно в этом обществе говорить?

— Так мы ведь разговариваем.

— Ax, нет, не то, можно ли говорить. Или спрашивать. Простите. Это действительно… Никто не выдаст?

— Вот только что Еремей Павлович рассказывал о вашем общем спасении. Подозреваю, что врал, как сивый мерин.

— Это я-то врал? Это я? — Еремей Павлович даже поднялся со стула, угрожающе держа в руке вторую баранью ногу.

— Конечно, — засмеялся Валерий Михайлович, — если вам поверить, то выходит так, что это мистер Питер ломал решётки, ломал кости и всё такое, а вы были не при чем...

— Почему вы назвали меня мистером? И могу ли я повторить свой вопрос?

— Какой вопрос?

— Никто не выдаст?

Лицо у мистера Питера было полубезумным.

— Ну, вам, кажется, совсем плохо, — сказал Валерий Михайлович.

— Нет, не плохо. Наоборот. Мне очень удивительно. Скажите... Ну, я всё-таки буду соблюдать осторожность.

— Зачем вам, собственно говоря, соблюдать осторожность? — спросил Валерий Михайлович.

— Я недостаточно знаю местные условия. Никто не выдаст?

— Полагаете ли вы, что, вот Еремей Павлович, после всех ваших приключений, пойдет в дом №13 каяться и доносить?

— Нет, я не то...

Мистер Питер обвёл глазами всех присутствующих за столом. Валерию Михайловичу показалось, что особенно внимательно он посмотрел на Потапыча. Но Потапыч был занят своим собственным делом, перед ним стояла кружка с водкой, и в руке он держал целый поросячий бок.

— Тогда, позвольте спросить, я постепенно, ваше имя — не Валерий?

— Валерий, — подтвердил Валерий Михайлович.

— И отчество — Михайлович?

— Совершенно верно.

Мистер Питер провёл ладонью по лбу.

— Это значит, что я имею удовольствие видеть Валерий Михайловича Светлова, вероятно, крупнейшего учёного современности. Так?

Валерий Михайлович уставился на мистера Питера, как баран на новые ворота. Вот только что на днях, в самой глуши Алтайской тайги, какой-то случайно спасённый бродяга назвал его по имени и отечеству. Потом этот поп-отшельник. Теперь, может быть, в ещё большей глуши, на заимке, какой-то совершенно неизвестный ему человек делает тоже самое, да ещё и прибавляет несколько слов о науке. Что после этого стоит вся конспирация, так тщательно разработанная Валерием Михайловичем?

Еремей Павлович от удивления положил на тарелку ногу и изобразил собою гигантский вопросительный знак. К Валерию Михайловичу он питал искреннее уважение, но о научных его заслугах слышал в первый раз: “Так вот что это за птица, Валерий Михайлович, а я то думал...” Отец Паисий переводил глаза с мистера Питера на Светлова и обратно. На Дарью Андреевну и Дуню научные заслуги Валерия Михайловича не оказали заметного действия. Потапыч был погружен в свои собственные дела, но всё-таки на минутку оторвался от поросёнка. Валерий Михайлович спросил не без некоторого раздражения:

— А, позвольте узнать, откуда вам это известно?

— Это, сравнительно, просто. То есть не просто. Это, просто, совершенно невероятно. Мое имя, видите ли, Бислей. Джордж Двайт Бислей, би, ай, си...

—Не надо, — сказал Валерий Михайлович медленно, — я вас, конечно, знаю. Действительно, совершенно невероятно.

— Самое невероятное, может быть, в том, что я пробрался в Советский Союз со специальной целью...

— Какой, если можно спросить?

— Можно. Со специальной целью встретиться с вами.

Валерий Михайлович, не спуская взгляда с мистера Джорджа Двайта Бислея, с видом какой-то беспомощности развёл руками.

— В Америку посланы люди для встречи с вами. Там они вас, конечно, не встретят. Что вы думаете о роли случая в человеческой жизни? У меня бывали случаи. Но такого я себе представить не мог.

— Случай в человеческой жизни? Наш случай может быть случаем для всего человечества.

— Истинно сказано, пути Господни неисповедимы! — отец Паисий перекрестился.

— Ну, а я, я тут не понимаю совсем уж ничего, — сказал Еремей Павлович, окончательно отставляя баранью ногу.

— И понимать тебе нечего, — сказала Дарья Андреевна, — на то есть образованные люди.

— Образованные? — сказал Еремей Павлович с горечью. — Вот эти- то образованные вот до чего довели. Теперь из тайги, с заимки и то тикать придётся.

— Куда тикать? — тревожно спросила Дарья Андреевна.

— А это, уж, и образованным неизвестно.

— Об этом рано ещё говорить, — сказал Валерий Михайлович. — Ещё подождём. Наша встреча с мистером Бислеем многое может изменить.

— Я предлагаю, Валерий Михайлович, чтобы серьёзные темы оставить, допустим, на завтра. Я всё-таки очень устал. И эта встреча... Насколько мы здесь находимся в безопасности?

— На ближайшее время — в полной безопасности.

— А как вы определяете это ближайшее время?

— В пределах двух недель.

— Две недели? Да, двух недель может оказаться достаточным.

— Да что ж это такое, о, Господи? — Дарья Андреевна всплеснула руками. — Чего тикать, отчего тикать?

— По двум причинам, Дарья Андреевна, — сказал Валерий Михайлович. — Во-первых, меня постараются поймать, во-вторых, Еремею Павловичу постараются отомстить.

— За что же мстить-то? Ни за что, ни про что схватили человека...

— Ну, всё-таки, не совсем ни за что, ни про что, но это другое дело. Пока что, Дарья Андреевна, можно сидеть спокойно. А там посмотрим.

— Вот, сколько лет всё смотрим-смотрим, и ничего не видать, — мрачно констатировал Еремей Павлович. — А теперь неизвестно, куда и смотреть. Вот, ты говоришь, образованные. А кто царя сместил? Кто царя сместил, спрашиваю?

Валерий Михайлович собирался, было, что-то ответить, но опасную тему прервал какой-то малыш, с перепуганным видом вбежавший в комнату.

— Дяденька, ай, дяденька, там у тебя в сумке что-то пищит!

Валерий Михайлович вскочил и побежал к своим вьюкам.

— Образованные, — ещё раз мрачно повторил Еремей Павлович, — а скажите мне, вот имя ваше запомнить трудно...

— Зовите меня Питером или Паркером.

— Ну, хорошо, скажем, Паркер. У вас в Америке коммунисты есть?

— Есть.

— А революции нету?

— Революции нету.

— И коммунисты по улицам ходят?

— Ходят. И даже газеты издают.

— Ну, вот. Тоже, значит, образованность. Как и у нас. Заместо того, чтобы вешать сразу, вы, вот, тоже образованность показываете. И будут потом и вам в Америке суставы выворачивать.

— Это, я думаю, затруднительно. Но может быть.

— Может быть? Будут. Не будете вешать — будут вам и в Америке суставы выворачивать... — На лице Еремея Павловича вздулись свирепые желваки... — Тут нужно вешать сразу, ах, ты — коммунист, раз — и на виселицу. Рррраз! Сколько они людей перебили и перепортили!

Еремей Павлович протянул вперёд свою мощную длань и сжал её в кулак так, что мистер Бислей слегка отшатнулся назад.

— Что ж это вы, папаша, — вмешалась в спор доселе молчавшая Дуня, — такие страхи говорите!

Потапыч сидел молча, углубившись в водку и поросёнка, и делал вид, что всё это его не касается.

— Что ж, — продолжала Дуня, — так и моего Потапыча на виселицу, что ли?

— Твоего Потапыча нужно было пороть. Снять штаны и выпороть —не лезь, ежели ты дурак. — Потапыч ещё больше углубился в водку и поросёнка. — Однако, кто ж его тогда знал? А потом, куда было податься? Потапыча твоего и выпороть довольно было. А у вас, в Америке, — Еремей Павлович снова угрожающе посмотрел на м-ра Бислея, — что это у вас делается?

— У нас демократия, — слабым голосом сказал м-р. Бислей.

— Демократия? Это, значит, как у нас при Керенском? Вот, помяните моё слово, будут и у вас суставы выворачивать... Это как пить дать.

— По моему, не успеют.

— Успеют, — мрачно сказал Еремей Павлович. — Эти, они успеют. Вот нам бы успеть отсюда смотаться. А то пришлют бомбовозы, и, наше вам почтение, ни одного курёнка тут не останется...

— Господи, Боже мой, — ещё раз всплеснула руками Дарья Андреевна.

Отец Паисий перебирал рукой свой наперстный крест и внимательно посматривал на спорящих.

— Конечно, по христианскому завету и врагов прощать надо, но можно ли прощать врагов Бога и человека? Не думаю, — жестко сказал Еремей Павлович. — Но, оставляя жизнь безумцам и преступникам, не губят ли люди разумных и невинных?

Появление Валерия Михайловича прекратило эту дискуссию. Вид у Валерия Михайловича был недоумённо весёлый.

— Ну, и наделали вы там всяких дел, в Неёлове. Чека почти сгорела, аэродром совсем уничтожен. Бермана и других перевезли в какой-то другой госпиталь. Берман, действительно, отдал приказ нашей заимки не трогать, но я не совсем уверен, что этот приказ будет выполнен. Правда, сейчас без самолётов и без аэродрома они, если бы и хотели, то ничего сделать не могут. Нужно подумать. В сущности, самое простое — забрать всех и всё и дня на три уйти в тайгу. А они пусть прилетят и установят, что никого нет, Берман мотивировал свой приказ именно тем, что заимка уже всё равно покинута.

— Как же вы синхронизируете всё это? — с недоумением спросил мистер Бислей.

— У меня с товарищем Берманом есть некоторые, я бы сказал, личные отношения. Я могу его, так сказать, шантажировать, но только до известного предела... И то с некоторой оговоркой.

— Какой?

— Во всю эту историю Москва может вмешаться непосредственно. Может прислать своего человека взамен вышедшего из строя Бермана. Тогда наше положение может принять иной характер. Впрочем, если такой человек прибудет в Неёлово, я об этом буду знать в тот же день. Думаю, что пока лучше пойти спать. О наших делах поговорим завтра. У меня есть всё-таки некоторая привычка к вот такому образу жизни, для вас это, вероятно, несколько ново?

— Да, ещё не привык, — мистер Бислей пытался улыбнуться, но у него ничего не вышло. — Всё-таки здесь, в этом доме, несколько спокойнее, чем в других местах в России...

Валерий Михайлович оглянулся кругом. В далёком углу тихо мерцал огонек лампадки. Стол был освещён висячей лампой. Каким-то таинственным образом чудовищное нагромождение всякой снеди, почти растаяло, главную роль тут играли Еремей Павлович, который всё-таки принимал участие в разговоре, Федя, который не принимал никакого, и Потапыч, который взял на себя благородную роль виночерпия. Его лицо приняло медно-красный оттенок, и Дуня посматривала на него не без некоторой тревоги. Лицо Дарьи Андреевны тоже выражало тревогу, но по иному поводу.

Предложение идти спать Потапыча, видимо, не устраивало. Он, не без некоторой торопливости, принялся снова наполнять довольно разнокалиберные сосуды, стоявшие перед участниками пиршества. Валерий Михайлович подумал ещё раз о том, какая, в сущности, страшная угроза нависла над этой тихой заимкой. И как, в сущности, проблематичны возможности путём давления на Бермана эту угрозу отстранить. Он уже знал о мотивировке Бермана — птички всё равно улетели в иные края, но Валерий Михайлович знал и другое — тот стиль беспощадной, хотя бы и бессмысленный, но всё-таки мести, которым был проникнут весь государственный строй.

Они будут мстить, если не людям, то скоту, если не будет скота, то строениям. Эту месть, вероятно, можно будет отсрочить. Но можно ли её отвести?

Мистер Бислей отхлебнул из рюмки.

— Странная водка, но вкусная. Если бы это было можно, я попросил бы тарелку супа...

— Ax, Господи, вот, болтаем, болтаем, а про гостей-то и забыли! Вот, тут цыплята жареные, может быть, вам цыплёнка? А, вот, грибки, сазан.

— Цыплёнка мне, вероятно, можно.

Потапыч успокоился, пиршество прервано ещё не будет. Еремей Павлович молчаливо и мрачно догрызал свою баранью ногу, но до конца ещё не догрыз. Валерий Михайлович тоже соблазнился цыплёнком. Словом, некоторое будущее у Потапыча ещё было. Он незамедлительно опрокинул в глотку основательный стакан и что-то зашипел на Дуню, которая попыталась было несколько замедлить поступательное движение Потапыча. Опрокинутый стакан, по-видимому, явился той каплей, которая переполнила чашу молчания.

— Вот, папаша, — сказал Потапыч загробно, укоризненным тоном, — вы, вот, говорите, вещать и пороть. Так, во-первых, сколько мильёнов вам перевешать придётся, никаких верёвок не хватит, а, во-вторых, за что, спрашивается? Мне, вот, сорок лет, так разве же это я революцию делал? А вы, папаша, вы-то где были?

— В тяжёлой гаубичной, — промычал Еремей Павлович сквозь баранью ногу.

— Так что же вы-то своих гаубиц в ход не пустили?

Еремей Павлович развёл руками, в одной из них была баранья нога, в другой — стакан водки.

— Вот это, брат, вопрос. Был я унтером. Думал, есть министры, есть генералы, есть образованные люди, а я — человек тёмный, лесной человек, медведя переломать — это я могу. А гаубицы? Для этого у нас командиры были.

— Мне этот спор очень интересен, — сказал м-р Бислей, — это я слышу в первый раз.

— Услышите, вероятно, и в сто первый, — сказал Валерий Михайлович. — Потом на эту же тему люди будут спорить ещё тысячу лет. И через тысячу лет ничего не поймут и ни до чего не договорятся.

— А, по вашему мнению, кто виноват?

— По моему мнению, виновата история.

— Это, конечно, не ответ, историю делают люди.

— Историю делает Господь Бог, — прервал своё молчание отец Паисий, — а путей Божиих нам знать не дано.

Мистер Бислей слегка пожал плечами.

— Может быть, человечество для того и создано, чтобы понять пути Бога, но это уже теология. Мы сейчас с совершенной точностью устанавливаем химический состав звёзд. Мы можем как-то установить и химический состав истории.

— Ты перестань, — огрызнулся Потапыч на какое-то тихое замечание Дуни, — ты это оставь. Я, конечно, на взводе, ну, что ж, приехали на заимку — с заимки надо бежать. Приехали к родителю, а родитель хочет пороть. Так, может быть, было лучше в Лыскове оставаться? Так, вот, я и спрашиваю родителя, так кто же революцию сделал? Конечно, в партии я был...

— А сейчас? — спросил Валерий Михайлович, — то есть, не сейчас, а ещё в Лыскове?

— Вышибли. По пьяному делу. Да ещё и морду набил. Ну, и всякое там. Словом, всё-таки был. Каждому жить хочется. А ходу без партии никакого и никуда. Можно, конечно, медведем в берлоге сидеть, так это тоже до поры до времени, вот и до этой берлоги добираются. Так за что ж, папаша, ещё раз спрашиваю, меня пороть-то? Вот, в этом самом семнадцатом году у вас-то, папаша, хоть гаубица была, у меня — кроме рогатки, никакого оружия. Так я-то тут при чём?

Было довольно очевидно, что никакого ответа Еремей Павлович не мог высосать даже и из бараньей ноги.

— А в тридцать первом пулемёт был?

— Пулемёт, не пулемёт, а винтовка, действительно, была. Ну, изворачивался. Призвали. Там я и в партию попал. И даже безбожные курсы проходил. Ну, и что?

— Вот от безбожия-то всё это и произошло, — сказал отец Паисий.

— Ну, это мне тоже вовсе неизвестно. Я, конечно, по части там постов или попов… ну, это другое дело. Только есть попы, кто против коммунизма, а есть, кто и за коммунизм, даже и епископы, так ведь? В Бога-то я, может, и верю, а только чего Он от меня хочет, понять не могу.

— Пренебрегаешь церковью, потому и понять не можешь.

— Опять же, и церкви-то разные, одна — так, другая — этак. Образованные люди? Так тоже, одни — так, другие — этак, а десятые — и, вовсе, по-десятому. А пришёл, вот, к папаше, а он — пороть. Отлезь, Дунька, вовсе я не пьян, я только на взводе, дай человеку своё сердце выговорить. Вот, тут образованные люди, даже и американцы. И, вот, отец Паисий. А что пьян ли я, или не пьян, так это не ответ. Я и спрашиваю, за что же меня пороть-то?

— По-моему, не за что, — сказал Валерий Михайлович.

— А! — торжествующе воскликнул Потапыч. — И то, уж, слава Богу, прощение, значит, заслужил. А прощать-то меня за что? Оно, конечно, вот, например, Медведева, того я по службе знаю. Вот, папаша говорит, повесить. А я говорю, и повесить его мало. А вдруг, может, и он, вот, вроде меня, сидит и думает: “Вот бы всю эту сволочь перевешать”, — всех, кто сверху над ним сидит.

— Очень интересно, — сказал мистер Бислей. — Скажите, так, как вы, думают многие?

— Кто что думает, дорогой мой мистер, так этого никто не знает. Это только тут, на заимке, можно язык распустить. Вот, Дунька может подтвердить, убивать я не убивал, а воровать приходилось. Ну, там арестовывал, приказано, что поделаешь. Так вот, Дунька подтвердить может, сколько разов я ей говорил: “Вот бы эту сволочь перевешать!” А потом думаю, если бы не пьяное дело, если бы оставался я в партии, вот так, раз за разом, может, тоже вроде Медведева стал бы. Ведь, вот, сколько таких медведевых расстреляно было. Значит, тоже что-то там крутили, кого-то тоже вешать собирались? Так, может, и наш Медведев, вот, придёт к себе домой, надуется водки и зубами скрипит? Почему нет? Молод я был, тоже думал, образованные люди, всякие, там, ораторы, писатели, профессоры, учились, ведь, черт их раздери! Так, может, их вешать и пороть, а не жучкиных и медведевых?

— Вот, это, пожалуй, правильно, — слегка торжествующе заявил Еремей Павлович, — рыба с головы воняет. Я своему Феде сколько раз говорил: “Ты, брат, учись, да только не переучивайся”… А то такому научишься, что на отца доносить побежишь, был, говорят, и такой молодец.

— И такие были, — подтвердил Потапыч. — Вот, натаскивают парнишку на всяких там врагов народа, а что он, парнишка, понимает? А разве со мной намного лучше было? Тут тебе и Маркс, и Ленин, наука всякая, и вот насчёт Бога, мощей и всего такого. Совсем было в шатание пришёл. Ну, думаю, сейчас, действительно, плохо — голод, холод, ну, ничего, вылезем на мировой простор. Вот тебе вылезли, сидим тут, как мышь под метлой, а, может, и ночью-то этой бахнут нас с самолётов.

— Сегодня ночью не бахнут, — сказал Валерий Михайлович.

— Ну, завтра. Или послезавтра.

Дарья Андреевна, наконец, не выдержала:

— Да скажите же вы мне, да куда же нам податься?

— Вот что, Дарья Андреевна. На этих днях, приблизительно послезавтра, я буду знать, как дела стоят. Вы, Дарья Андреевна, не очень уж меня вините...

— Да, Господи Ты, Боже мой, да разве ж я вас виню, судьба уж такая!

— Ну, а всё-таки из-за меня. Дело, однако, в том, что вам всё равно вашу заимку пришлось бы бросить. Советы фактически занимают Китай, и рано или поздно вас всё равно раскулачили бы. Да так, что, как снег на голову, ничего вы не успели бы спасти, да, может быть, и сами не успели бы спастись. Что поделать, во всей России такая же передряга. Да и не только в России.

— Когда же, Господи, с ними то покончат?

— Не покончат, — мрачно сказал Потапыч, — крепко въелись. И кто покончит?

— А вы знаете, кто? — спросил Валерий Михайлович. — Вот этот самый мистер Бислей, он и покончит.

— Это он-то? — Потапыч от удивления поставил на стол стакан, который он совсем уже, было, поднёс ко рту. — Это он-то? Почище дяди были, да и те не покончили...

— А вот мистер Бислей покончит.

— То есть, простите, — прервал мистер Бислей, — не только мистер Бислей, но и господин Светлов.

— Допустим. Вот поэтому-то, Дарья Андреевна, за мною так и гоняются. Мистер Бислей в Америке, и мы тут, в России, работаем над одной такой штучкой. У мистера Бислея кое-чего не хватает, и у нас кое-чего не хватает, вот почему я послал к мистеру Бислею, а он и сам сюда попал. Теперь ясно?

Еремей Павлович положил на стол то, что ещё оставалось от целой бараньей ноги, оставалось мало, и переводил свои глаза со Светлова на Бислея и с Бислея на Светлова.

— Ну, это уж бабушкины сказки, — категорически отрезал Потапыч.

— Заткнись, — строго сказал Еремей Павлович. — Я, кажись, кое-что кумекаю. Не будет ли ваша штука атомной бомбой?

— А вы откуда об атомной бомбе слышали?

— Слышал. Газеты попадались. Люди тут кое-какие попадались. Слышал.

— Правильно, атомная бомба.

— Господин Светлов эти изыскания начал, а мы продолжаем, — подтвердил мистер Бислей. — У нас это, конечно, несколько удобнее...

— Угу, так вот это что! Ну, давай вам Бог, давай вам Бог! Вот такую бомбочку ляпнуть на матушку Москву, чёрт с ней, с матушкой, отстроим, а так, чтобы от сволочи то этой и мокрого места не осталось. Вот по всей России была бы радость, Светлое Воскресенье!

— Вот это так! — почти заорал Потапыч. — Вот это здорово. Вот это, значит, образование, раньше нам всем революцию устроили, а теперь нас всех, значит бомбой к чёртовой матери, отстань, Дунька, я, может, двадцать лет молчал, теперь давай уж и мне поговорить. Те, кто в Москве живут, в семнадцатом году, может быть, и рогатки не имели. Вот вроде того взвода, который вы, Валерий Михайлович, перебили на полный ход. Конечно, понимаю, дело житейское, своя шкура, за вами гнались, ну вы и того... Однако, чем эти парнишки виноваты? А у каждого отец и мать есть. Так. Папаша, тот, вот, пороть собирается, это ещё по-божески. А вы вот с этим самым мистером хотите от нас и мокрого места не оставить

— Никто о тебе не говорит, — пробурчал Еремей Павлович.

— Нет. Примерно обо мне. Остался бы я в партии, был бы я сейчас в Москве.

— Так ты, значит, за Советскую власть?

— Я, папаша, Советскую власть почище вас знаю, двадцать лет в этом соку варился. А вы на заимке сидели. Власть, прямо говорю, — сволочь, сволочная власть. А кто она есть, вот эта власть? Вот шофёр, что вас вёз и аэродром поджёг? Ведь, вот же, на чекистской службе состоит, на чекистской машине ездит... Или, скажем, вот, сидим мы с вами, Валерий Михайлович, и вот поросёнка уписываем и водочку потягиваем. А, если бы, вот там, в лесу, помните? Будь у меня мой винт под рукой, да не будь Дуньки, какое недоразумение вышло бы? А?

— Да, недоразумение вышло бы, — согласился Валерии Михайлович, — дело только в том, что это у вас в руках винтовки не было. У меня была.

— Ну, значит, такое у вас благородство характера, что вы меня сразу не ухлопали. Значит, недоразумение было бы. А вдруг вся эта революция наша — вся она только недоразумение? Вот, если бы как-нибудь сказать всему, значит, народу: “Братцы, завтра в полдвенадцатого плюньте, и всё, нету больше никакой Советской власти?”

— А как вы это скажете? — спросил Валерий Михайлович.

— Это уж ваше дело, образованное. Как революцию устроить, образования у вас хватило, а теперь только на атомную бомбу хватает? А? Как царя свергать, так образованности у вас и без атомной бомбы хватало, а как Сталина свергнуть, так всю матушку-Москву ко всем чертям? А, может, за матушку-Москву вся Россия встанет? Сталин там, не Сталин, чёрт с ним, а Москва Москвой?

— Очень, очень интересная беседа, — сказал мистер Бислей.

— Однако, можно понять так, что вы, господин...

— Зовите просто Потапыч...

— ... что вы, господин Потапыч, за монархию стоите.

— Монархия — это мне точно неизвестно, а чтобы был царь. Конкретно и обязательно. И чтобы не нас, а образованных пороть. Мутили-мутили народ, сбивали с толку, да извините, — Потапыч привстал и кому-то погрозил в пространство кулаком, — да только, извините, с толку не сбили.

— Это правильно, — подтвердил Еремей Павлович, — за такие разумные речи, чёрт с тобой, налей ещё по баночке.

— Налей, Дунька, делать тебе всё равно нечего... Вот, вы гражданин американский, думаете, что я сапогом сморкаюсь. Это — извините. И Маркса читал, и Энгельса читал, и Ленина-Сталина читал — всё, как полагается.

— Я Ленина, собственно, не читал, — признался мистер Бислей.

— Ага! И не читали Ленина, и не жили при Ленине. А я и читал, и жил. Образованный был человек? Образованный! Сколько миллионов с голоду при нём передохло, так этого никакая наука не знает. Так что, если вы и учёный, так и я учёный. И партия меня учила, и голод меня учил. А таких, как я, миллионы. Сто миллионов. Двести миллионов. Что ж это мы, с нашими рогатками, Советскую власть устраивали? Каждому жить хочется, а живёшь один раз... Вот, папаша говорит, я, де, на ворованном хлебе отъелся. Не буду врать, на ворованном. А вот, только Дунька, может быть, скажет, сколько я этого ворованного хлеба для мужиков спас, а? Дунька, подтверди!

— Опасное было дело, — сказала Дунька, — вспоминать не охота.

— Опасное было дело... А сколько таких опасных делов на Руси делается? А ведь каждому охота жить.

— Каждому охота жить, — сказал отец Паисий, — да только жизнь-то не в животе одном, есть ведь и душа у человека?

Потапыч, грузно и пьяно возвышаясь над столом, сверху вниз посмотрел на отца Паисия.

— Вы, батюшка, я вижу, в Бога веруете, не то, что этот колдун там, в пещере, так что о душе и о Боге поговорим после. Я, может, безбожные курсы проходил, так о Боге по пьяной лавочке даже и мне говорить совестно. Может, как раз безбожные курсы к Богу-то и привели?

Валерий Михайлович медленно, в растяжку, скручивал себе папиросу и смотрел на Потапыча с чувством несколько неприятного изумления. А также и с выражением некоторой беспомощности. Мистер Бислей, потягивая из маленькой рюмки душистый самогон, казалось, забыл и пытку, и усталость.

— Это всё очень интересно, что вы говорите, очень интересно. Однако, кроме атомной бомбы, я никакого выхода не вижу. Кажется, не видит и господин Светлов.

Валерий Михайлович пожал плечами.

— Выход может быть комбинированным. Потапыч, во всяком случае, ставит вопрос не совсем правильно, сейчас дело идёт не о том, чтобы атомной бомбой уничтожить Москву, а о том, чтобы Москве не дать в руки атомной бомбы.

— Москве? Это никак, — сказал Потапыч, всё еще стоя и стоя уже не совсем уверенно. — А, вот, что я вам скажу, а вы скажите вашим там американцам. Сколько стоит атомная бомба?

— Очень много...

— Так вот, заместо того, чтобы бросать бомбы, атомные, там, или какие, нужно сбросить над Россией винтовки, сто миллионов винтовок. Ну, не сто, так двадцать...

— Но, ведь, винтовки у вас есть?

— Это у нас есть. У мужика, можно сказать, и рогатки поотбирали. Так вот, винтовки. И чтобы на каждой винтовке был штамп “от русского царя — русскому народу”.

— Почему от царя?

— Потому, что народ больше не поверит никому. Кто там у вас? Керенский? Труман? Я ведь тоже газеты читал. Никому не поверит. Вот, думали, Германия — образованная страна. Теперь будут думать, вот, Америка — тоже образованная страна. Не поверят. Царю поверят. И чтобы было сказано, вот в такой-то день в полдвенадцатого Советской власти больше нет. Кончено. Кончилась. Так вот, в полдвенадцатого, может, и товарищ Медведев станет петь “Боже, Царя Храни”. А вешать, вешать не нужно никого.

— И даже Бермана?

— И даже Бермана. Этот сам повесится. Все эти сами повесятся, куда им будет податься? Что у нас в России? Наваждение и больше ничего. Навели наваждение, и, вот, плутаем. Вот, Валерий Михайлович, тот, ясно, за “Боже, Царя храни”. А, может, и те пограничники, которых Валерий Михайлович, как рябков, перебил, те тоже за “Боже, Царя храни”. А что получилось? Призвали парнишек, в строй поставили, приказали, что делать? А мне, что было делать?

— Я всё-таки ещё раз спрошу, вот так, как думаете вы, господин Потапыч, много ли людей в России думают так же, как вы?

— Я, гражданин американец, никакой всенародной переписи не производил. А глаза у меня есть. И народу я видел уйму. Всякого народу. Народу в России много. Разные люди есть. А как припомню, всё-таки полагаю, что вроде меня — процентов, так, под сто.

— Вот это здорово, — заорал Еремей Павлович, — ай да Потапыч, а я-то думал, дура Дунька, нашла в кого втемяшиться! А это совсем здорово. Винтовки и чтобы от царя! И тогда Советской власти крышка враз. Ай да Потапыч! Дай лапу!

Потапыч протянул через стол свою мясистую руку и сейчас же взвыл:

— Пусти, чёрт таежный, пальцы переломаешь!

— Это я от души, — извинился Еремей Павлович, — очень здорово вот ты сказал, царя и винтовки. Нам без царя, — продолжал Еремей Павлович, обращаясь к мистеру Бислею, — никакого ходу нет, не одна, так другая нечисть на шею сядет. А с царем мы тысячу лет жили.

— Это мне мало понятно, — сказал Бислей. — Но, если царя нет?

— Если нет — выдумайте, самозванца найдите...

— Не нужно самозванца, — пояснил Валерий Михайлович, — некоторые великие князья спаслись заграницу...

— Это, Валерий Михайлович, в самом деле?—недоверчиво спросила Дарья Андреевна, до сих пор предпочитавшая не вмешиваться в мужской разговор.

— В самом деле.

Дарья Андреевна перекрестилась.

— Ну, тогда, может быть, Бог нас ещё спасёт...

Потапыч воспользовался перерывом для новой стопки.

— Ну, вот, — сказал он очень медленно, — ну, вот, если есть, так о чём же разговор? Двадцать миллионов винтовок, стоить будет пустяки, и чтобы от царя. И чтобы было сказано: в полдвенадцатого. И чтобы всякий, кто после полдвенадцатого еще шебаршить будет, тогда уж пусть на себя пеняет. Тогда, может быть, и Медведев уже в одиннадцать часов переменится. Так сказать, досрочное выполнение и перевыполнение. Побоится опоздать.

— А если без царя? — спросил мистер Бислей.

— Ничего не выйдет, — подтвердил Еремей Павлович, — всё уж мы перепробовали: и Керенского, и Колчака, и Ленина, и Троцкого, хватит. Опять атаманщина пойдет. Мужик, тот пахать станет, а атаманы снова грабить начнут, хватит. Такие Стёпки Разины пойдут, что упаси Господи.

Лицо мистера Бислея выражало некоторое недоумение.

— Ведь, вот, живем мы в Америке без царя...

— Так это в Америке, а это в России, — сказал Еремей Павлович. — А чем у вас в Америке кончится, так это ещё тоже неизвестно. Америка нам не указ. А мы с царями тысячу лет прожили и ещё десять тысяч лет проживём. Что у вас там в Америке, это мне вовсе неизвестно, а тут, в России, нам без царя невозможно никак, это я доподлинно знаю. Да чего уж там, вот сколько лет мыкаемся. Да вы любого сойота спросите, так и он вам то же самое скажет.

— План нашего Потапыча, — сказал Валерий Михайлович, — идеальный план. В нём есть только один недостаток — он невыполним.

— То есть, это почему же? — удивился Потапыч. — Наши советские газеты, я знаю, врут, да не на все сто процентов. Сколько денег Америка уже убухала, а винтовки будут стоить совсем пустяки.

— Не в том дело, Потапыч, дело в том, что если американцам о царе говорить, то они просто глаза вытаращат.

— Совершенно верно, — подтвердил мистер Бислей.

Потапыч развёл руками и грузно сел на свой стул.

— Тогда дело и вовсе дрянь, может быть. И для нас дрянь, и для Америки дрянь. Потому, что, если уж у нас до кулаков дойдёт, то кулаки у нас покрепче, вот, немцы на что уж крепкий народ, что и говорить, сам с ними воевал, ну и что? Берлин брал. А теперь, даже с заимки драпать приходится. Потом Америку заберём, а сами в тундру зароемся. Тоже, удовольствие будет...

— Не так всё это страшно, — сказал Валерий Михайлович. — И Америки мы брать не станем и в тундру зарываться не будем. Вот, будет война и нам нужно будет не Берлин, а Москву брать, второй раз на Берлин вы, Потапыч, не пойдёте.

— Я то не пойду, а другие...

— Другие тоже не пойдут. Но это дело не завтрашнее. Сейчас нам нужно вырвать вот эту бомбу из советских рук.

— Это обязательно, — сказал Еремей Павлович.

— Совсем обязательно, — подтвердил Потапыч. — Ежели бомба будет у Сталина, тогда только и остаётся пойти в лес и повеситься.

— Вот в том то и дело. А для того, чтобы вырвать бомбу из Сталинских рук, мне, Еремей Павлович, нужен ваш Федя.

— Федя? — изумился Еремей Павлович, — да у него молоко на губах не обсохло.

— О молоке и о Феде давайте поговорим завтра.

— Да, лучше завтра, — согласился мистер Бислей. — Я всё-таки очень, очень устал...

Заместитель товарища Медведева на посту чекистского диктатора Средней Сибири, товарищ Меснис, был пожилым латышом, пробившимся на этот пост своим собственным горбом, старый службист, не слишком обуянный жаждой власти и чинов, совершенно равнодушный к какой бы то ни было партийной догме и предпочитавший ни с кем не ссориться и не брать на себя никакой ответственности. Так сказать, тот же майор Иванов, только достигший предельной для данного сорта людей ступеньки. Сейчас, когда Берман и Медведев временно выбыли из строя, товарищ Меснис оказался в состоянии полного душевного одиночества. Сейчас ответственность автоматически падала на него. Военное положение, которое объявил товарищ Берман, было совершенно понятно, это старая система массовой репрессии, при которой не было речи ни о вине, ни о невиновности, репрессии, которая террором и страхом должна компенсировать очередное поражение власти. Но приказ прекратить поиски Светлова? Конечно, поиски в данном направлении были уже безнадёжны, но принцип репрессии всё-таки оставался, нельзя же было оставить безнаказанным такое почти беспримерное происшествие, как побег Дубина и Паркера, как пожар дома №13, как взрыв аэродрома. По тем спискам, которые на всякий случай лежали в каждом отделе НКВД, было произведено несколько сот арестов, товарищ Меснис был совершенно убеждён, что никаких следов они не дадут, но страх наведут совершенно достаточный. Однако, дальнейшие шаги оставались неясными. Что-то нужно было предпринимать, но что именно?

Товарищ Меснис приказал разбудить заведующего шифровальным отделом и долгое время просидел у прямого провода в Москву. Но в Неёлове было уже под утро, в Москве была ещё ночь. Только после полудня товарищ Меснис получил краткий ответ: “Ждите прибытия генерала Буланина”.

Этот ответ внёс полное успокоение в смятённую душу товарища Месниса. Он ещё раз осмотрел ещё дымившиеся развалины части дома №13 и ещё раз выслушал полуизвинение начальника пожарной команды: люди, де, боятся ещё одного взрыва, и, вот, поэтому тушение пожара так затянулось. Товарищ Меснис сделал вид, что верит этому объяснению, но он знал, что тушить дом №13 никому не было никакой охоты, да и он сам не стал бы из кожи лезть вон. Во всяком случае, пожар был потушен, кое-что ещё дымилось, вокруг стояла усиленная стража, и запасные сотрудники соответствующих отделов ещё рылись в дымящихся развалинах, делая вид, что они что-то стараются разыскать и спасти. Товарищ Меснис знал тоже и то, что даже гибель ведомственных материалов этих сотрудников не интересует вовсе, но никаких дальнейших философских выводов из этого знания не сделал.

На аэродроме, куда поехал товарищ Меснис, картина была ещё более простой, там, вообще, ничего не осталось. Ямы от взрывов, обожжённые и изуродованные скелеты самолётов, развалины караулки, из которых команда пограничников и санитары извлекали обожжённые трупы. В лесу, неподалеку от аэродрома, был найден связанный и почти бесчувственный красноармеец. От него нельзя было добиться ничего, стоял, де, на часах, потом прыгнуло что-то вроде медведя, а больше не помнит ничего. Немного нового внёс и шофёр, который оказался около остатков аэродрома. Его показания были очень просты, тоже что-то вроде медведя, схватили, связали, по дороге у самого аэродрома выбросили вон, он кое-как развязался, и, вот, пришёл сюда, идти почти не может, рука почти исковеркана, ноги были перекручены верёвкой, вот, посмотрите, на ногах, действительно были ссадины. Тов. Меснис хорошо понимал, что если этот Дубин мог выломать решётку на окне дома №13, то с человеком этот Дубин мог обращаться, как с куском сырого теста. Так что и тут — ничего нового. Товарищ Меснис поехал домой на свою холостую и пустую квартиру, выпил полбутылки водки и лёг спать.

Генерал Буланин, вопреки своему чину, оказался совершенно штатским человеком, без мундира, погон, орденов и всего такого. По внешности он очень походил на Чеховского интеллигента из старинного дворянского гнезда. Был одет тщательно и даже изысканно. И костюм, и галстук были явно заграничного происхождения, вероятно, немецкого. Его профиль указывал на”породу”, и в учреждении говорили, что генерал Буланин происходит от Рюриковичей. Но спереди это было лицо дегенерата — ассиметричный подбородок и нос, отчего генерал Буланин предпочитал смотреть на своего собеседника в три четверти, если и не совсем боком. И в глазах его от времени до времени появлялось выражение то ли презрения ко всему окружающему, то ли озлобленности, то ли, может быть, безумия. Говорили, что он долгое время был в эмиграции. Знали, что его и Бермана разделяет лютая ненависть, но это было обычным явлением в данном учреждении. На вид ему было лет под шестьдесят. Был у него высокий и узкий лоб, давно поседевшая, но всё-таки холёная бородка, и на носу — пенсне на тесёмке, образца прошлого века. Пенсне и тесёмка казались вызовом всей современности, демонстрацией остатков девятнадцатого века всем достижениям двадцатого. Говорил он медленно, спокойно, с какими-то барственными нотками, от которых Медведев приходил в состояние, близкое к бешенству.

Прибыв на самолёте в Неёлово, генерал Буланин прежде всего вызвал к себе товарища Месниса. Беседа происходила в одной из уцелевших частей дома №13, и чад пожарища ещё висел в воздухе комнаты. Генерал Буланин очень изысканным жестом пригласил товарища Месниса сесть, но руки ему не подал. Товарищ Меснис испытал некоторый прилив Медведевских чувств, вот, аристократ, сукин сын, барина из себя корчит.

— Ну-с, — сказал генерал Буланин, — вы, я надеюсь, объясните мне, что, собственно, у вас произошло?

Товарищ Меснис по возможности кратко и обстоятельно передал всю фактическую сторону событий этой достопамятной ночи и от всяких иных объяснений уклонился:

— Разрешите доложить, что я не знаю, как товарищ Медведев, но лично я — абсолютно не в курсе данного производства.

— Это, конечно, я знаю, — спокойно сказал генерал Буланин. — Полагаете ли вы, однако, что побег арестованного находится или может находиться в какой-либо связи с какой бы то ни было местной организацией?

Вопрос о “местной организации” был для товарища Месниса, как и для Медведева, ножом в сердце, наличие этой организации было бы непосредственным служебным упущением Средне-Сибирского отдела.

— Организация? — товарищ Меснис недоумённо пожал плечами. — Если она и существует, то только, как филиал какой то центральной. Вы сами, товарищ Буланин, знаете, до происшествия вот с этим самым Светловым у нас в отделе всё было спокойно. Что же касается побега арестованного, то предварительное обследование показало, что ни о какой организации и речи быть не может.

— Почему это?

— Разрешите доложить. Арестованный доставлен в верхнюю комендатуру. Это человек, действительно, Геркулесовой силы. Он рвёт на себе наручники и в темноте, заметьте, в темноте, бьёт дубовой скамейкой налево и направо. Если бы в комендатуре и находился какой- нибудь член организации, как арестованному было бы это установить? Дальше, арестованный выбегает в коридор. Куда ему деваться? В первую же попавшуюся открытую дверь следовательских кабинетов. Он ударом кулака убивает вышедшего в коридор следователя, выламывает решётку, подхватывает с собой вызванного на допрос американского шпиона, оба заводят автомобиль, проламывают им решётку ворот. Нет, для теории организации нет никаких оснований!

— Ну, а Лысково и прочее в этом роде?

— Об этом я положительно не информирован.

— А как сейчас положение товарищей Бермана и Медведева?

— Как я полагаю, с товарищем Медведевым можно установить контакт. У товарища же Бермана, кажется, сотрясение мозга...

Генерал Буланин снял своё пенсне и близорукими глазами посмотрел на товарища Месниса, стараясь, впрочем, смотреть несколько искоса.

— Тэкс... Ну что ж, проводите меня к товарищу Медведеву.

Товарищ Медведев лежал на койке с загипсованной и подвязанной на кронштейн рукой. Его жирное лицо как-то пожелтело и осунулось. Физическая боль в раздробленной руке доставляла ему сравнительно небольшое беспокойство. Гораздо хуже был тот факт, что Берман приказал прекратить дальнейшее преследование Светлова и его сообщников, что призрак “организации” с каждым происшествием вырисовывается всё яснее и яснее, и что его, Медведева, служебное положение принимает очень шаткий характер, а товарищ Медведев достаточно точно знал, чем пахнет провал такого служебного положения, какое занимал он. Малейшее колебание — и сразу вцепятся все. И тогда? Тогда можно рассчитывать на самое худшее.

Товарищ Меснис из простой служебной корректности уже доложил ему о предстоящем приезде генерала Буланина. И если товарищ Медведев не питал никаких симпатий к товарищу Берману, то его отношение к генералу Буланину было ещё более сложным — какой-то бывший чуть ли не белогвардеец, аристократ, смотрит свысока... Встречи с генералом Буланиным товарищ Медведев ждал ещё с меньшим удовольствием, чем встречи с товарищем Берманом.

Товарищ Меснис раскрыл дверь комнаты, в которой лежал товарищ Медведев, и пропустил генерала Буланина вперёд. Войдя в комнату, генерал Буланин осмотрел её как-то искоса и так же искоса посмотрел на Медведева. Того передернуло, вот, сволочь, даже и смотреть прямо не хочет... Буланин как будто искал глазами стула, но не сделал ни одного движения, чтобы пододвинуть его к кровати. Товарищ Меснис уловил этот ищущий взгляд и не без служебной почтительности поставил стул у кровати. Настроения товарища Месниса приблизительно соответсвовали Медведевским. С той только разницей, что товарищ Меснис ясно понимал закономерность этого”Рюриковича” в стенах дома №13: нужно было сопоставлять людей, питающих друг к другу максимальную антипатию. И так как местные советские источники всех этих антипатий были по необходимости ограничены, то, вот, в чисто советскую среду всажен этот бывший белогвардеец, который как-то продал своих и который на какие бы то ни было симпатии в этой среде не имел никаких шансов. Говорили, кроме того, что он — бывший дипломат, знает иностранные языки и что он, в частности, получил от Вождя задание навести на данное ведомство хоть какой нибудь внешний лоск.

“Вот... заноза,” — подумал товарищ Меснис и предпочёл при дальнейшем разговоре не присутствовать.

— Разрешите отлучиться, товарищ Буланин?

— Пожалуйста.

Генерал Буланин сел на стул у кровати и так же искоса осмотрел Медведева ещё раз.

— Сильно ранены?

— Не в первый раз, товарищ Буланин, на советской службе имел уже семь ранений, это восьмое...

Генерал Буланин чуть-чуть поджал губы, он не имел ни одного ранения, a ссылка Медведева на его личные заслуги перед властью была в данный момент несколько бестактной.

— Я знавал одного прапорщика, — сухо ответил он. — Тот имел восемнадцать. Однако, дальше прапорщика он всё-таки не пошёл. Но сейчас вы в состоянии вести деловой разговор?

— Сколько вам будет угодно. — Медведев хотел ответить, что прапорщик-то, вероятно, был белогвардейский, и что в Советской Армии ранения расцениваются иначе, но не ответил. — Я к вашим услугам, — сказал он, по мере возможности, великосветски.

— Так вот, товарищ Медведев. Всякое из происшествий, случившихся здесь за последнее время, взятое в отдельности, вы понимаете, взятое в отдельности, может быть объяснено, скажем, случайностью. Но как вы объясняете себе их, взятых вместе?

— У меня есть только одно удовлетворительное объяснение — вместе с этим Светловым, или немного перед ним, сюда, в наш отдел, прибыл летучий отряд.

— Какой летучий отряд?

— Какая-то группа, которой до приезда Светлова у нас здесь не было. Если бы была, она чем-то дала бы о себе знать.

Генерал Буланин снял пенсне и посмотрел куда-то в угол комнаты.

— Тэ-экс... Так что, вы полагаете, что, например, товарищ Жучкин, начальник охраны на станции Лысково, он тоже прибыл совместно со Светловым?

— Разрешите доложить, этот самый Жучкин, как сейчас установлено, ограбил Лысковский кооператив. Я очень сильно сомневаюсь в том, что в программу атомного заговора входило бы также и ограбление кооперативов.

— А вовлечение конного отряда в засаду?

— Жучкин, вероятно, спасся случайно, знал, что его призовут к ответственности, ограбил кооператив и скрылся.

— И скрылся как раз на заимку своего тестя. Согласитесь, что это как- то не совсем укладывается в теорию летучего отряда.

— Я уже докладывал товарищу Берману, обо всём этом деле мы не имели никакого понятия. Я лично просматривал в картотеке личную папку этого Светлова, там, собственно, ничего. Позвольте сказать совершенно откровенно, я тут совсем с толку сбился, а что бы вы ни говорили о моих ранениях, служебный опыт у меня всё-таки есть.

— Не спорю, не спорю, мне только хотелось бы знать вашу точку зрения.

— Даже и точки зрения нет. Вот, например, товарищ Берман приказал прекратить дальнейшие розыски. Само собой разумеется, что у товарища Бермана есть для этого достаточно веские основания. Но только я о них и понятия не имею. Если, конечно, не говорить, что у человека сотрясение мозга. Товарищ Берман вёл всё дело лично сам. Нам, по крайней мере, этого Дубина удалось захватить, кто ж его знал, что так выйдет?!

— Так что этого Дубина вы захватили не по распоряжению товарища Бермана?

— Никак нет.

Генерал Буланин надел своё пенсне и посмотрел на Медведева en face.

— Так сказать, работа по двум линиям? — иронически опросил он.

— Мы работаем по нашей линии, — слегка раздражённо ответил Медведев. — Впрочем, арест этого Дубина был произведён в порядке личной инициативы одного из наших работников, он, кстати, ранен пулей в живот.

Генерал Буланин снова надел своё пенсне.

— А что эта жена, или вдова, Гололобова, что ли, кажется, Серафима Павловна?

— Дура, — просто отрезал Медведев.

Генерал Буланин вопросительно поднял брови.

— В этом можно сомневаться. Если товарищ Берман нашёл нужным иметь с ней какое-то дело, то, очевидно, что качества этой Гололобовой не исчерпываются только глупостью...

— Можно предполагать, что товарищ Берман хотел ознакомиться с положением в Лыскове, так сказать, по первоисточнику.

— А что вы знаете о положении в Лыскове?

Товарищ Медведев хотел было пожать плечами, но вовремя удержался — левая рука была в гипсе.

— Полагаю, товарищ Буланин, решительно то же, что и вы. О Лыскове у нас до этого происшествия не было, вообще, никаких данных, всё было совершенно спокойно. А о происшествии в центр было доложено во всех подробностях.

— Что вы предприняли бы сейчас, если бы не было распоряжений товарища Бермана?

— На это трудно ответить, не имея данных. А данных, повторяю ещё раз, наш отдел не имел никаких. Я бы, конечно, послал бы парашютистов на эту таинственную заимку.

— Там, я думаю, никого уже нет.

— Вероятно. Но какие-то следы мы могли бы, может быть, найти, вот нашла же эта дура телефонный провод.

— Телефонный провод, дорогой товарищ Медведев, указывает на существование организации. В этом, мне кажется, не может быть никакого сомнения.

Товарищ Медведев понимал, сомнений оставалось очень мало. Но если существует организация, то вина за её существование падает главным образом на него, Медведева. И тут, вот этот дурацкий перелом руки... Берман убеждён в существовании организации, в том же убеждён и генерал Буланин. От этого убеждения только один шаг к обвинению в том, что он, Медведев, как-то прикрывал организацию, или, по крайней мере, проявил недостаточную служебную бдительность. Теперь Буланин, а через некоторое время и Берман, вцепятся в него, Медведева, с двух сторон. Товарищ Медведев решил пойти на риск.

— Видите ли, товарищ Буланин, у меня есть достаточно оснований предполагать, что товарищ Берман находится в какой-то связи вот с этим самым Светловым. — Тон товарища Медведева был сух и деловит.

Генерал Буланин снял своё пенсне и уставился в товарища Медведева почти в упор.

— Связь? У Бермана со Светловым? Какие у вас есть основания?

Товарищ Медведев продолжал всё так же сухо и деловито:

— Товарищ Берман во главе достаточно сильного конвоя отправился обследовать этот перевал. Они там снова наткнулись на какую-то засаду, впрочем, вы об этом уже информированы. После товарища Бермана туда же отправился и я, с целью усилить охрану перевала, хотя он, собственно, находится вне территории Союза, но это неважно. Там я совершенно случайно установил тот факт, что товарищ Берман сидел и разговаривал с этим Светловым. Минут, вероятно, десять — двадцать.

Генерал Буланин повертел в воздухе своим пенсне. На его высоком и узком лбу вырисовывались глубокие морщины.

— Позвольте вас спросить, как вы это могли установить?

— Будьте добры, товарищ Буланин, вот тут, в ящике ночного столика, мой портсигар, мне трудно шевелиться.

Генерал Буланин встал и достал из ящика Медведевский портсигар.

— Будьте добры, откройте его, мне одной рукой трудно.

Генерал Буланин открыл портсигар.

— Вот здесь окурки, которые я подобрал на месте этой беседы. Часть их — от папирос товарища Бермана, таких больше, кажется, нет ни у кого. Остальные — от папирос этого самого Светлова. Такого табаку здесь в Сибири тоже нет. И, кроме того, этот обрывок записки написан именно Светловым, я сравнивал почерк по его личной папке. Обрывок я нашёл почти там же. Выводы мне совершенно неясны.

Генерал Буланин снова надел своё пенсне и тщательно осмотрел и окурки, и обрывок.

— Тэ-э-эк-с... Вы, конечно, товарищ Медведев, понимаете, что может значить ваше заявление. Или ваше открытие.

— Я, приблизительно, понимаю. Но, как я полагаю, в отношении этих окурков и этого обрывка сомнений быть не может. Место беседы находилось шагах в ста от самолёта, у которого сидел товарищ Берман. Светлов был не один, по-видимому, с ним был этот Геркулес, но он лежал, вероятно, с винтовкой, шагах в тридцати от места беседы. У самолёта товарищ Берман сидел совершенно один, я это установил путём конфиденциального и косвенного опроса команды. Полагаю, что в этом факте не может быть никаких сомнений, но объяснений у меня нет никаких.

— Вы вполне уверены, что это почерк Светлова?

— Вполне. Повторяю, я специально проверял по его личной папке. Да и, вообще, такой почерк не так уж часто встречается.

Генерал Буланин закрыл портсигар и откинулся на спинку стула.

— Т-э-экс... Товарищ Берман, конечно, не в курсе ваших... изысканий?

— Нет, не в курсе.

Генерал Буланин посмотрел на товарища Медведева понимающим взором.

— Вы, конечно, понимаете мое положение, — продолжал товарищ Медведев. За отдел отвечаю я. В отделе то ли организация, то ли, чёрт его знает, что. Никакой активности этой организации, если она и в самом деле существует, мы до сих пор не замечали. Информации из центра обо всём этом деле мы, практически, не имели никакой, да и сейчас, собственно, тоже не имеем. Лично я не знал даже и о том, что этот самый Светлов направляется сюда из Москвы, если бы я это знал, мы могли бы встретить его совершенно иначе. Всё-таки, я на этой работе больше двадцати лет, кое-что понимаю...

Генерал Буланин не отвечал ничего и только шевелил морщинами на лбу.

— Дело получается совсем дрянь, — продолжал товарищ Медведев, но уже не столь сухим тоном. — Едет этот Светлов. По дороге ликвидирует двух или даже трёх филеров. Высаживается в Лыскове, почему, в самом деле, в Лыскове? Истребляет целый конный взвод, не мог же он один это сделать? Исчезает начальник железнодорожной охраны. Кто-то грабит кооператив, имейте ввиду, что участие в этом грабеже Жучкина или только Жучкина, ещё вполне не установлено. Очень вероятно и так, Жучкин сбежал и кто-то ограбил кооператив, чтобы свалить вину на сбежавшего. Потом совершенно непонятное происшествие на мосту. Потом вот этот перевал. И всё это на моей территории. Я отвечаю, а информации у меня нет никакой. И вот, этот разговор со Светловым. Кто его знает, был, вот, во Франции такой министр полиции, забыл, как его...

— Фуше, — любезно подсказал генерал Буланин.

— Ну, да, Фуше, так чёрт его знает. Вот была же история с Ягодой. А кто бы мог подумать?

— Так что вы предполагаете, что товарищ Берман собирается идти то- ли по путям Фуше, то ли по путям Ягоды?

— Я, товарищ Буланин, — сказал Медведев несколько раздражённым тоном, — не предполагаю решительно ничего. Чёрт его знает! Вот вы говорите, организация. И товарищ Берман говорит, организация. Да ещё и какая — научная и атомная. А я сижу тут, как дурак. Поймал всё-таки этого бродягу, и тот сквозь пальцы выскользнул. Потом поймал этого Дубина, ну, Дубин, тот, конечно, обошёлся и без организации. Теперь эта беседа, посмотрите на окурки и записку ещё раз ...

— Нет, спасибо, если они, действительно, аутентичны, то это кое-что может значить.

— Что значит “если”? Что ж, выдумал я всё это? Откуда мне было взять Светловскую записку...

— Вот всяком случае, — сказал генерал Буланин, — эту таинственную заимку нужно всё-таки прощупать.

— По моему, совершенно ясно. Только самолётов у нас нет, армейских на такие дела, знаете, пускать не следует...

— Но могут быть армейские самолёты и наши пограничники, это вопрос чисто технический. Но только, я думаю, что в тот момент, когда мы начнём посадку команд на самолёты, эта организация, или как её там, будет об этом знать. А, может быть, и на заимку дадут знать, радиосвязь у них налажена хорошо.

— Ну, вот, — ещё более раздражённым тоном сказал Медведев, — вы говорите, радиосвязь, а я об этой радиосвязи ни тютельки не знал. Если радиосвязь, тогда многое понятно, вот, хотя бы на мосту, дали знать, кому следует, устроили засаду. Если бы я об этой радиосвязи знал, то в засаду попали бы эти голубчики. Согласитесь сами, всё это несколько странно.

Генерал Буланин снова снял пенсне и посмотрел куда-то в угол комнаты.

— Н-да... Конечно... Предположения могут быть разными. Например, жена этого Светлова, как вы знаете, находится в изоляторе. Может быть, между Берманом и Светловым шёл какой-то торг? Такая возможность тоже, ведь, не исключена?

— Думаю, что перевал — самое неподходящее место для такого торга. Это одно. И, второе, как, собственно говоря, могли они там встретиться? Тоже по радио договорились? Светлов исчез в тайге, как иголка в стоге сена, и вдруг он оказывается как-то связанным и с этим бродягой, и с Дубиным, и даже с Берманом. Предположения, конечно, могут быть разными...

Генерал Буланин снова собрал все свои морщины. Медведев смотрел на него уже с несколько меньшим чувством ненависти, нет, с этим дядей можно разговаривать, он всё равно чужак. Как-то купленный чужак и в партии, и в ведомстве. Ни на какой риск он не пойдёт и будет доволен, если Берман его не съест. Положиться, конечно, нельзя, а разговаривать можно.

— Тэк-с, — ещё раз сказал генерал Буланин. Вынул из кармана чистенький батистовый носовой платок и стал протирать им стёкла своего пенсне. — Тэк-с. Я попытаюсь всё-таки поговорить и с товарищем Берманом и с этой, как вы её называете, дурой. Полагаю, однако, что заимку нужно проверить и осветить, что-то там можно будет, вероятно, установить. Мне очень жаль, но я не уполномочен передать вам все подробности этого атомного заговора. Сегодня я поговорю с Москвой... Заимку нужно осветить. Но, организация, или не организация, операция должна быть предпринята не отсюда; здесь, в Неёлове, какие-то опорные точки у С